Оксана Демченко 
Паутина удачи

Оксана Демченко
Паутина удачи

Памяти моей бабушки Нины, самой рыжей, неугомонной, ревнивой и красивой женщины на весь ремпоезд. Ее поездка на подножке вагона зимой, без билета, денег и документов – это не вымысел, это как раз правда, преуменьшенная в книге и по холодам, и по уровню опасности

Любое сходство названий и имен в книге и в реальности всего лишь указывает на параллельность миров, в которых высшие силы играют в одну игру на похожих картах – географических, политических и прочих.

Глава 1
Свет и тьма удачи

Если умозрительно представить себе, что существует некий механизм, сшивающий из кроя замыслов готовое платье свершений, то удача есть смазка его. А неудача – ржавчина, поражающая сочленения и рабочие узлы… Исправность механизма отнюдь не густотою смазки определяется, а только тщанием и талантом мастера, создавшего механизм и поддерживающего его работу. Человек есть мастер. Отсюда следует неукоснительно: без усердного и неустанного труда любые надежды пусты…
Профессор Дорфуртского университета
Иоганн фон Нардлих

Стужа с хрустом чеканила узор ночи на серебряном блюде снега, укрывшего, кажется, весь мир. Там, за тонкими, в одну доску, стенками вагона она трудилась, подсвечивая себе щербатым фонарем луны. Насвистывала однообразную ноющую ноту, шлифуя мелкозернистой поземкой серебро сугробов. Ухнуло еще одно дерево, не вписавшееся в узор. Ствол дал длинную трещину. Не наполнится теперь такой – разбитый – соками по весне, не очнется от ледяного сна. Еще бы! Зимние ночи длинны, запасы в снеговых тучах безмерны. На много дней пути вокруг нет более пути… Значит, такова воля Вдовы. А разве с ней спорят?
Береника надела варежку, одним ловким движением повернула малиновую от жара задвижку, устроила в печурке очередную восьмушку поленца и закрыла дверцу. Ткань прихватки не потемнела, даже не стала по‑настоящему горячей. Зато багрянец огня на миг выплеснулся наружу, своим сиянием ярко осветил весь закут вагона, отведенный на семью. И оттого показалось, что стало теплее. Доски заиндевелой внешней стенки порозовели, фальшиво обещая надежную защиту от мороза. Только неправда это. Ну как им справиться – каждая толщиной в два пальца, не более. Да и щели стыков, сколько их паклей ни забивай, вон они, отмечены плотной шубой инея.
На миг звуки зимы стали отчетливы, прорвавшийся в щель приоткрытой двери холод пузырем надул шторку, выстуживая вагон, заныл по щелям, радуясь возможности отнять у людей их последнее достояние – живое тепло.
– Некстати бросила, эдак и дров не напастись, – проворчал дед Корней. Мрачно вздохнул, шаря трясущейся рукой в кисете. Словно в нем, пустом уже десять дней, вдруг да возник сам собою табак. – Опять же неловко задвижку поддела и неспоро.
Его сухое, старое лицо исказилось обидой. Мол, учи не учи, а где ей, девчонке, важное понять? Опять же кисет и правда пуст – нежданное чудо, последняя понюшка табака, не украсило вечер…
– Угодить вам, батюшка, больно уж мудрено, – хмыкнул отчим, успевший стряхнуть снег с одежды. Прошел через весь закут, бросил на лежанку вывернутый тулуп, прямо у ледяной внешней стенки, и рухнул на него сверху, подмигнув девочке.
– Уж каков есть, – вяло и без азарта уперся дед Корней. – А послушать меня и тебе не грех. Тоже мне Король… И кто тебя, неуча, старшим обходчиком поставил?
– Разумный человек, – хохотнул Король и еще раз подмигнул Беренике. – Неперечливый. Я со светлой удачей не в ладах, это всем ведомо. А вот темную могу на чужие головы наслать. Хотя бы в виде синяков. Крупных таких, убедительных.
Глаза у отчима были темные и, как обычно, прищуренные. Не понять, чего в них больше, веселья или колючей внимательности. Большинство обитателей ремонтного поезда и не стремилось угадать. Во‑первых, темная удача Королю действительно открыта. Ее еще зовут ночной. Любой вор или иной лихой человек уповает на нее, затевая свой разбой. Одни фартом зовут, вторые куражом. Третьи лихостью. А что она такое на самом деле – никому не ведомо. Кроме, пожалуй, Вдовы. Так разве у нее спросишь? Во‑вторых, в ремпоезде свои законы. Вопросы – они никому здесь не нужны и всегда лишние. Откуда пришел, сам или по суду, чем прежде занимался…
Зачем знать то, что утратило право на жизнь, как охнувшее под ударом стужи дерево? Прошлое обрезано темными стальными нитями рельсов. Оно осталось там, вне паутины дорог. Навсегда. Многие, попадая в ремонтный поезд, на время словно бы сходили с ума, метались в бреду, болели. А затем забывали прежнюю жизнь целиком. Такие обитали в задних, самых плохоньких вагонах. Погасшие и пустые, безропотно таскающие тяжести и исполняющие простую работу. В задних вагонах и отдельных закутов нет, там нары в два яруса, разгороженные тонкими дерюгами. И разговоров вечерами там не ведут, поскольку разговаривать некому и не с кем…
– Рена, ты что, стужи испугалась? – Король приметил ссутуленную спину падчерицы. – Иди сюда, сядь. Пусть Саня подкладывает дрова, он уже большой и прекрасно справится. Нелепая у тебя манера работать без остановки. – Темные глаза сошлись в едва различимые щели. – Будь моя воля, я бы, наоборот, отдохнул. Ох, смутно помню и где, и как… А только все зря, сам виноват. Разве с Вдовой можно договор заключать? По глупости казалось, деньгами оплачу… А может, мнится мне все, иначе дело было? Темна моя память.
Корней, едва разобрав прозвище правительницы Диваны – Вдова, охнул и сотворил охранный жест. Буркнул:
– И точно дурень, – и плотнее запахнул линялую телогрейку.
Саня, родной сын Короля, тотчас устроился у печурки. Ему неполных восемь, но со взрослым делом экономного поддержания тепла он справляется прекрасно. Дед вздохнул, перебрался, кряхтя, на низкую скамеечку и стал присматривать за усердием мальчика. Береника закончила резать холодное сало, толстое, аппетитное и восхитительно розоватое. Ссыпала длинные узкие ломтики на тарелку, нагрузила туда же хлеб, ловко поймала в бадейке маринованный огурчик, добавила и его. Села возле отчима, держа тарелку в руках.
Пять лет она в поезде. И все эти годы удивляется, как ей могло выпасть такое немыслимое везение – оказаться в семье Короля? С полным правом называть его папой и знать, что тебя считают родной, берегут и любят… Такой же зимой, лютой и темной, нашли ее на путях. Никому на всем свете не нужную, замерзшую и уже почти столь же мертвую, как порванные стужей деревья. Ночью нашли, когда миром правит темная удача, злая и хищная. Если бы не Король, ей и досталась бы добыча. Невеликая – что за польза и интерес заморозить до смертного сна девчонку лет восьми? А только разве темной удаче есть до того дело?
От прошлого уцелели лишь смутные сны. Жизнь началась заново в тепле вот этого закута, под ругань обморозившего щеку Короля, подобравшего, как пояснили позже, во время обхода и дотащившего малышку сюда, в живое тепло. Да еще и объявившего дочкой. А разве с ним хоть кто‑то станет спорить? Вдова далеко, а он – весь здесь. Со своим колючим прищуром и оставшимся от неведомого прошлого широким засапожным ножом. Да вдобавок с ухватками бойца, не знакомыми никому и страшными своей неодолимостью.
– Вкусное сало, – похвалил Король. – Где добыла?
– На прошлой стоянке, – потупилась Береника, радуясь, что угодила, и опасаясь дальнейших расспросов. – Ты не сердись, пап. В Заводях это было.
– Опять, как в том году, просили счастливый костыль в шпале указать? – задумчиво предположил Король. – И ты указала.
– Говорю же, не сердись. В первый попавшийся ткнула, самой стыдно. Но только у них была своя дорожница, вроде бы опытная. Она сказала, что годится, велела заплатить.
– Малыш, больше так никогда не делай, – тихо и серьезно сказал отчим. – Два раза сошло. Третий может оказаться последним.
Береника молча виновато кивнула. Она и сама знала, что с дорожницами лучше не заговаривать. Торговые обозы через стальные рельсы они перетаскивают вопреки воле Вдовы, указавшей со всей мудростью правительницы каждому в стране его место. Родился меж двух радиальных нитей рельсов, ограниченных дугами круговых путей, – там и живи. Тихо живи, достойно и праведно. И минует тебя необходимость выбора, и не столкнешься с темной удачей. Правда, и со светлой, скорее всего, тоже. Все понятно и просто, пока беда сама не забредет на твой надел… А когда весь жилой клин земли меж двух нитей рельсов – да без урожая? Или зерно посевное замокло, или иная напасть? Наконец, просто захотелось чуток нарушить праведные устои, разбогатеть в обход жадных столичных сборщиков? Вот тогда и возникает караван. Он переваливает через рельсы, надеясь на удачу дорожницы, еще светлую и не иссякшую. И торгует тайком от власти, на чужой земле соседей, почти ничем не рискуя: вся темная удача, как утверждает молва, достанется той же дорожнице…
– Говорил я тебе: девчонка со странностью, – напомнил свои давние слова дед Корней. – А только если ты упрешься…
Старый обреченно махнул рукой и отвернулся к печурке. Вообще‑то деду Корнею пятьдесят семь. Ужасно много, так полагает Саня, а дед сердится на любимого внука: не нравится ему чувствовать себя стариком.
Король повозил полоску сала в горчице и с удовольствием прожевал.
– Не пойдет тебе это в зачет ни по темной удаче, ни по светлой, – внезапно хохотнул он. – У ворованного сладкий вкус, я его чую, сколько ни макаю в горчицу. Сало ты, Рена, считай, украла. Такое дело небыстро на учет к Вдове попадает. Мне ли не знать… Мамка‑то наша где?
– Третий вагон осматривает, болеют там, – сообщил Саня, весьма довольный своей осведомленностью.
– Да ты что? Ну все знает, вот ведь боевая баба! – оживился Король. Он снова прищурился, тихо шепнул Беренике: – Дед меня выдал?
Береника плотнее сжала губы. Подводить деда не хотелось, он ведь не со зла бормочет, просто удержу не знает. Хочет всех той правде научить, которую сам видит и полагает наиболее верной. Потому и не молчит: разве правильно, чтобы старший обходчик от жены по другим вагонам бегал? От его Ленки, от самой рыжей и красивой девки на весь поезд. Да что там поезд – целый свет.
– Не бубни и совесть ей не скобли зазря, – разозлился дед, не оборачиваясь, но твердо зная весь разговор. – Смотри, как бы второй раз удачу не упустить.
– Может, я тем и занят – спасаю ее, – весело предположил Король. – Вдова в верность не верит, а к ревности благосклонна. Ленка кому хочешь косы проредит, в ней я не сомневаюсь.
– Много ты про удачу знаешь, – отмахнулся дед. – Одно бахвальство. Королем назвался, словно имени нормального нет.
– Все мы хоть что‑то да забыли, когда нас к рельсам приковали, – задумчиво предположил отчим. – Прозвание свое ведаю, имя – нет. Могу описать дом, в котором жил в столице последние два года. Без запинки укажу весь список побрякушек, что собирался продать по осени. Кому вот только? Не иначе намеревался я обеспечить себе начало жизни в мире вне нашей Ликры, без темных и светлых удач и Вдовы, забывшей, где искать смерть.
– Хватит уже поминать ее, – вздрогнул дед Корней. – Время худое, темное.
Король беззаботно зевнул, попросил поставить чай и удержал Беренику за руку: не для нее дело. Дед возмутился, но оспаривать не стал. В конце концов, он сплетню пустил, ему и кряхтеть‑суетиться…
– Ты, Рена, стужи не бойся, – улыбнулся отчим. – И вообще, малыш, страх никогда не приносит пользы. Особенно ночной, бессознательный. Разве это плохо – не знать грядущего? По мне, так замечательно. В неизвестности и азарт, и радость, и вдохновение. Имени Вдовы тоже не бойся. Подумаешь, темная удача, светлая… Я не верю ни в одну, но сегодня за страх не ругаю: ты просто вспомнила, как болела тогда, в первую зиму.
– А почему ты меня спас? – задала свой давний невысказанный вопрос Береника. – И в дом взял?
– Потому что с моими решениями нельзя спорить, – прищурился Король. – Опасно для жизни. Вот я даже сам не спорю.
Береника рассмеялась, и тяжесть с души схлынула, словно открыли где‑то шлюз и выпустили воду, всю и окончательно. Король прикрыл глаза, зевнул. Снова глянул в потолок вагона – темный, едва различимый. Нахмурился, сказал куда серьезнее:
– Я установил для себя закон, дочь. Если душа чего‑то просит, не спорь с ней! Она у меня некапризна и редко решается высказывать пожелания. Я ей всего раз отказал. Не надо было лезть во дворец, ведь я это знал доподлинно! Но полез. И вот я здесь… – Отчим задумчиво изучил шрам на правой ладони. Темный широкий след ожога, заменивший линию жизни. – Ну и пусть! Никого рыжее и краше Ленки не видел и в столице, ты слышишь, дед?
– Слышу, – одобрил тот, проверяя чайник.
– Рена, сиди и тоже слушай. Я расскажу тебе сказку. Моя кормилица – а у меня была кормилица, это точно – любила ее повторять, я запомнил. История запрещенная, потому что рассказывает про те времена, когда не было еще ни рельсов, ни Вдовы.
Дед недовольно завозился, щепотью набирая заварку и нарочито шумно покашливая. Он опасался упоминать Вдову, а еще больше переживал, когда непутевый зять брался рассказывать запретное. Да еще при малых детях! А ну как вызнают да донесут? Король презрительно фыркнул, догадываясь о невысказанном. В его вагоне закуты просторные, всего‑то и живет тут четыре семьи – настоящая роскошь по меркам поезда. Люди подобрались толковые, достойные. Правда, Корней одного соседа кличет шулером, второго – вовсе душегубом, а третьего – пьянью распоследней… Но доносчиков в вагоне точно нет.
Береника убрала чистую миску и протиснулась в крошечную детскую, отгороженную плотной тканью от основной «комнаты». Король, вопреки общему мнению о его диком нраве и даже лютости на работе, детей никогда не обижал. Выделил для них лучшее место, подальше от холодной внешней стенки, поближе к печурке. На зиму утеплил пол войлочным ковриком, а поверх еще и толстой двойной ряднушкой. Да и одеяло – верблюжье, добротное, настоящая редкость.
Девочка забралась в постель и плотно свернулась, поджав ноги. Самое лучшее одеяло надо еще прогреть изнутри, пока что оно – настоящий лед! Король сел рядом, бросил сверху свой тяжеленный тулуп, помогая копить тепло.
– Саня до полуночи станет тепло беречь, потом тебя разбудит. Стужа сегодня лютая, нельзя прекращать топить.
– Конечно. Па, а вот скажи, удача и счастье – это ведь разное?
Король задумчиво приподнял бровь, улыбнулся. Поправил тулуп, глянул в стену, словно искал там окно.
– Умница ты у меня. Никто не задает таких странных вопросов, а мне порой хочется порассуждать, – признался отчим. – Иные считают это чудью, но не ты. Знаешь, малыш, на мой взгляд, ничего общего нет между счастьем и удачей. Удача – она как вспышка молнии, внезапна и непредсказуема. Порой и нужды в ней нет, а блеснет, покажется, усмехнется – и отвернется… Счастье иное, оно вроде пламени свечи. Домашнее, близкое, куда более важное. Случайности в нем меньше, его можно и нужно беречь от бед. Если ко мне примерить сказанное, то получится, что все правда! Удачу я знавал в столице. Был, можно сказать, ее любимчиком. Хоть имени своего и не помню, а родился точно в хорошей семье, достойной и богатой. Образование мне пытались дать, в маги определить. И позже, когда я вроде бы, как мне кажется, из дома ушел, тоже не знал невезения. А вот попал сюда, во дворце на черненую половицу наступив…
– Значит, правда, что Вдова умеет управлять везением? – охнула Береника.
– Скорее невезением, – скривился Король. – Сложная тема, я потом тебе поподробнее расскажу обо всем, что знаю. Так вот… Удача моя иссякла, я потерял имя, деньги, друзей‑приятелей, дом, привычную жизнь – да все, что имел! Однако теперь я по‑своему счастлив. У меня есть Лена, Саня, ты. Даже дед Корней – он тоже часть моего нынешнего душевного покоя… Слушай обещанную историю. Пожалуй, скорее сказку. Давно это было, и насколько вообще соответствует истине, неведомо ни мне, ни кому‑либо еще.
Король сел поудобнее, прикрыл глаза и стал говорить. Была у него такая странная манера: вспоминая давнее, из прежней жизни, сосредоточенно горбиться, плотно смыкать веки и выталкивать подзабытое странными фразами, включающими незнакомые, нехарактерные для его обычной речи слова. Более городские, пожалуй. Хотя и в обычное время речь Короля отличалась чистотой и, грамотностью построения фраз. Он учил этому и Саню, и Беренику, не допуская мычания, нуканья и эканья.
– Прежде на территории нашей страны, не без насмешки названной в свое время магами Паутиной Удачи, располагались три государства. Самое большое – повосточнее и два его соседа‑союзника – на западе и юге, извечно составлявшие то единое пространство, то твердый альянс. Исконно здесь уважали магию, развивая ее и поощряя. Излишне поощряя, я так полагаю. На магов уповали, когда приходили беды. Неурожай, саранча или даже война. Маги гордились своим величием, по‑своему старались быть полезными. Но я уверен, что нельзя бесконечно искажать миропорядок.
– Миро – что?
– Природный уклад жизни, – пожал плечами отчим. – Если зимой холодно и все пути замело, не стоит роптать и переиначивать ситуацию под себя. За капризы придется расплачиваться.
– Понятно.
– Юго‑восточный сосед Ликры однажды всерьез надумал извести нас. Маги узнали заранее, готовили заклинания защиты и нападения, укрепляли границу. А самый умный гад, – глаза Короля открылись и блеснули неподдельным гневом, – додумался до настоящей глупости. Удача ведь непредсказуема и внезапна…
– Как молния, – шепнула Береника.
Король пару раз кивнул и сник, положил локти на колени, обняв их ладонями. Помолчал.
– Тогда и создали Паутину. Точнее, то, что позже в нее переродилось. Как утверждает легенда, это потребовало объединения силы всех магов и погубило едва ли не половину из них. Няня пела мне: «Высохли, как цветы без воды, прахом легли в пыль… Свет отделили от тьмы, в узел сплели…» – Король вздохнул, энергично потер лоб. – Не помню толком! В общем, удача стала не совсем случайной. У нее появились любимчики, а точнее, избранницы. Назвали их дивами. Обычно в Ликре жила всего одна дива. А иногда и вовсе ни одной не было. Прошли века, такие дети стали рождаться и в иных землях, но все же чуть чаще здесь, у нас… Не скучна тебе моя странная сказка, малыш?
Береника усердно замотала головой. Она гордилась тем, что отчим охотно отдает ей столько времени, делится воспоминаниями и отвечает на вопросы, которые дед Корней назвал бы блажью. Король мягко улыбнулся, погладил тулуп и снова прикрыл веки.
– Не знаю сам и не слышал ни от няни, ни позже, в колледже магов, как выбирала себе детей наша странная зрячая удача. Не понимаю, как дивы копили силу, как их искали маги… Но знаю одно: войны в давние времена не случилось, все обошлось. И позже тяжкое зло всякий раз краем нас задевало и не творило большого ущерба.
– А потом пришлось за это платить, – предположила Береника, знавшая склад ума своего отчима.
– С тобой приятно беседовать! Именно так. Мы так долго обманывали судьбу, что однажды доигрались: власть досталась темной диве. Так утверждает сказка, и я не могу предположить, много ли в ней правды. Имя дивы ты сама уже, полагаю, угадала.
– Вдова, – уверенно шепнула девочка. – То есть наша правительница Дивана. Странная получилась сказка. Я буду теперь долго думать над ней, спасибо.
Король прищурился, как сытый кот. Потянулся, выпрямляя спину. Встал, собираясь уходить.
– Пап, а ты что, маг? – шепотом восхитилась девочка.
– Нет, – хохотнул Король. – Меня, кажется, выставили со второго курса. Я был, если память не врет, платным учеником, они бы и дольше терпели, но я расстарался, уволок пару ценных книг из библиотеки. Ректор решил, что убыток больше, чем доход. Вызвал меня и честно сообщил: к магии я пригоден еще меньше, чем топор – к плаванию… Спи, время к полуночи ходко бежит, а я пойду‑ка нашу маму встречу. Засиделась она в третьем вагоне. Сперва, как водится, бой дала, а потом и за обсуждение взялась. И так они мне кости перемывают – аж уши дымятся!
Береника фыркнула в тощую, свалявшуюся подушку, представив отчима с дымящимися багровыми ушами. Затем вздрогнула, став серьезной. Села, собрала в охапку тулуп, толкнула в руки Королю:
– Пап, не ходи по главным путям. Как‑то неладно на душе.
– Именно – неладно, – согласно буркнул Король, надевая тулуп. – Сам чую. Оттого и хочу Ленку поскорее домой притащить. Ну спи. Обещаю идти чищеной тропкой по краю леса, хоть правая сторона путей не моя, нет мне дороги далее кромки вырубки.
Береника успокоенно улыбнулась и прикрыла глаза, сразу и легко взлетая в сон.

Некоторые в сон проваливаются, так ведь и принято говорить: рухнул, ушел и даже утонул. Она – взлетала. Ощущала замечательную легкость, словно тело отпускало разум вверх, в теплый и ясный свет. Там не было и не могло быть кошмаров, темных воспоминаний и недобрых предчувствий. Зато поутру помнились летние пестрые цветы, пряные запахи прогретого соснового леса и голоса птиц…
Сегодня лес оказался перерезан сталью рельсов. По ним стоном катился низкий гудящий звук. Из дали, необозримой, зимней и темной, вьюжной, ночной… Шум рос стремительно, он вырвал из сна и заставил испуганно сесть в постели, зажав уши ладонями. Бесполезно.
Свистящую песню рельсов дополнил далекий, но уже вполне отчетливый басовитый рев паровозного гудка. Затем наружная стенка вагона мелко и часто задрожала. В нее били волнами комья снега, срываемые вихрем магического ветра с главного пути. Береника едва разобрала торопливые шаги деда по закуту, тихие в сравнении с бурей за стеной. Вот Корней нашарил рукоять, рванул ее вниз, включая прожектор вагона. Не обычный, а заряженный магией опознания. Несколько мгновений спустя снежный вал перестал прогибать доски стены, снег теперь валился на левую сторону от главных путей, свободную. Значит, маг, чистивший рельсы от сугробов для нежданного скорого поезда, разобрал сигнал и подправил свою работу. Новый гудок рявкнул прямо за стеной. И еще одна порция комьев снега врезалась в доски – уже с «плуга» паровоза, вчистую освобождающего рельсы. Короткий поезд – тендер и два вагона – промчался мгновенно и сгинул, оставляя позади медленно и испуганно оседающую тишину. Скрипнула дверь, вихрь холода качнул ткань перегородок и угас.
Береника, едва осознавая себя, вскочила и в одних носках побежала… Но у порога закута ее перехватил отчим. Рассмеялся, шутливо дернул за ухо и отнес в постель. Он был весь, с ног до головы, облеплен плотным мелким снегом. Ушел, долго и усердно стряхивал белую пыль, перешучивался с женой. Рядом охал и суетился дед Корней. Из закута напротив выглянул тот, кого дед звал шулером, и дрогнувшим голосом уточнил, все ли живы.
– Не играл с тобой на интерес и впредь не сяду, – с показной мрачностью подытожил сосед, закрывая тонкую перегородку‑дверь. – Ведь немыслимое дело! И поезда быть не могло, и от него не увернуться никак… Третьего дня мы отослали со станции сообщение, что участок ставим в ремонт и перекрываем движение.
– Любой опытный маг определит, пошептав над рельсами, по силам ли ему расчистить путь, – отозвался дед. – Что нас сгрести могли, так мы столичникам не люди, а так, мокрое место. Спасибо зять у меня с головой! Вынудил вас, лентяев, в снегопад для стоянки тупиковую веточку расчистить. Еще спорили, слушать не желали, что умный человек велел.
Сосед тоскливо и невнятно вздохнул‑застонал, но подробнее жаловаться не стал. Есть ли смысл напоминать, кто возмущался громче всех? И так известно: все тот же несносный дед, как и много раз прежде… Корней и сам знал, поэтому быстро юркнул в закут и уселся возле печки, более чем довольный тем, что непререкаем и неизменно прав.
– Деда, а кто в эдакую вьюгу среди ночи мчится, да еще с магами? – зевнул Саня.
– Может, и она… – нехотя буркнул дед, не желая лишний раз упоминать имя Вдовы. – Ей‑то что? Чем гуще темная удача, тем милее.
– А почему било в стенку так страшно?
– На путях снега намело в мой рост, – поежился Корней. – Когда я служил машинистом скорого курьерского, гонял поезда при поддержке магов много раз, и зимой тоже. Жуткое дело! Вьюга впереди подымается гуще киселя, пузырем дуется, снег расталкивает с путей во все стороны. Грохот рвет воздух, словно мир кромсают напополам. И если кто на рельсах есть, его выбрасывает в лес, далеко. Да что там человек! Толковому магу посильно и поезд под откос пустить.
– Пойду хвостовые вагоны проверю, – пробасил в соседнем закуте Михей, помощник Короля, пробираясь к двери. – Если маги поздно заметили наш фонарь, могли крепко смять.
Береника слышала, как мачеха, которую она звала мамой и от души таковой и считала – своей, настоящей, – прошла к печке. Села тихо и как‑то неловко, словно споткнулась и не поправилась. Тяжело, со стоном всхлипнула, сполна осознавая беду, с которой только что разминулась. Самая надежная дорожка вычищена на главном пути, по ней Лена и собиралась шагать от третьего вагона к своему пятому. Если бы не встретила мужа, если бы он не уволок едва не силой к опушке, если бы… Сейчас женщина молча перебирала несбывшиеся ужасы, все более пугаясь. Вон слышно: обняла Саню и зашептала, называя сироткой. Король, как обычно, угадал скорое развитие истерики, сгреб жену в охапку, с фальшивой строгостью отругал и приволок в детский угол. Быстро стащил с ног валенки, сунул ее, послушную и тихую, под нагретое уже одеяло, к боку Береники.
– Рена, расскажи маме сказку, любую, – велел он. Ушел, тотчас вернулся с кружкой, на дне которой плескалась пахучая крепкая настойка. Заставил жену приподнять голову: – Пей, рыжик, закрывай глаза и слушай дочку. Ну что за безобразие, опять в слезы! Ты сильная, как тебе в голову пришло перечислять эти «если»! Запрещаю. Поняла?
– А вдруг бы… – шепнула мачеха, вздрагивая всем телом.
– «Вдруг» и «бы» тоже запрещаю, – строго уточнил Король. – Рена, что молчишь? Начинай сказку про Колобка, да поподробнее, и потом спи до утра. С печкой мы сами разберемся.
Береника послушно кивнула, поймала необычайно холодную мамину ладонь, погладила. Вздохнула, собираясь с силами, и стала монотонно описывать скитания бестолкового черствеющего каравая, слишком придирчивого в выборе стола и рушника, сопутствующих неизбежному поеданию Колобка. Слова, если уж честно, не имели ни малейшего значения. Год назад Король объяснил ей, как следует успокаивать. Сам он тоже умел, но у Береники, как выяснилось вскоре, получалось гораздо лучше. По осени Саня приболел, и она пела ему колыбельные каждый вечер, тогда и накопила опыт заговаривания сна. Сейчас девочка старалась вовсю, а возле краешка сознания билась пульсом мыслишка: не магия ли звучит в ее голосе? И почему отец больше никому не рассказал, как усыплять? И отчего…
Сон пришел быстро, одолел сперва мачеху, успокоившуюся, задышавшую мерно и неглубоко, затем и саму рассказчицу. Ловкий Колобок как раз увернулся от Волка и, как предположил Саня, зевающий возле печурки, укатился в глухой лес. Потому что продолжение его скитаний затерялось в сонном бормотании и сопении…

Утро началось совсем обыкновенно, словно не было ночных ужасов. Еще до зари весь вагон перебудила неугомонная рыжая дочка Корнея, успевшая напрочь позабыть свои ночные страхи. Она напевала, звенела посудой, ругалась с отцом, не желающим перегонять поезд, невзирая на подтвержденное распоряжением начальника состава решение Короля – главного человека в ремонтной бригаде. Потом изобретательно грозила бедами «стервам, которые глядят налево». Еще бы! Для ее Короля левая сторона путей – вполне даже счастливая, там ему Вдова ходить не запрещает. А вот мнение жены совершенно иное, и слушать ее надо… Точнее, приходится.
– Я ему родных детей рожай, неродных выхаживай, хозяйство веди, – считала свои заслуги Лена, – а он налево смотрит! Ох, не домашний ты мужик, Колька. Не жалеешь меня, не ценишь!
– Опять мне имя выдумала? – заинтересовался Король, пропуская мимо ушей прочие заявления.
– Точно! – Большая деревянная ложка угрожающе стукнула по краю чугунка, ловко сбрасывая вниз остатки каши. – Имя тебе – паразит! Сволочуга – вот еще хорошее было бы. Наелся? Ну и вали отсюда. И чтоб на глаза не попадался. Я ему одно, а он другое, словно не слышал, что сказано. Ренка, забери у него чашку, хватит с него каши. А то я не понимаю, на что он моими стараниями силу копит. Иди шпалы таскай и не лыбься попусту, не предвидится сладкого.
– А сало еще осталось? – Отчим с надеждой глянул на Беренику.
– В третьем вагоне спроси, – самым ласковым тоном предложила Лена. – Там этого сала вот такенные окорока. Кулаком не промять!
Дед Корней закашлялся, давясь кашей. Отчим обреченно покачал головой и потянул с лежанки тулуп. До таскания шпал сегодня вряд ли дело дойдет, однако работы и без того немало. Последний вагон, как и опасался Михей, пострадал достаточно сильно. Несколько досок проломилось. Ночью наскоро отгребли снег, плотно налипший на стенку, залатали дыру, но теперь предстояло провести нормальный ремонт. Снег больше не падал, прежний с рельс разметало магическим вихрем, так что осматривать пути можно и даже нужно. Король уже распорядился подготовить малую дрезину и собирался заняться именно этим, поручив Михею приведение в порядок вагонов.
– Ренка, набери снега, – велела Лена, знавшая, что падчерица может без риска для своей удачи входить в лес и даже удаляться от путей по любую сторону насыпи. – Чистого! А то натопила в ночь на чай – пополам с копотью, вот ведь лентяйка, от самых путей взяла, шагу лишнего не сделала в сторону!
Дед повторно закашлялся. Догадливая и невежливая Ленка показала ему свой некрупный жесткий кулак, но от обвинений в адрес падчерицы не отказалась. По ее мнению, сказанное в любом случае полезно: оно воспитывает! Береника замотала платок, сунула руки в рукава телогрейки, торопливо юркнула в кладовку, отгороженную тканью, одним движением сгребла в карман хлеб, схватила ведерко, пока вторая рука нашаривала у стены кусок сала. Даже бдительная Ленка не заметила задержки, хотя вслед косилась с подозрением. Из вагона спускаться по ступеням сходней не пришлось. Король ждал и сам подхватил, поставил на тропку, с надеждой глянул на свою любимицу.
– Строгая у нас мама, – посетовал он, оживляясь и принимая хлеб с салом. – В Санькину мисочку мне каши плюхнула. Котятам меньше дают. Пропал бы я без твоих забот, малыш.
– Пап, а с тобой поехать можно?
– Пока, пожалуй, нет, – подумал вслух Король. – Мы теперь назад, до ближней стрелки, где начало ремонтного участка. Вот после полудня – в другую сторону. Тогда, может статься, и возьму, если мама разрешит.
– Разрешит, – уверенно улыбнулась Береника. – А я тебе картошечки припасу.
Глаза у Короля стали совсем грустными. Он и сам полагал, что сегодня не стоит рассчитывать на домашний обед. Кивнул, тяжело выдохнул целое морозное облако огорчения и пошел прочь. Береника добежала до тропки, вычищенной к лесу, заскрипела по снегу вниз с насыпи и миновала полосу вырубки у рельсов, двигаясь почти что боком: вычищено оказалось совсем узко, в одну лопату.
Из снежного желоба по плечи высотой было приятно нырнуть под низкие ветки елок. В лесу снега сразу стало меньше, его вал ловко и цепко держали кустарники опушки. Береника смогла отойти достаточно далеко, перебираясь от ствола к стволу. Остановилась, радуясь свежей и чистой природной тишине. Шумы нехотя просыпающегося паровоза, голоса ремонтников, стук молотков, прибивающих новые доски, восстанавливая хвостовой вагон, – все удалилось, отодвинутое мохнатыми лапами ельника. Здесь стволы скрипели, радуясь преодолению ночной стужи. Снег шуршал с веток тонкими струйками, сеялся серебром на платок и телогрейку.
Береника стащила варежку и пошарила в кармане, разыскивая остатки запасов семечек. Лена называла кормление птиц тратой времени и расточительным чудачеством. Король слушал молча – ругали ведь в первую очередь его – и обязательно покупал новый бумажный кулек на ближайшей станции. Едва ладонь с семечками раскрылась, к ней сверху, из гущи веток, упали несколько синиц. Откуда птицы узнавали про угощение, для девочки оставалось загадкой. Почему они, дикие, брали с руки и не боялись – тем более. У Сани не брали, что доводило его до слез…
Жалкие остатки содержимого кулечка были уничтожены в пару минут. Виновато вздохнув, Береника сжала замерзшую ладошку, и птицы тотчас вспорхнули вверх, исчезли. Правда, их голоса еще достаточно долго звенели поодаль, и оттого трамбовать в ведерке снег было гораздо веселее. Сверху Береника бросила несколько гроздьев ягод калины, укрывшихся под снежной шапкой от птичьего аппетита. Сладкую, промерзшую ягоду мачеха любит – глядишь, и перестанет сердиться на мужа. Она ведь шумит только для виду, а на самом деле – обиду прячет. Если повезет, успокоится к обеду, сама велит отчима искать и звать к столу. Ну если не повезет, то вынужденная голодовка Короля растянется до ужина. Береника вздохнула.
Родная выгородка встретила спорым стуком ножа, мелко рубящего ничтожные остатки сала. На печке шкварчала картошка. Мачеха приметила калину, улыбнулась, прихватила ловким движением всю и стала обгрызать прямо с кистей, облизываясь и довольно вздыхая.
– Ну давай, – велела она, закончив лакомиться, – просись на дрезину.
– Пустишь?
– Ха, тебе лишь бы не работать, – весело укорила мачеха. – По уму, надо бы не пускать. Зачем сало украла? И не смей бормотать, что оно твое! Что в дом принесла, то наше, общее.
– Прости.
– Ну все бабы его жалеют, даже эта пигалица, – возмутилась мачеха. – Ростом мой Колька на полголовы ниже Михея, а попадают в него все взгляды, чтоб ему… И я туда же, если разобраться…
От собственных выводов мачеха впала в задумчивость. Отхватила от шкурки сала кусочек, сунула за щеку. Пожевала, неодобрительно изучая сковороду с картошкой.
– Обед поганцу не воруй, – строго приказала Ленка, сопровождая каждое слово стуком ножа. – Сама соберу. Иди оттирай чугунок, не пищи под руку! И скажи ему, что вечером будут вареники с картошкой. Если ты ее до своих покатушек успеешь перечистить.
После полудня отчим деликатно постучал в стенку вагона, оповещая, что дрезина готова отправиться в путь. Береника подхватила пузатую миску с картошкой, укутала и побежала к дверям. Мачеха вслед невнятно фыркнула, в своей обычной манере беззлобно, но шумно желая споткнуться и оставить «паразита» без обеда.
На платформе дрезины топтались, возбужденно сопя, двое приятелей Михея, только что закончившие наваливать мешки с углем и крепить их. Сам помощник Короля шептал на ухо отчиму нечто весьма важное, то и дело толкая его локтем в бок. «Великая тайна!» – усмехнулась Береника и сунула отчиму миску. Тот оживился, принюхался и утратил последние остатки интереса к шепоту.
– Дядя Михей, вы подбиваете папу ехать на станцию? – предположила Береника. – Так ведь далеко!
– Нет, всего‑то до ближнего разъезда. – Огромный, похожий на медведя сосед по вагону склонился и заговорщицки подмигнул: – Я посчитал дни, там сегодня торжище. Каждый год оно бывает. Белолесский уезд везет орехи, мед да сало. Краснохолмский – табак, крупу…
– И наливки, – обличающе прищурилась Береника.
– Разумница эдакая, – хмыкнул в усы Михей. – И наливки тоже. Это уж кому что требуется. У нас вот имеется небольшой избыток угля. Кой‑какие мелочи полезные из города.
– Как же они без дорожницы торгуют? – удивилась девочка.
– Через пути кидают, – не вполне понятно объяснил Михей. И добавил, видя недоумение Береники: – Между прочим, их твой папка надоумил шесть лет назад, место указал и условия разъяснил. Кто на шпалу не заступил – тот еще в своем уезде. Там удобно, дорога вровень на пути выныривает из Краснохолмья и обрывается, а дозора нет, места‑то дикие, пустынные по зиме.
– А вещи, нарушившие границу уезда, не приносят темную удачу? – высказала еще большее удивление Береника.
Отчим доел картошку, блаженно вздохнул и поставил пустую миску на платформу. Кивнул, отпуская грузчиков и давая начало движению. Пояснения он излагал уже на ходу, поскольку сытость всегда способствует хорошему настроению и общительности.
– Смотря что кидать. Ножи – нельзя, любые предметы длительного пользования – нежелательно. А вот простое, что быстро израсходуется, очень даже можно. Конечно, сломать зуб об орех, перекинутый через пути, несколько проще, чем об честно купленный, но это при определенных условиях, и то не факт. Мелкие удачи и неудачи ни на что не влияют и вообще поглощаются погрешностью.
– Чем? – не поняла Береника.
– Дочь, – Король прочувствованно выдохнул пар, – я, как мне вспоминается, в колледже ни разу не смог нормально сдать зачет! А ты туда же, спрашивать… Что думаю, то и сказал. В целом торг безопасен, пока он невелик. Точка.
Береника кивнула и стала смотреть по сторонам, повернувшись спиной к ветру, то есть против хода дрезины. Рельсы льдисто блестели, облака медленно уползали на восток, освобождая синь небес для красивого солнечного вечера. Уголь в прорехах больших мешков лоснился сыто, маслянисто. Люди на дрезине двигали привод дружно и умело. Все выглядело так привычно, что не требовало вопросов. Детям, которых любезно согласились взять в дорогу, полагается молчать и восхищаться. Михей крякнул, предложил прибавить ход. Скоро он скинул тулуп, от толстого свитера грубой вязки шел пар. Беренике достался сначала один меховой кожух, а затем и второй. Отчим ощутил жару гораздо позже. Он уставал медленно, хотя выглядел куда более легким и сухощавым, чем большинство работников ремонтного поезда. Вот и теперь дышал ровно, смотрел вперед спокойно и двигался плавно, вполсилы. Успевал оглядываться по сторонам, подсвистывать, окликая свиристелей, обирающих рябину, или хрипло каркать во́рону, ошарашенному наглостью чужака.
Под грудой меха было так тепло, что Береника закуталась плотнее и стала смотреть вверх, в зимнюю стылую синь небес, чем‑то неуловимо похожих на хорошее сало. Хотя бы потому, что небо – слоистое. Тут вот голубое, за жирком тонкой тучки – уже зеленоватое, после второй прослойки – вовсе с желтизной. А по низу – опушенное темной щетиной леса, как корочкой. Дрезина шла на север, солнце медленно клонилось влево, на счастливую сторону Короля.
– Пап, а разве не лучше закупать на рассвете, пока светлая удача густа? – спросила девочка.
– Кому как, – подмигнул тот. – Суевериям я предпочитаю здоровый торг и разумную цену. Но ты права: начали они с самого утра. И мы спешим не напрасно, боимся, как бы не застать лишь последки торжища. Впрочем, уже близко, успеем.
– Пап, а удача и судьба – они одно?
– Эк хватила, – хмыкнул Михей.
– Сложный вопрос, – порадовался Король. – Судьба – штука странная. Она, если разобраться, не у всех и имеется – настоящая. На том, как я припоминаю, и построена магия паутины удачи, делящей страну на уезды. Все, кто по селам да деревням сидят, привязанные к месту собственным страхом, не создали и не выстрадали истиной судьбы. Разве это судьба – слепо следовать первому же указанию, выданному самим рождением? Коли крестьянин, то и паши до смерти, не разгибаясь! Раз князь или граф – кланяйся и танцуй на балах. Это не судьба, а заведомый отказ от выбора.
– И что?
– Отказ развиваться и выбирать создает омут застоя, – нахмурился Король. – Кажется, у магов он именуется резервом неосуществленного. Те, кого Вдова награждает, из него черпают удачу, а те, кого казнит, – беды. Точнее не скажу, не тяни губы, затевая свое неизбежное «а если»!
– Прости. Мне и так хватит сказанного, чтобы было над чем подумать.
Король довольно блеснул глазами и присвистнул, требуя замедлить ход. Длинная дуга поворота вынесла дрезину на бесснежную высокую насыпь, огибающую большое застывшее озеро. От него поднималась накатанная санями дорога со свежими следами. Летом здесь нет пути – вода отрезает его. А теперь, по льду, посильно пробраться к разъезду, который из окна скоростного поезда неприметен. Пройдет снег – и снова будет казаться, что люди тут месяцами не появляются…
Береника распихала тулупы, каждый пододвинув к хозяину, и повернулась вперед, сев по ходу движения. У самых путей сновали люди, уже хорошо заметные. Девочка рассмеялась. Еще бы! Только что двое бодро раскачали крупного барана и метнули через рельсы. Винторогий умудрился взбрыкнуть на лету, ловко боднул покупателей, вывернулся из веревок и рванул к лесу! Что беглецу сильнее помогло, гнилые путы или темная удача, наверняка станет предметом долгих обсуждений. Один из ушибленных участников торга подхватил топорик и помчался в лес – догонять упрямое живое мясо.
– На племя куплен, – не согласился Король с мыслями дочери. – Они полагают, если сбежит и будет пойман как якобы ничейный, то прежнему месту уже не сохранит принадлежности и от происков удачи освободится. В чем‑то правы. Хотя, как мне кажется, этот баран им и без чужих происков достаточно крови попортит.
– Пап, а что мы маме купим? Она такая грустная…
– Праздник купим, – широко улыбнулся Король. – Баранов, сало, наливку. Будем гулять завтра весь день.
– Но дедушка…
– Ему табак, чтобы не ворчал, – великодушно согласился Король. – Начальнику поезда – наилучший лесной мед, он заказал. Хороший мужик, и за какие грехи его к нам, на северную ветку, да с такими слабыми легкими?..
Король вздохнул и обреченно махнул рукой, не желая продолжать фразу. И так все знают. Отвернулся, взялся еще раз деловито считать мешки.
Настоящий топочный уголь, сине‑черный, жаркий и долгогорящий, в пределах границ Ликры попадал лишь на сталелитейные заводы Угорского уезда и в топки магистральных паровозов. Селяне знали как дороговизну, так и выгодность этого топлива и охотно предлагали в обмен на содержимое мешков свои припасы. Более прочих оживился белолесский коваль, возжелавший непременно заполучить весь уголь для своей кузни. Он шумел, демонстрировал подлым конкурентам по ту сторону путей пудовые кулаки, набавлял цену, норовя единолично снабдить путейцев всем, что они запросили. Михей в ответ с азартом показывал свои ладони‑лопаты бывалого кочегара, ругался – и явно симпатизировал оптовому закупщику.
– У тебя нижний мешок худой, угля там – половина от должного, – напирал коваль.
– А баран твой моему тулупу дедушкой доводится, – не отставал Михей. – Он не жирный, не дери с него последние волосья, он просто с голодухи опух!
– Истинно молвлю: мне уже, почитай, без разницы, как удача развернется, коли тебе она морду не засинит, – возмущался селянин. – Ладно, добавлю малый горшок меда. Липового, слышь?
– Слышу, что липового, – невнятно намекал на подделку Михей. – Малый – это мне раз понюхать. Не годится! Эй, кто там пожилых овец давал, именуя их ягнятами? Мешок ваш!
– Все вы, сброд путейский, совесть паром высвистываете, – буркнул коваль и, обернувшись к своим, белолесским, нашел взглядом владельца овец: – Тебе со мной одним обозом домой ехать, помнишь ли о том?
Тощий мужичок с мелкими плутоватыми глазками поежился. Он, само собой, помнил… Коваль осмотрел овец, действительно упитанных и молоденьких, тяжело, всей могучей грудью, выдохнул. По мнению Береники, вышло не хуже, чем у настоящего паровоза. Из облака белой изморози донеслось:
– Свой кисет с табачком отдам. Он новый, только что перекинут, так что вреда вам не принесет. Ну?
Береника с интересом обнаружила, что деньгами никто не рассчитывался, каждая сделка состояла из чистого обмена одного товара на другой. Потому торг и тянется долго, обрастая странными и нелепыми условиями. В итоге коваль сверх оговоренного прибавил молочного поросенка. Гордо огляделся – больше нет у него соперников! – и расставил ноги пошире, готовясь ловить мешки. Сложил приобретенное в добротный крытый возок, любовно огладил, прощупывая уголь. Ровный, без пустой породы – баскольский сортовой.
Владелец овец выглядел, наоборот, расстроенным. Бормотал, что ненароком заступил на шпалу и оттого торг у него никак не идет. Скотина наилучшего откорма, а медовуха и вовсе безупречна, но, увы, и то и другое до сих пор здесь, на этой стороне путей…
Король утешил раздосадованных селян, показав им бумагу с печатью путейского мага, разрешающую легальные закупки «для крайних нужд пропитания и ремонта».
– Выходит, иногда заступать на шпалы полезно, – предположил он. – Веди овец. Впишем, деньгами оплатим, по всей форме бумагу выдадим. За медовуху, если хочешь, можем масло перекинуть.
– Осветительное? – понадеялся мужик.
– «Опаловый люкс», – кивнул Михей. – Заводской, наилучший, двойной яркости. Мы его… гм… в свою тару из большой цистерны перелили, так что не удивляйся виду бутыли. И лови бережно, раз заступил на шпалу.
Масло мужик ловил с усердием, позабавившим весь торг. И, само собой, не удержал. Спасибо, соседи попались независтливые – помогли, подхватили…
На обратном пути, поминутно проверяя веревку на рогах крупного барана, «опухшего от голода», девочка думала о странности менового торга. Она бы спросила отчима, но дрезину гнали полным ходом, не желая оставаться на путях после наступления ночи. Потому что каждому известно: это время наибольшего коварства Вдовы. И если ее способность приносить удачу порой вызывает сомнения, то вот умение сглазить – неоспоримо. Небо темнело, все более напоминая недобрый фиолетово‑черный прищур из‑под длинных еловых ресниц. Пути оказались целиком перекрыты частыми и густыми тенями, которые должны были вот‑вот сомкнуться, но не успели: впереди блеснул прожектор, что означало приближение поезда. Михей охнул: неужели опять беда, ночной скорый ждут?
– Нет, – хохотнул Король. – Это моя Ленка переживает. Не знаю, как она умудрилась заставить деда фонарь паровоза зажечь, чтобы беду отогнать… Небось еще и к начальнику поезда сбегала, уговорила скомандовать снять один рельс, чтобы окончательно отвадить поезда с магами от нашего участка. Это верный способ, маги ощущают разрыв линии пути. – Голос отчима стал мягче и тише: – Рена, какая славная у нас мама, правда!
Утверждение не было вопросом и не требовало согласия, но Береника все же кивнула. Заметила еще один фонарь, поставленный у края рельса. Так обозначалось, что далее путь разобран. Дрезина замерла в нескольких метрах от желтого круга света. Мужчины быстро перебросили мешки поджидающим их людям. Обреченно орущих баранов отогнали и загрузили в пустой холодный вагон.
Начальник поезда, инженер средних лет, списанный в ремонтный состав по решению суда – говорили, за долги, – благодарно принял мед и подмигнул Беренике.
– Говорят, весь ваш пятый празднует, – сообщил он Королю. – Твоя жена делает бесподобные вареники. Стол ломится, даже мне небольшая порция перепала. Пойду пробовать, если еще хоть один уцелел.
– Завтра нам бы… – начал отчим.
– Знаю, – без удивления отозвался начальник поезда. – Празднуем ваше ночное везение. Из‑под состава самой правительницы увернулись, шутка ли!
– Ох, еж… колючий, – нескладно удивился Михей, глянув на девочку. – Откуда весть?
– Мы телеграмму отослали, что путь разбираем, – буркнул начальник. – Заодно потрепались на ключе, то да се… Нет, Король. Не вполне мертва еще твоя удача, что бы ты ни говорил о ней.
Отчим задумчиво кивнул. Береника видела, что он не находил радости в упоминании о своей везучести, словно опасался радоваться. Впрочем, сразу встряхнулся, отгоняя сомнения, и зашагал к родному вагону. А там, в пустом и просторном жилище бездетного «шулера», уже выстроились единой линией столы, принесенные соседями. Вареники лежали нарядными высокими горками в трех мисках, достойных именоваться тазами. Король торжественно утвердил в середине стола горшочек с солеными груздями и, порывшись в карманах, передал деду табак. Корней при виде эдакого чуда едва не прослезился. Нырнув в закут, он вернулся с бутылью самогона, очищенного до прозрачности и настоянного на рябине. Ленка подхватилась, суетливо пообещала найти настоящие рюмки. Вообще, неплохо получалось разливать в кружки, с чем все и согласились. Король взялся передать жене эту важную новость – и тоже исчез из‑за стола. Жена Михея промокнула глаза, радуясь явному и столь трогательному, по ее мнению, примирению в семье соседей. Она предложила не ждать завершения поисков и начинать праздник.
– Да чего там искать, – возмутился Корней. – Все знают, где она прячет эти рюмки.
– В твоем возрасте, уж прости за прямоту, и правда нечего, – задумчиво проговорил Михей, нагружая в миску вареники. – А вообще… вдруг рюмки куда перебежали тайком?
– Рюмки? Перебежали? – обрадовался удивительной и сказочной идее Саня, допущенный к общему столу. – Можно мне тоже пойти ловить?
– Папа сам управится. – По лицу деда пробежала тень. – Он у нас ох как ловок. Ему, если по виду судить, и сорока нет, а уже обходчик, большой начальник. На меня и то покрикивает. А позже, вот ведь умен, табачком задабривает.
Дед говорил очень тихо. Впрочем, в общем веселом шуме даже самых громких его сетований, привычных до зевоты, никто бы не разобрал. Кричали на весь вагон здравицы за удачу, так кстати блеснувшую в безлунной ночи, за завтрашнее продолжение гулянки, за сегодняшний торг. Как раз к этому возгласу и появились Ленка с Королем, который вполне ожидаемо заявил, что рюмки не нашлись! Он лично обыскал весь дом, но увы… Михей стал весьма неловко намекать на то, что поиск важнее результата. Король нахмурился, оглянулся на Беренику.
– Идите‑ка вы с Саней отдыхать, – велел он. – Вам здешний шум не на пользу, да и время позднее. Рена, ты пока за печкой присмотри, а позже я сам займусь. Утром ты мне нужна отдохнувшая. Настоящее мясо жарят на березовых углях. За ними следует идти в лес, путь неблизкий.
– Все у тебя с затеями, – недовольно сморщился дед.
– Точно, без них не могу, – улыбнулся Король.
Береника сжала ладонь полусонного брата, переданного через стол, и пошла укладывать мальчика, не выказав ни малейшего удивления. А удивляться было чему. Взять хотя бы тот факт, что березовые дрова в вагоне лежали отдельной поленницей – и немалой.

Утро задумчиво изучало лес и пути, пользуясь скудным светом единственной лучины – малой тучки у горизонта, поймавшей первый блик далекого солнца. Утро нежилось и не спешило. Зимние дни коротки, ленивое солнышко долго отдыхает в пуховых облаках у горизонта. Да и не встает оттуда толком – лишь приподнимается и снова уходит по низкой дуге, задевая краешком каждую высокую сосну. Береника тайком от отчима подозревала, что оно боится упасть. Ледяное озеро неба слишком уж гладкое и скользкое. Вслух эдакую глупость девочка не высказывала – стыдно. В поезде детей обучали гораздо лучше, чем в любом селе или даже небольшом городе. Начальник поезда – настоящий инженер, дипломированный, он и завел нынешний порядок. Сам преподавал математику, физику и химию. Чистописанию, чтению и даже франконскому языку (для желающих вроде Береники) обучала его жена, тихая усталая женщина с грустным взглядом и, как ни странно, прямой спиной. Неожиданное сочетание качеств. Впрочем, чего еще ждать? Уже который год знает, что здесь, на севере, ее дорогой Михаил Семенович не жилец, для его легких единственное лекарство – жаркий, сухой климат юга. А вот осанку не теряет и голову держит прямо, не позволяя себе отчаиваться. Достойная уважения стойкость, так и отчим говорит.
Береника косилась на солнышко, пробующее лучиком край ледяного омута небес, и пыталась поверить умным словам дяди Михаила, повторявшего, что солнце – огромное и мир без устали кружит вокруг него, как мотылек возле лампы… Поверить в такое можно, привыкнуть – посильно, но вот представить себе…
Отчим принес две пары коротких широких лыж – точнее, снегоступов, – приладил ремнями к валенкам. Махнул рукой, указывая направление, и пошел себе через пути, налево, на свою любимую закатную сторону. Уже миновав опушку, Береника спохватилась:
– Пап, а топор?
– Рена, малыш, ты не проснулась? – хохотнул Король. – Умница моя, да здесь на сорок верст вокруг нет ни одной рослой березы! Елки, сосны на гривках, ольха, осина. Ты еще прикажи мне веревку тащить или мешок.
– И то верно, – смутилась девочка. – Дров у нас полно.
– Вот и спросила бы прямо, без мамкиных подначек, – предложил Король, – куда я тебя потащил в эдакий холод. А я бы отшутился. Потому что расскажу попозже, как дойдем до места. И ты изволь молчать, иначе горло застудишь.
Береника послушно проглотила ответ – и заодно новый вопрос. Идти налегке было замечательно. Лес оказался редким, рос он на пологом склоне огромного холма, плавно стекающего все ниже, к промерзшему болоту. На закатной стороне снег оставался темным, синим. Пушистые верхушки тощих елей, избавившихся от сухих нижних веток, усердно тянулись вверх и ловили розовые теплые блики рассвета на свои заснеженные лапы. «Словно у печурки греются», – подумала Береника, вздохнула и глянула на спину споро шагающего Короля. Вопрос так и вертелся на языке – аж щекотно! Но разве с папой поспоришь?
Он – Король. Одни в поезде говорят, что это прозвище из мира картежных игр. Высшая карта в них – «маг удачи», но этим именем едва ли кто согласится назваться без веских причин. Да и характер за «магом» читается иной. Холодный, излишне властный, расчетливый и даже спесивый. Не по отцовой, то есть отчима, мерке. Он живой, подвижный и решительный, он поездом распоряжается – но так весело и лихо, словно и правда от рождения наделен правом отдавать приказы. И делает это, учитывая интересы своего маленького «народа» – дикого, буйного, признающего лишь его власть. Порой добрую и потакающую прихотям, праздничную, как сегодня, а в иное время жестокую до крайности. Король не терпит пьяных драк, приводящих к серьезным ранениям, не позволяет воровать – во всяком случае, нагло, – вынуждает трудиться на совесть, безжалостно изгоняя лентяев.
– Пап…
– Как же это ты умудрилась молчать целых пятьсот метров? – притворно удивился Король. – Говори, но коротко.
– А почему я могу ходить и по правой стороне путей, и по левой? И через лес? Или все могут, но просто боятся суеверий?
– Почему – не знаю. – Король несколько сбавил шаг, поднял руку, приглашая нырнуть под нее. – Но мы идем как раз туда, где имеется кусочек ответа. Я, малыш, сперва полагал, что и мне не заказано ходить повсюду. Но в первый раз, нырнув под ветки правого леса, был укушен змеей. Во второй – чудом не лишился глаза. А в третий раз меня придавило елкой. Спасибо, чахлая была, мой позвоночник покрепче оказался. Я глянул дальше в лес – и рассмотрел там немало крупных деревьев, старых, опасно накренившихся… Больше не рискую. Вдоль путей тянутся, как незримые нити, заклинания ограничения, старые, многослойные. Они подобны водоразделам. И если ручей моей жизни сбегает по этому склону, я могу изменить его путь, но повернуть вспять и вынудить течь вверх…
– А я?
– А ты, малыш, – облако, – улыбнулся отчим. – Это главное объяснение, которое у меня есть. Кроме него, только вопрос.
– Какой?
– Что, а точнее, кого можно вырастить из облака? – негромко проговорил Король. – Не исключено, что ты повзрослеешь и прольешься дождем, найдешь себе русло и примешь его ограничения. А может, и нет…
Король убрал руку с плеча дочери и снова ускорил шаг. Береника заспешила следом, изредка поглядывая на слабый, едва намеченный розовый завиток облака у горизонта. Мало ей того, что мир круглый и вращается, так теперь еще и она сама – облако… Девочка охнула, припомнив еще один рассказ Короля. Про омуты застоя и резерв неосуществленного. Туда и стекаются ручейки жизней, если вдуматься.
– Пап, а магия что, как вода?
– Любая энергия подвижна и изменчива, – согласился Король. – Магическая – она для магов такое же рабочее тело, как вода для нашего паровоза. Пока она именно вода, нам от нее нет пользы. Вот если загнать в котел, нагреть, превратить в пар и использовать с умом…
– Ты сегодня сложно объясняешь.
– А разве тема простая? Ты еще спроси, что такое жизнь, как она связана с магией, удачей и прочим разным, и жди ответа из пары слов.
– Прости.
– Разве задавать вопросы запрещено? Не проси прощения за то, что делать можно и нужно. Откуда я знаю, что ты за облако? Я уверен в одном: не хочу, чтобы тебя загоняли в эдакую паровую машину магов и принуждали к работе на износ. – Король резко остановился и обернулся, его темные глаза показались Беренике непривычно грустными. – Я боюсь за тебя. Знаю, что детство у тебя получится короткое. Кто станет помогать моей Ренке, когда нынешнее место жизни – поезд – утратит свою безопасность? Вот потому я и решил рассказать толком, как я тебя нашел и что о тебе знаю.
– Не на путях? – вздохнула Береника.
– Нет, я солгал, так было проще и правильнее. По‑настоящему же – здесь, пять с лишним лет назад, в самом конце осени. Топь еще была жидкой, а кустарник кутался в обрывки пестрой листвы. Первый снег упал, следы хорошо читались. Была ночь. Они прилетели оттуда, с юга. Их ждали, я издали заметил три костра, разложенные вокруг участка сплошной топи. Подобрался ближе, я ведь всегда отличался любознательностью.
Король невесело усмехнулся, достал нож и стал ловко резать лапник и набрасывать горкой на чахлый стволик поваленного дерева. Соорудил целый лежак, огляделся, подтащил пару крупных сухих веток, наломал мелочи. Береника помогала. Скоро костерок уже трещал, азартно вгрызаясь в смолистую еловую древесину, шипя хвоей. Сидеть возле огня было тепло и нестрашно, а вот слушать рассказ – холодно и жутковато. Вдвойне жутковато оттого, что вместе со словами Короля нехотя оживали, будто выхваченные фонарем из сплошного мрака, случайные обрывки прошлого. Эти тени шевелились, и узор их казался слишком чуждым, до головной боли и тошноты. До окоченения. Там, в прошлом, было невыносимо холодно. И темно. Нечто мешало видеть прежнюю жизнь, как не позволяло и помнить ее…
Король подбросил в огонь еще дров, обнял девочку за плечи и погладил по голове. Рядом с ним – человеком, которому она была обязана жизнью, пожалуй, больше, чем кровному отцу, – страхи не имели власти. Береника заставила себя дышать по возможности ровно. Она ведь выжила и выбралась, нет уже того холода и нет отчаяния.
– Вот и молодец, справилась, – похвалил Король. И негромко начал рассказ: – Дирижабль шел низко, над самым лесом. Как я понимаю, их всего‑то три в стране – больших многомоторных, с жестким корпусом. Этот был с символом полиции магов на борту гондолы. Он завис, дождался, пока оба человека, поддерживавшие костры, обозначат себя, подобрал их и переместился к центру топи. Люк оставался открытым.
– А как маги могли тебя не заметить? Опять же недалеко, на путях, стоял наш поезд. – Береника очнулась окончательно, обрела способность думать и рассуждать.
– Поезд прошел прямиком до станции, нам так велели. Я спрыгнул на ходу. Договорился, что меня подберут через неделю, на обратном пути. Мне взбрело в голову поохотиться на лису. Своей рыжей Ленке шубу хотел подарить… Так что господа из магической полиции позаботились о том, чтобы поблизости никого не было. А маги самого дирижабля… Видишь ли, они обычно делают контроль разомкнутых маршрутов, так это называется, насколько я припоминаю. Они полагают, что любой человек должен откуда‑то прийти, войти в контрольный периметр и затем покинуть его. Я не делал ни того, ни другого. К тому же эти, у костров внизу, магами не были. Так, недоучки и наверняка из полиции. Рассказываю дальше. Дирижабль подобрал людей и завис над топью, точно между двумя кострами, выровнявшись по третьему, контрольному. Тогда тебя и сбросили вниз. Высота была изрядная, метров семь – десять. Они ни в чем не сомневались, явно проделывали подобное прежде или имели точную инструкцию. Маги сразу погасили костры и сформировали внизу заклинание. Специфическое, из раздела пси‑магии. Я ведь говорил тебе, что базовых уровней дара у магов три?
Береника кивнула. Она прекрасно помнила все наставления Короля. И это – тоже. В высшем колледже магов на втором курсе учеников делят на группы по склонностям и степени одаренности. Самые привилегированные и малочисленные – это заклинатели сущего, или маги удачи, их единицы по всей стране. Именно они ближайшие слуги и исполнители воли Вдовы, ее советники. Чуть ниже – пси‑маги, способные воздействовать на эмоции отдельного человека или же целой толпы. А общая масса, девять учеников из десяти, – стихийные маги, управляющие с различной степенью успешности огнем, ветром, водой и твердью.
Присутствие на борту дирижабля настоящего пси‑мага дает основание говорить, что полет имел большое значение. Береника улыбнулась. Улыбка вышла бледной и кривоватой. А как можно радоваться такому вниманию к своей персоне? Смертельному вниманию! Девочка плотнее прижалась щекой к тулупу Короля, прикрыла глаза и попробовала собрать воедино разрозненные осколки воспоминаний.
Она не помнила полета. Наверное, чем‑то опоили или применили магию. Зато падение вниз отпечаталось в сознании в нелепых, мельчайших подробностях – и теперь всплыло из небытия. Ужас слепоты – перед глазами клубилась темная пелена. Удаляющийся звук мерного безразличного голоса, мужского, низкого и властного. Всего три слова было брошено ей вслед сверху: «Твоя удача умерла»… Ледяной ветер, чувствительный удар – она упала в стылую грязь лицом вниз и сразу утратила возможность дышать. Ничего не осталось во всем мире, кроме чудовищного холода, оплетающего тело илистыми щупальцами болота. Потому что ее удача умерла и сама она тоже тонула. Пока не ухватилась за соломинку. Шепот, кажется, родился в сознании, он был требовательным, почти злым, зато небезразличным…
– Ты позвал меня, – тихо обрадовалась воспоминанию Береника. – Точно! Ты меня окликнул нынешним моим именем. И велел барахтаться, потому что нельзя умереть прежде смерти.
– Я сразу понял, что твое упрямство безмерно и способно вытащить из любого болота. Я старался в тебя верить, малыш. Это ведь очень важно, чтобы в такой момент хоть кто‑то верил в лучшее. Они не просто лишили тебя того, что зовется удачей, а привязали магией тебе на шею тяжеленный камень темного проклятия. Но ты справилась!
– Мы.
Король рассмеялся, встряхнул дочь за плечи. И стал рассказывать дальше. Как он стал кричать в полный голос, когда дирижабль скрылся, как собрал новый костерок на еще теплом пепелище прежнего, сигнального. Береника кивала, с ужасом и изумлением прослеживая свой путь через топь, обозначенный рукой Короля. Вслепую, с вывихнутой рукой – она это вспомнила точно, – в немыслимом осенью легком домашнем платье… От кочки к кочке, по единственной ниточке тропки, вьюном уворачивающейся от омутов, плывунов, ненадежных кустов и обманных гривок…
– Пап, а как я могла выбраться на берег, если маги такого уровня старались да и погода помогала? Опять же болота я не знаю.
– Чутьем и упрямством, – улыбнулся Король. – Моя заслуга лишь в том, что я дал тебе новое имя. Уж прости, первое попавшееся, оттого оно и получилось такое странное… Сперва чуть не позвал «Черника», потом землянику припомнил, но кое‑как успел исправиться. Прежнего твоего имени я не ведаю, да и ты его, возможно, никогда не узнаешь, оно утонуло вместе с проклятием.
– И я должна верить, что ты не маг? – усомнилась Береника.
Король задумчиво усмехнулся, сощурился, подвигал плечами. Он прекрасно понимал, что сам затеял этот разговор, но, как выяснилось, вовсе не желал давать ответы на любые вопросы, которые могут прозвучать.
– Ладно, сдаюсь, – выдавил он наконец. – Когда я крался к болоту, магом не был. И сейчас тоже – ни‑ни. А понадобилось жизненно – и вдруг нашарилось, привычное, как нож за голенищем. Сам об этой странности думал много раз. Кстати, с того времени я постепенно стал вспоминать свое истинное прошлое, полноценное. Вроде как проснулся. Не до конца и не во всем, но зато твердо знаю: да, я учился в колледже магов, высшем столичном. И вроде бы свалил со второго курса. Это был, я думаю, последний шанс выбраться оттуда без потерь. А вот как я туда попал и что делал позже… Одно скажу точно: меня тоже прокляли. Только тебя на отъем удачи, а меня – по‑иному. Вот они, рельсы, – единственное, что осталось мне в жизни. И место, и судьба, и приговор…
Король стащил рукавицу и задумчиво изучил шрам, толстым темным рубцом накрывающий линию жизни. Береника тоже вгляделась внимательнее: точно рельсы! Шрам сдвоенный, широкий и очень прямой. Он идет по гладкой припухлости «насыпи», и в него не упирается ни одна, даже самая тонкая, черточка ладони.
– А нас с тобой, наверное, наши прежние домашние похоронили, – ужаснулась девочка.
– Скорее всего, – нехотя согласился Король. Натянул рукавицу, встряхнулся и улыбнулся: – Только зря! Так что отчаиваться рано, может, еще найдемся‑встретимся. Настоящую судьбу себе соорудить ничуть не проще, чем проложить большой магистральный рельсовый путь. Мы ведь стараемся, дочь?
– Очень, – гордо согласилась Береника и тоже рассмеялась, поскольку долго грустить рядом с Королем просто невозможно. – Пап, спасибо, что ты не назвал меня ягодой. Была бы я по имени‑отчеству какая‑нибудь Клюква Королевна, вот ужас! А мама в расстройстве звала бы кислятиной и оскоминой, с нее станется.
Король фыркнул, виновато развел руками:
– Мама умеет придумывать прозвища, точно. Дальнейшее не вижу смысла рассказывать подробно. Выволок тебя из топи, как только стало можно дотянуться. Здесь, у костра, оттер, в куртку свою завернул – и бегом к охотничьей избушке, есть тут одна поблизости. Оттуда через четыре дня – к поезду, ты еще бредила, без сознания была. Я наврал всем про пути, про то, что заметил на насыпи, что ты выпала из поезда… Ленка помогла, спасибо ей. Документы я тебе позже сделал. Настоящие! Купил в другом ремонтном поезде метрику умершего ребенка. Чуток подправил. В двенадцать лет самым законным образом мы эту метрику сменили на первичный паспорт. И числишься ты Береникой Соломниковой. Смешно, правда? За соломинку из болота вытащил – и эдакая фамилия тебе досталась простым случаем.
– А у тебя что записано в документах?
– Людям с такими шрамами документы не полагаются. Для меня нет ни имени, ни чего‑то иного, что с ним связано. Я к рельсам накрепко прикован. – Король улыбнулся. – Зато здесь у меня есть дом, Ленка, Саня и ты.
– И тебя уважают, – заверила Береника.
– Крепко! Поэтому вставай, нам пора. Без нас не станут жарить и – тем более – делить. А лишнего получаса голодания мне даже друг Михей не простит.

Задолго до того как блеснул прогал вырубки около путей, Береника разобрала могучий, притягательный запах праздника. Смесь кострового дымка, запекаемого мяса, ольховых щепок коптильни, свежего хлеба… Не сговариваясь, путники обрадованно прибавили шаг. Обитатели поезда не стали ждать возвращения Короля, как он того опасался, а потому еда уже поспевала и никто не накопил гнева или обиды. Даже Лена, без сомнений, справедливо полагала, что в присутствии дочки ее Король глупостей делать не будет, а значит, не тратила нервы впустую, на ревность.
Вот и опушка. Уже слышны звуки гармони. Певуньи, все до единой битые Ленкой в разное время, умело раскладывали на голоса сложное плетение мелодии. Голос самой мачехи звенел и переливался: она, как обычно, вела, а прочие подстраивались. Король вздохнул и улыбнулся:
– Рена, ну какая у нас мама замечательная! И голос у нее безупречный.
– Пап, что же тогда…
– Дочь, это наши с мамой взрослые разговоры, не встревай, – строго предупредил отчим. – Я бы никого не взял в жены, кроме Лены. И в полной памяти, и без таковой – я твердо уверен. Этого тебе достаточно?
– А что мне остается? – попробовала напоказ обидеться Береника. – Дед сказал, что ты хуже кота. Пока всю сметану по чужим банкам не соберешь, не уймешься.
– Уж какой есть, – беззлобно хохотнул отчим и тут же виновато пожал плечами: – Дело ведь не только в моих личных недостатках, здесь еще и темная удача виновата. Моя сторона путей левая, Ленкина – правая. Даже летом мы не можем сбежать вдвоем из поезда. А дед, чем лясы точить и оговаривать, лучше бы выхлопотал себе отдельное жилье. Ему как машинисту полагается. А он вместо этого бессонницей мается.
Береника больше ничего не стала спрашивать: ей и так было ясно, что тема затронута ненужная и неверная. Выслушивать сетования деда Корнея тошно. Вот уж правда, до всего ему есть дело и для каждого на все случаи жизни готов совет – долгий, подробный, обстоятельный, хуже самой черной бабской сплетни. Даже малышу Сане дед по осени пробовал рассказать, какой же подлый человек Король. Мальчик потом две ночи плакал. Мама Лена сердито и непривычно молчала. Дед тоже молчал, жевал губы и тер плечо. Он никак не предполагал, что за свою «доброту» будет пребольно излуплен, и, ко всему прочему, не зятем, а дочерью! Да еще с шумом, при соседях… И что спасать его прибежит Король, а мирить с рыжей воительницей станет сам начальник поезда, увещевая обоих тихим, хрипловатым голосом, спокойно, обстоятельно и неспешно.
Вспомнив про Михаила Семеновича с его бедой, Береника всерьез задумалась. Если она не утонула, если ее удача жива и даже велика, если помогает уворачиваться от самой смерти, то разве эдакое чудо можно беречь для себя одной?
– Пап, а я могу изменять то, что полагаю неверным и гнусным? Ну совсем гнусным, бесповоротно?
– Ответ на этот вопрос есть только в тебе самой, – сказал Король.
Он помолчал, нахмурился – опушка, уже вот она, а продолжать разговор при людях едва ли разумно – и быстро добавил:
– Чтобы менять удачу, надо сперва в ней чуток разобраться. Не в настоящей, природной, а хотя бы в нашей, фальшивой, созданной магами. Первый шаг твоего обучения понятен, именно так из общего числа учеников колледжа отбирают будущих магов удачи. Тот, кто способен научиться создавать или разрушать ограничения, ощущает и их наличие. Вот опушка, здесь проходит незримая нить. Я не ведаю, какая она. Но ты, возможно, однажды ее нащупаешь.
Мысль показалась Беренике интересной, но попробовать воплотить ее немедленно не удалось. От поезда уже кричали, заметив Короля, зазывали к кострам угощаться. Терпкий горячий запах праздника кружил голову, спазмом сводил желудок, вынуждал облизываться и глотать слюну. В поезде не знали настоящего голода, время от времени поражающего деревни. Здесь работали много и тяжело, поддерживая в порядке путь и наращивая его, когда для того приходило время. То есть исполняли важное для правительницы дело. А раз важное, то и оплачиваемое регулярно, и сносным снабжением обеспеченное. Но все же есть досыта, да еще мясо, тем более парное, приходилось нечасто.
Праздник! Как тут сосредоточиться и ловить невнятное, незнакомое и неведомое даже самому Королю ощущение нити, надвое разделяющей удачу? Береника принюхалась, в последний раз виновато подумала о начальнике поезда и его болезни.
Взгляд уже прыгал от одного костра к другому, радовался дивному, веселому дню – солнечному, тихому, прямо сияющему, вместившему столько интересного! Вон там, на опушке, выделывают шкуры. Подружка уже гордо машет над головой клочком меха – ей достался в полное владение! Малышня вьется возле Михея, взявшегося жарить на большой сковороде темную густую баранью кровь – это ведь тоже лакомство. У седьмого вагона танцуют, да так рьяно, что только снег летит. Ближе к хвосту поезда затеяли потешную драку. Король заметил, резко развернулся и пошел поглядеть, насколько шуточную, не появится ли ненароком ножик в чьей‑нибудь руке…
Возле пятого вагона на опушке горел высокий и жаркий костер, отгораживающий праздник от влияния чужих удач и неудач. Давно известно, что в круге живого огня дурные влияния не так опасны. Под самой насыпью была устроена жаровня с отборным древесным углем. Саня, гордый и важный, прогуливался рядом и то и дело поворачивал прутья с нанизанным на них мясом: ему доверили ответственную работу. Иногда малыш косился на звонко смеющихся сверстников, пробегающих мимо, кочующих от костра к костру, облизывающихся, веселых и сытых… Береника хотела было отпустить брата, но заметила Ленку. Та подозвала ее и загрузила более нужной работой – усадила лепить пельмени. Один за другим: завернуть, защипнуть, уложить в миску… «Это до самого вечера», – прикинула Береника, оценив размер баков с тестом и начинкой. Дело прекрасно занимало руки и освобождало голову для размышлений. Снова вспомнился рассказ Короля и сами события пятилетней давности. Удивительно, но страха или темной тяжести на душе от нового знания не накопилось. Властные слова могучего столичного мага уже не имели над ней силы. Зато в ушах до сих пор звучал и согревал тихой радостью голос Короля: «Прежде смерти не умрешь».
– Третий час сидишь и улыбаешься, – отметила мачеха, перегружая очередную порцию готовых пельменей в поддон, чтобы вынести на мороз. – Что тебе нашептал этот бездельник?
– Как он меня нашел и как ты согласилась взять меня в дом. Спасибо, мам.
– Точно бездельник! Согласилась, спасибо… Да я бы скорее его выгнала, чем тебя! Такую хорошулю, взрослую, умную и работящую, любая хозяйка с руками отхватит, – рассмеялась Ленка, погладила Беренику по щеке тыльной стороной испачканной в муке ладони. – Ренка, я всегда хотела девочку. Но твоя сестричка не выжила, она была слабенькая. В осень погасла, как лучинка… А тут он тебя приволок. Тихую, бледненькую, темноволосую – ну чисто с того света возвернул потерю мою. Не представляешь, как я обрадовалась! Тебя всем вагоном выхаживали. Всем поездом! Михаил Семенович на станции доктора вызывал, жена его мази тебе покупала, в город ездила. А ты – «приняли»… – Зеленые глазищи мачехи блеснули лукаво и весело: – Вся в отца, капризница, да еще с причудами! Ну заканчивай над пельменями горбиться. Остальное я отдам в четвертый вагон, у них детворы много, пусть суетятся. А нам и так достаточно. Хотя… погоди!
Лена убежала в комнату, тотчас вернулась и ссыпала с ладони в последний пельмень мелкую красную бусину. Подмигнула, кивнула – заворачивай!
– Зачем?
– Так принято. Это вроде шуточного гадания. На денежное везение, если бисер красный, – сообщила мачеха. – По крайней мере, так у нас говорили, в слободе. Когда я была совсем маленькая, мы с родителями жили в пригороде, папа тогда учился на машиниста.
– В столице? – восхитилась Береника.
– До столицы оттуда еще верст сорок было, – отмахнулась Лена. – Я ее ни разу не видела по‑настоящему, только через щель в досках вагона, когда наш поезд насквозь город проезжал.
Береника припомнила рассказ деда Корнея. Главные радиальные магистрали, все восемь, сходятся ко дворцу Вдовы. Ныряют в его ворота – и выныривают из ворот напротив. С одной стороны они, предположим, северные, а с другой уже относятся к южному управлению путей. Но что находится внутри стен дворца, никому не ведомо. Корней полагал, что там имеется большое депо, содержащее несколько личных составов правительницы.
– Вы ехали через дворец? – охнула девочка.
– Нет, конечно! – рассмеялась Лена. – По малой окружной, окраинами. Я сама чуть нос не прищемила, так к щели липла. Думала, и дворец рассмотрю, и магов, и саму эту ведьму бессмертную… А увидела только заборы, склады, запасные пути и несколько улиц. Закончила лепить? Вот и умница, иди и поймай нашего папу, хватит ему на чужие пляски пялиться.
Король возник в дверях, словно подслушивал. Догадался, о чем шла речь, фыркнул и ловко подхватил жену на руки. Зашептал ей в ухо громко и внятно, настаивая на том, что пляски не так уж плохи и он намерен обойти все костры. Не один, с женой. Зря его опять заранее обсуждают: он не слышал, но уши‑то горят… С тем родители и исчезли. Беренике пришлось самой выносить на мороз последнюю порцию пельменей, звать хозяек из четвертого вагона и передавать им тазы с остатками теста и начинки. Потом греть воду, отмывать посуду, приводить в порядок комнату, временно ставшую кухней и выбеленную мукой. И наконец пришло время ужинать обжигающе горячим, великолепно прожаренным мясом, хвалить усердие брата, а позже – искать этого самого брата, сбежавшего пробовать чужие угощения.

Уложить Саню оказалось непросто. За день он накопил столько впечатлений, что спать не хотел совершенно. И сказки слушать – тоже. Он сам бормотал, зевая, посмеиваясь и щурясь. «Весь в папу, особенно когда так хитровато прикрывает веки», – подумала Береника, рассматривая Саню при тусклом свете масляной лампы. Вздохнула, погладила жесткие кудрявые волосы цвета сосновой коры: мамино наследство, у отца темнее и мягче.
– Дед сказал, – горестно выдохнул брат, выдавая свою боль, спрятанную глубоко, на дне души, – что Король нам неродной и это хорошо. Он папу не любит.
– Ты его не понял, – твердо и уверенно сообщила Береника. – Он просто имел в виду, что ты и на маму похож, и на папу – на обоих, а не только на кого‑то одного из них. Ясно? Вот шея у тебя короткая, папина. Носик чуть вздернутый, мамин. Уши растопыренные – вообще дедовы. Глаза темные – папины.
– Как хорошо, что я просто ошибся, – улыбнулся Саня и успокоенно прикрыл веки. – Он иногда чудно говорит, сложно. Только ты и можешь разъяснить толком. Сегодня утром вот вы ушли, а дедушка взялся бормотать над бумажкой. Невнятно, и все про дядю Мишу.
– Про Михея?
Дышать отчего‑то стало трудно, на глаза наползла темная пелена, словно вот‑вот за шиворот прихватит рука и сбросит вниз, в ледяное болото…
– Не‑а, про нашего начпоезда, – зевнул Саня. – Ничего толком не разобрать было. Я спросил, а он сказал, что хвалебное письмо пишет. Но читать вслух не стал, сразу в конверт убрал. Он хороший, дед Корней, только странный. Почему бы при всех не почитать?
Выложив сестре свое последнее тайное опасение и успокоившись, Саня зевнул еще шире и ровно засопел. Береника, наоборот, зябко поежилась. Еще несколько минут она лежала, пытаясь унять тяжесть на сердце и задремать. Сон сгинул, холод упрямо пробирал до костей вопреки усердию печки, загруженной углем…
Пришлось сдаться и поверить чутью. В конце концов, есть ли смысл теперь сомневаться, что оно имеется, настоящее и весьма сильное? Не хвалебное письмо написал дед и не зря спрятал. Девочка грустно усмехнулась. Белая бумага без слов – она чиста, как незапятнанная природная удача. Очень редко у людей получается сохранить везение, свое и чужое, испачкав лист чернилами. Темными словами беда притягивается вернее, чем заклинаниями самого сильного мага…
А если она умеет исправлять везение, то, может, теперь и настал единственный миг для дела? Саня сказал ей то, о чем более никому не ведомо. Завтра на станцию повезут почту, с самого утра. Значит, дед Корней уже ничего не поменяет в письме, он давно ушел к дальнему костру, в хвост состава. Там возьмется давать советы и тайком от дочери «добавлять полными стаканчиками головную боль» – так это называл Король, умевший пить, но не напиваться и, к полному недоумению и возмущению деда, ни разу не страдавший похмельем… Перебирая бессвязные обрывки мыслей и воспоминаний в голове, Береника встала, накинула телогрейку, сунула босые ноги в валенки. Подперла хлипкую входную дверь палкой и, не добавляя света, стала усердно перебирать вещи деда.
Его сундучок был невелик и стоял незапертым. Корней твердо знал, что никто не полезет и так, не принято это в доме Короля – трогать без спроса личные вещи.
Письмо выпорхнуло из‑под обложки старой тетрадки в плотной кожаной корочке, хранившей дедовы записи относительно различных паровозов: расход угля и дров, предельное давление в котле, какие‑то пометки по ремонту – и так далее.
Конверт был уже запечатан, но везение – штука особенная. Сегодня Береника твердо знала: случай крайний, жизненно важный. Раз отец смог, себя не помня, позвать ее, значит, и она справится. Толстый сургуч аккуратно, не хрустнув и не раскрошившись, поддался под нагретым острием ножика, срезался чисто и ровно. Однажды она спросила отца, умеет ли тот вскрывать документы, и Король показал…
«Его высокоблагородию начальнику объединенного ремонтного управления путей…» – читала Береника, и холод студил ее кожу все сильнее. Глаза выхватывали лишь обрывки фраз, не желая пачкаться их витиеватой и гнусной полнотой.
«Сам же допускает сомнительный торг, а именно – на разъезде, желая получить мед для лечения…
…по три дня не покидает вагона, бросая важные дела без присмотра…
…болеет крепко и оттого пользу делу дает малую…»
В конце письма дед прямо говорил, что сам он уже был представлен три с половиной года назад к должности замначпоезда и справлялся вполне успешно. Он здоров, имеет немалый опыт, не замечен в грязных делах и перед властью всегда был характеризован наилучшим образом. А вот уважаемому Михаилу Семеновичу самое время на покой.
Береника отложила письмо в сторонку и задумалась. Что делать? Сказать Королю… так у него и без того с дедом Корнеем отношения хуже некуда. Она видит, ее не обмануть показным миролюбием: дед откровенно побаивается своего зятя. Оттого и тих, и возмущается лишь на общих сборах, надеясь получить поддержку работяг. Он ведь, в отличие от начальника ремонтной бригады, не карает за леность, не лишает доплат. Наоборот, сочувствует. Самое обидное, что и начальнику поезда дед не враг, уважает его, по‑своему ценит. Но желание посмотреть на Короля начальственно, сверху вниз, так долго росло, так упрямо копилось, что оказалось главнее и весомее любых иных доводов…
Маме тоже сказать невозможно. Дед ей родной, вырастил, всю жизнь был рядом. Опять же и без того в семье неладно – крутится Ленка меж двух самых дорогих людей и злится. То Корнея изругает, то Короля. Наконец, и Саню нельзя подвести! Брат выложил сомнения и подозрения не для передачи на сторону. Береника тяжело вздохнула, наспех перебирая в уме иные варианты, которых, по сути, не было. Михей? Только кулаками махать горазд, он во всем на стороне отчима. Сам Михаил Семенович? Не в этом случае.
– Управлюсь, – пообещала себе девочка, мысленно уговаривая голос не дрожать. – Я осторожно. Папа сказал, нельзя вмешиваться, не понимая ничего… Но и не вмешиваться невозможно. Так, вот листок. Вот письмо. Где оно совсем темное? Немножко подправлю, самую малость. Дедушка в чем‑то прав: давно следовало бы написать, как болеет наш дядя Миша. И сколько он еще может принести пользы, и какой он прекрасный инженер. Как мы уголь экономим. Как он учит обходчиков и сам пути осматривает.
Доводы, высказанные вслух, казались куда более весомыми, чем невысказанные. Холод отчаяния отступил, затаился слабой ноющей болью под ребрами. Словно это у нее кашель и ей трудно вдохнуть ледяной воздух зимы. Пальцы побежали над строчками.
«Его высокоблагородию начальнику объединенного ремонтного управления путей…»
Береника улыбнулась. Хорошее начало, правильное, от него сразу дышится проще, будто юг уже рядышком. Что дальше? Указания на нынешнее местонахождение поезда, на то, как идет ремонт участка. Тоже неплохо. Надо лишь выбросить нелепое упоминание «моим радением» и вставить правду. Рабочие графики составляет начпоезда, он в людях прекрасно разбирается. Береника достала чернильницу, резко выдохнула, отбрасывая последние сомнения. Зачеркнула слова, лишая себя возможности оставить все как есть, и взялась усердно скрипеть пером, внося новые заметки ровным бисерным почерком поверх дедовых неодинаково наклоненных, подрагивающих и покачивающихся букв. «Не хотел ведь писать», – осознала Береника причину окончательной порчи почерка Корнея. Сам с собой боролся. Лживые слова и вовсе невнятно смотрятся, низкие палочки гнутся, горбятся – стыдно им…
Закончив переиначивать текст, девочка прочла его повторно. Попробовала представить, что она – дед Корней. Стал бы он так писать? Вот тут и тут – нет, не его речь. Снова пришлось менять. И опять. Потом проверять рукой: не болит ли внутри, за ребрами, не грозит ли бедой?
Гармошки за тонкой стенкой вагона утомились и попритихли, праздник сместился к хвостовым вагонам. Там, вдали, хохотали, пьяно орали песни не в лад, ругались, затевая ссоры. Временами слышался характерный низкий рык Михея: явно лез разнимать. Береника кусала губу и уговаривала себя не спешить. Нельзя. Самое ответственное дело осталось – начисто переписать. Почерк дедов она знает в точности. Год назад Корней руку повредил, и она писала все лето за него отчеты. Даже расписывалась. И за Михея писала прошения да расходные бумаги на уголь, шпалы, инструмент. С грамотой у нее все ладно, в забытой прежней жизни явно были учителя. И даже наверняка, настоящая школа. Может, она в городе жила… Да и в нынешней жизни учат усердно, спасибо жене начпоезда.
Рядом со старым, замаранным исправлениями до нечитаемости письмом легло новое. Красивое, с ровными буквами, не пытающимися горбиться и таиться. Береника несколько раз погладила подушечками пальцев самые важные строчки, где указывалось на опыт дяди Миши и на его умение организовать работу. Ей показалось, что теперь строчки стали выглядеть притягательнее, на них взгляд задерживается сам.
– Хорошо я придумала, – похвалила себя Береника. – И дед именно так бы хотел написать. Он правду любит, просто осерчал. Надо было мне самой табак ему отдать, а так – у Короля из рук взял и снова нашел повод для обиды.
Вписанными внизу строчками, последними, девочка гордилась особенно.
«Один я себя не жалею ради блага страны. Готов с любым начальником работать, даже и худшим, лишь бы делу в пользу шло. Иные же боятся отеческой опеки нашего Михаила Семеновича лишиться, посему молчат и тем в могилу его сгоняют, как разбойники».
Дед однажды сказал именно эти слова, и она запомнила. Памятливость ее очень кстати нынче пришлась.
Потренировавшись на обороте старого листочка, Береника поставила дедову подпись на новом. Внесла сегодняшнюю дату – а вдруг маг проверит? Нельзя лгать о времени составления бумаги, это выявляется сразу. Оттого ей и приходилось за деда составлять отчеты. Одну лишь незнакомую руку маг от искомой не отличит без дополнительных образцов писем, а вот время любой из них крепко чует, это всем ведомо. Подсохшее письмо девочка сложила точно так, как было сложено предыдущее. Сунула в конверт, повозилась, восстанавливая печать. На мгновение взвесила итог двух с лишним часов труда на ладони и зажмурилась от удовольствия. Хорошее письмо, теплое. Полезное. Правда, в душе скребется новая странная тревога. Король не раз повторял, что нельзя толкнуть камень под горку и надеяться, что он не увлечет с собой еще несколько. И нельзя заранее понять, каков окажется итог их движения. Но сделанного уже не изменить, камень она толкнула сознательно и сильно. Даже голова ноет от напряжения.
Береника вложила письмо в тетрадку, убрала ее на место и спрятала чернильницу. Еще раз осмотрелась, убеждаясь, что вещи лежат там, где им и следует. Вроде все хорошо и правильно, ничего она не переместила и никто не догадается о ее ночном деле. Осталось последнее. Открыть заслонку печурки и подарить огню исписанный ложью листок. Заодно можно добавить совочек угля.
Потирая озябшие колени и позевывая, Береника стащила телогрейку, положила на постель в ноги, приподняла край одеяла и ловко юркнула в тепло, к Сане под бок. Уже засыпая, девочка подумала, что с самого утра начнет учиться опознавать удачу не на ощупь, а с открытыми глазами, чтобы понимать последствия обвала, толкая первый камень. Потому что удержаться и не толкнуть однажды снова может не получиться.

Глава 2
Маг удачи

Хорошим людям везет редко. Деликатность мешает им крепко вцепиться удаче в хвост. Между тем пара помятых перьев еще никому не испортила жизни.
Леопольда Мильс, вдовствующая баронесса

Тягучий и длинный, резковатый, распугивающий звуки весны голос рожка сигнальщика прокатился вдоль путей. Повторился снова и снова. Значит, пора сворачивать работы: скоро время, выделенное под малый спешный ремонт, истечет. На подходе поезд. Весной движение, как и сама жизнь, оживляется.
Влажный ветерок пахнет теплом и клейкой лиственной зеленью. Он ласковый, он бережно расчесывает волнистые облака, укладывает их пряди волосинка к волосинке. Белые, легкие, не то что зимой. И плывут они над путями иначе, скользят легкими полутенями, играют в салки с солнышком. А оно, северное, впервые рискнувшее выбраться высоко на чистую и лишенную льда воду небесного озера, сияет и смеется. Греет крышу вагона. Благодать.
Я прикрыла глаза и вдохнула весну всей грудью. Хорошо… Звук рожка погас. Птицы выждали чуток и заголосили снова, наверстывая упущенное. Лес шевельнулся, дрогнул короткими листьями дивного молодого цвета, переливчатыми и глянцевыми, незнакомыми с пылью. Я ощущала лес кожей, а еще неведомым и живущим лишь в воображении способом. Слушала, как корни пьют влагу и питают зелень, как трава протискивается сквозь почву и прокалывает последние корки грязного льда в низинках, крошит его. Такая слабая, а одолевает, потому что упрямая и настойчивая. Это качество, достойное уважения. Мерзнет, жухнет, гнется – а воюет с самой зимой, величайшим страхом севера…
– Эй, папкина баловница, слезай! – крикнула мама Лена снизу, от путей. – Ишь манеру взяла на небо глядеть. Средь бела дня, когда и без лучины видать, что дел невпроворот. Пол грязный, штопка сама собой не делается, вязка тоже.
– Извини, мам. Спускаюсь.
И правда неловко: как это я ее одну оставила? Знаю ведь, что переживает. Вот‑вот пойдет скорый, ей надо своих пересчитать и убедиться, что целы все и не на путях. Закроет нас с Саней и прочую детвору пятого вагона в этом самом вагоне, положит лестницу поперек широкой двери, чтоб не вывалились детишки, и начнет высматривать отца. За Короля она еще сильнее боится, я знаю. Потому что все говорят: проклятые Вдовой долго не живут, а шрам на папиной руке широк и темен…
Добежав до начала вагона, я быстро спустилась с крыши и юркнула в дом. Помогла маме поднять нашу лестницу‑сходни, положить поперек, превращая в загородку. Вот мы и готовы к отправлению поезда. Саня тотчас просунул ноги между перекладинами лестницы и уселся на полу, глядя из вагона на лес и край насыпи. Мама встала рядом, еще раз глазами пересчитала нас, ребятню, – все семь душ пятого вагона здесь, целы. И гость вагона, Олег, тоже вот он.
– Да где же мой Колька? – предсказуемо расстроилась мама. – Три плети рельсов меняли и времени нам дали всего‑то ничего, а ну как не успеваем! Ну что мы, единственный ремпоезд? Почему моему Кольке достается хуже всех? Вон восьмой ремсостав только и чинит глухие боковые ветки. Там если один поезд в неделю пройдет – уже много. А у нас строгое расписание, сетевой график маршрутный. Семенович‑то еще утром сказал: подушку подмыло, отсыпка требуется. Трамбовка, подбивка…
Мама торопливо бормотала умные слова, много значащие для инженера, но для нее – лишь описывающие тяжелый и долгий труд отца и его людей. Бригада относительно небольшая, а дело спешное. Вдалеке, от начала ремонтного участка, усиливая подозрения, гудел по рельсам звук торопливо забиваемых костылей.
Из‑за спины, от дальнего поворота, зычно взревел, обозначая себя, скорый поезд. Молотки застучали еще быстрее – и стихли. Саня поболтал ногами, прислушиваясь, кивнул и авторитетно заявил:
– «Зеленая стрела» идет. Лучший паровоз северной магистрали. Пятиосный, рекордный скоростник среди пассажирских, к тому же отменно тяговит. Дед Корней мне объяснил, что лучше этого только столичные, из дворцового депо. Или уж рекордисты Самого́, но те и вовсе чудо…
Паровоз фыркнул совсем рядом, сбрасывая излишек давления пара и замедляя ход. Его машинист, само собой, знал про ремонтный участок. У нас ведь как? Порядок на путях налажен, все надежно. На любой станции записку передают, новости доводят до сведения машиниста. Для того имеется самое простое средство, надежное и не требующее остановки. Кольцо из ивового прута согнут, на нем бумагу закрепят – и держат как следует. Помощник машиниста спускается пониже, вывешивается вбок и ловит кольцо на руку. Очень умная система. Так что про наш ремонт знают.
Скоро тяжелый локомотив поравнялся с ремонтным поездом, и рельсы стали пружинить так, что вагон задрожал, покачиваясь. Мать снова выглянула наружу, беспокойно теребя свободной рукой ворот кофты. Я, поддавшись ее настроению, прикрыла глаза и стала изучать удачу. За зиму я этому неплохо научилась, даже отец похвалил, когда все объяснила.
Удача – она похожа на живой узор облачных теней, что бежит вместе со своим особым ветерком, меняется ежесекундно, сплетается и рассыпается. Порой бывают пасмурные дни и темные места, напоенные извечной тенью. Но куда чаще «погода» везения близ рельсовых путей ровная. Свет и тень чередуются, мелькают и движутся. Сегодня вовсе занятно. Место хорошее, ясное, теней почти что нет, не дует тревожный ветер, не гонит темных облаков. Это я ощутила точно и обрадовалась, что сегодня не случится ничего плохого. Зато можно ждать странных и светлых новостей.
– Все хорошо, мам, – вслух подтвердила я.
– Вот и ладно, – сразу поверила мама.
До сих пор не знаю, что сказал ей отец о моем везении и моих способностях, но, кажется, немало: она в меня верит. Успокоилась, улыбнулась и пошла собирать на стол.
Наш старенький паровоз – путейские дети прозвали его «Букашкой», «Букашем», и имя прижилось, поскольку в обозначении серии есть буквы «Б» и «У», – вздохнул, сердито загудел вслед «Зеленой стреле», такой несолидной, шумной и поспешной, разбудившей его, пожилого, степенного и работящего. Мне он всегда казался очень похожим на своего машиниста, деда Корнея. Свистит, сердится, пыхтит на подъемах‑тягунах, ругается и нудно стучит… А на деле – толковый, беззлобный и надежный. Только очень уж уязвляет его то, что есть в мире иные локомотивы… и, хуже того, дирижабли.
Неделю назад дед сидел весь день у Михаила Семеновича. С ужасом слушал про самобеглую коляску, прозванную с недавних пор по‑новому, автомобилем. Ей, оказывается, рельсы не нужны! Она даже по столичным улицам ходит. У правительницы недавно появился свой гараж…
Дед сокрушался целый вечер, сетуя, что придуманное новшество чересчур опасно, дымно и вредно. А в глазах читался страх: вдруг паровозы, которым принадлежит вся его душа, однажды окажутся забыты ради нового чуда техники? Даже папа пожалел деда, сразу и полностью согласился с тем, что самобеглые коляски вредны, у них нет будущего. Но я‑то вижу по глазам, что думает он иначе.
«Букаш» загудел повторно, короткими резкими звуками собирая к вагонам своих припозднившихся пассажиров. Лязгнула сцепка. Саня на правах внука машиниста гордо сообщил всей детворе:
– Славно тронулись, без всякого толчка. Дед – мастер!
Паровоз в последний раз оповестил окрестности о своем отбытии. В бестолковом третьем вагоне заголосили буйно и не вполне трезво, наспех считая детей и взрослых, зазывая пропавших. Им шумели в ответ соседи, сообщая, что Толька гостит в восьмом, а Петр – в четвертом… Колеса считали стыки рельсов все бодрее, легкий ветерок шевельнул мамины рыжие волосы, яркие, похожие на завитые в пружинки солнечные лучи. Я в очередной раз подумала, какая же мама красивая и складная. Она подошла, встала за моей спиной, теперь еще и погладила по голове. Сразу стало тепло на душе и радостно… А еще в сиянии ее волос странным образом копится небольшая и весьма уютная домашняя удача. Может, оттого и борщ у нас неизменно вкусный, и пельмени несравненные, и даже самая простая каша съедается без остатка и с аппетитом. Не от голода – а в удовольствие. Мама в любое дело душу вкладывает.
– Ну где этого паразита носит? – заново растревожилась она. – Мы уже ход набрали. Все тут, обед стынет.
По крыше вагона застучали сапоги, вымеряя ее от хвостовой сцепки к нашей двери. Мама фыркнула, пряча за показным возмущением радость:
– Все не как у людей! Хуже мальчишки по вагонам прыгает. Саня, иди ко мне. Он ведь и вниз сигануть способен, не думая и не глядя.
Брат послушно юркнул маме под руку. Вовремя – с крыши и правда прямо на ступеньки свалился отец. Он ловко перехватил поручни, качнулся вверх и сел на нашу лестницу, щурясь от сдерживаемого смеха. Мама и правда ругалась занятно. Раз пять обозвала любимым словом «паразит», потом припомнила «чертеняку». Дальше пошли бабушкины обороты с южным выговором – бисово отродье, вимпирь… Сама я бабушку не застала, но знаю, что дед Корней увез ее из села, стоящего неподалеку от южной ветки путей. И мама Лена, кажется, куда больше унаследовала от своей южной родни – яростный характер, неспособность копить обиды и столь опасную для женской части населения поезда готовность каждую минуту дать бой по самому малому поводу.
Выговорившись, мама вцепилась отцу в волосы и сделала вид, что хочет выдрать изрядный клок. А потом рассмеялась, довольная смирением Короля, нагнувшего голову для удобства «трепки».
– Устал?
– Лен, да не с чего, – отмахнулся он. – Три плети, ребята все сделали быстро, на одном дыхании. Семенович сказал, телеграмма пришла. Нас спешно переводят на северо‑западную ветку. Там большая стройка, вот где будем уставать. Нужно подсобить, а мы самые ближние к дуговой связке путей. А пока дней восемь отдыха.
Король сунул руку во внутренний карман куртки и извлек небольшой жестяной футляр. Бережно перевернул, извлекая с десяток слабых стебельков подснежника с мелкими, едва наметившимися бутонами цветков. Понятно – искал в лесу и едва успел запрыгнуть на площадку хвостового вагона. Футляром, а точнее, банкой тотчас завладел Саня. Еще бы! Целое состояние: узорная, со сложной выпуклой чеканкой, с золотой краской контура рисунка. Начпоезда хранит чай в очень похожей банке. О ней знают и мечтают все мальчишки…
– Откуда? – Восторгу брата не было предела.
– Из «Зеленой стрелы» кто‑то выбросил, – улыбнулся Король, подталкивая детей в спины и двигая всю семью в сторону вкусно пахнущего обеда. – Для богатых детей, Саня, это не сокровище, а мусор.
– Ну и дураки, – немедленно постановил Саня. – Жаль, крышку они зажулили.
– Деда попроси, новую соорудит, – посоветовал Король. – Корней – мужик рукастый.
Он сел, как и полагается, во главе стола и принялся жадно следить, как мама разливает темный, жирный борщ по тарелкам. Принюхался и уточнил, по южному ли рецепту изготовлен, на старом сале? Довольно кивнул, принимая свою порцию. А в глазах такие искры бегают – аж страшно. Я его знаю: сейчас еще что‑то учудит. И буду я одна хозяйствовать до самой ночи…
– Лена, – строгим тоном позвал отец, вычистивший тарелку в две минуты, – у нас на сегодня намечено важное дело.
Мама, которая его повадку знает много лучше моего, фыркнула, искоса глянула на бледно‑зеленые подснежники в маленькой кружечке, неопределенно дернула плечом, не высказав вслух никаких возражений или ехидных замечаний. Отец довольно кивнул.
– Надо сходить на склад и учесть осветительное масло, – предложил он повод, мало отличающийся от обычных в таких случаях.
– До трех не сочтешь без подмоги? – ядовито посочувствовала мама.
Она, как и я, знала: емкостей с маслом ровно три… Одна пустая, вторая ополовинена. Не далее как вчера я писала отчет для дяди Михея. Отец задумчиво нахмурился и исподлобья глянул на маму.
– Так весна, день еще короток, света мало, угар велик, – важно предположил он, сдерживая улыбку.
– Ну разве что угар… – задумалась она, накручивая витую рыжую прядь на палец. – У тебя или у масла? А, велика ли разница! Пошли учитывать, пока ты не нашел еще каких добровольных помощников. Ренка, дом и детвора на тебе.
– Понятно, – отозвалась я.
Не особенно сложное дело – привести в порядок посуду и весь вагон. Как только родители ушли, я запустила в наш закут приятелей Сани. Брат выставил на стол кастрюлю с остатками борща, разлил всем поровну. Васек, сын Михея, сбегал и принес кашу, Лёня добавил хлеб – и так далее. Не знаю, успели ли родители добраться до склада, а у нас уже вовсю шумел праздник. В середине стола стояла великолепная банка, и пацаны, не отрываясь, смотрели на нее. Советовали Сане наперебой, чем можно заполнить столь красивое вместилище для детских сокровищ.
Я напекла им картофельных драников, потом вскипятила воду и засыпала в запарник горсть сухого, звонкого шиповника, залила его. Пусть радуются. К тому же Саня – он такой же непредсказуемый, как и отец. Может вот прямо сейчас учудить на правах хозяина дома и богатого владельца сокровища такое, что практичный дед только охнет…
Горка драников в миске быстро таяла. Ели обжигаясь и не дожидаясь, пока печево остынет. Так вкуснее. Мой любимый брат щурился, явно копируя папу. Все чаще посматривал на Олега, самого маленького и щуплого за столом, – тот на полгода младше брата, в зиму болел и вовсе ослаб, только теперь начал поправляться. Мама Лена его подкармливает. Обитает Олег в восьмом вагоне, родителей у него нет, только дед и бабушка, зато не слишком старенькие. Наша жизнь – она особенная. Удачи и неудачи у нас куда контрастнее, чем вне полотна рельсовых путей. Папа Олега был неплохим подбойщиком. Еще ему, ловкому и крепкому, доверяли вышибать клин, запирающий снизу бункер с песком или щебнем для отсыпки. Всегда успевал отпрыгнуть. А вот по осени – опоздал… Олегова мама непохожа на мою, она не стала ни убиваться, ни беречь родного дитятю. Просто ушла в новую семью, в другой ремпоезд. Бывает и так.
– Олег, – молвил мой безнадежный брат важно, точно как папа недавно. – Я дарю тебе банку. Это честно. Ты мне меч из палки выстругал, а я ничем не отплатил. Ты стругаешь лучше всех, у тебя рука крепкая, уверенная. Банка мировецкая, не для пустяков. Вот и храни в ней инструмент: ножик, точило и прочее, что для работы важно. Крышку нам дед Корней соорудит.
Что я говорила? Вот вам и весь Саня, каков он есть. А попробуй они отнять эту дурацкую банку у него всем скопом – защищать станет до последнего и умрет, но не отдаст. Как же, младший Король! Драться его, надо признать, папа учит с настоящим азартом. Восьмой год Сане пошел, а до чего же взрослый мальчишка, не зря в нашей вагонной ватаге младших пацанов верховодить умудряется. И не по злости или хитрости, скорее по уму и этой странно‑притягательной щедрости души…
– Саня, вы посуду уберете? – спросила я, хотя ответ знала.
– Само собой, – обрадовался брат. – Иди гляди на облака.
Он меня тоже неплохо знает, но на сей раз ошибся. Я собрала отложенные в сторонку драники, хлеб, поплотнее укутала порцию каши, разместила ее на дне корзинки. Надо проведать деда. Раз нас срочно переводят на запад, он будет до ночи бессменно гнать «Букашку». Наш паровоз не особенно скоростной, его выпускают на главный путь только тогда, когда есть свободные «окна» в графике. И, раз мы снялись с места так внезапно, то теперь пытаемся всеми силами не отстать чересчур быстро от «Зеленой стрелы». Может, до ночи продержимся, а если повезет, то и до утра. Впереди большая станция, пассажирский состав там остановится и потеряет время, а мы – нет.

Все знают: лучшие в мире паровозы делают у нас стране. Когда полвека назад в других странах о железной дороге для дальних перевозок и знать не знали, у нас она уже существовала. Мне отец рассказывал. Порой я полагаю, он вообще знает обо всем на свете, только усердно делает вид, что забыл большую часть сведений. А может, и правда забыл… Проклятие Вдовы – штука непонятная, жуткая. Недавно я подкралась к Королю, пока он спал, и без спешки изучила шрам на ладони. Черный он для чутья. Такой черный, словно тянет на себя все невезение мира, а удачу выпивает и отдает рельсам. И бежит она по правому пути в столицу. Как вода бежит, споро и ровно, с «холма» везения – в темную «низину» дворца. Папа проснулся, застал меня за размышлениями, и пришлось во всем признаться. Он выслушал и согласился, что, может, Вдова силу берет из светлой удачи. Больше ничего не сказал. Зато про рельсы изложил все подробно: что строить их начали семьдесят лет назад, еще под конную тягу, что было это в первые десятилетия власти Вдовы и что маршрут для магистралей выбирали не купцы и не инженеры, а только маги удачи!
Смотрели, как правильнее разрезать страну на уделы, чтобы каждый стал застойным озерком. А рельсы, такие прямые и острые, взрезали нетронутый наш край и изменили течение энергии, направив ее нужным образом. Светлая, как мне кажется, течет к столице. Темная волнами бежит оттуда к нашим границам. В любом малом или большом конфликте, с оружием или без, соседям нашей Ликры фатально не везет, вязнут их войска в паутине удачи… Конечно, это не самые точные сведения. Мы ведь не из полиции и газет их получаем, а сами вылавливаем из слухов и разговоров, такова жизнь в ремпоезде, столица от нас далеко.
Занятая своими мыслями, я выбралась в тамбур. Осторожно открыла дверь соседнего вагона и шагнула туда, в полумрак возле лестницы. Не глядя шагнула: я ведь деду обед несу, руки заняты. А смотреть надо было. Думаете, так просто в нашем поезде быть дочкой Короля? Особенно если твоя мама регулярно и с неизменным успехом бьет всех баб, рискнувших хоть разок покоситься в папину сторону…
– Та‑ак, вот и она, Королевна чумазая, – пропела Алеся. – Гляньте, губку закусила, носик воротит, мы ей не пара. И то правда, мы тут родилися и выросли.
– Гы, ее‑то на путях нашли, – хихикнула вечная потатчица Алеси, рыхлая и неопрятная деваха из десятого вагона. – Ей мозги отморозило в зиму.
– Точно, – охотно подхватила тему Алеся. – Иначе знала бы: на пути только гулявые бабы детей подбрасывают. Которые за деньги…
В глазах у меня стало темно. Совсем темно, по‑настоящему. Я с ужасом поняла, что готова их обеих просто убить. Прямо здесь. Но должна пройти мимо и отнести деду его обед. Машинисту сейчас тяжело как никому. Котел давно выведен за предел нагрузки, жара адская. Только успевают следить за водомерным стеклом, чтобы не упустить уровень и не загубить машину. Наверняка и уголь кидают два кочегара – один стоит на подаче, второй собственно на площадке перед топкой. Нельзя мне тут время терять.
– Аленька, душечка, – ласково улыбнулась я, стараясь не скалиться и не шипеть. – Подожди, пока я деду обед отнесу, дело‑то важное, сама понимаешь. А потом мы про мою маму все толком выясним. Ты уж не уходи.
Обе дуры захихикали и пообещали, что дождутся меня. Ну не знаю… Я бы на их месте давно уже шлепала подметками в свой десятый. Меня‑то что бояться. А вот если узнает ненароком мама Лена…
Я прошла вагон насквозь и миновала второй тамбур. Вежливо постучавшись и позвонив в звонок, шагнула в седьмой вагон – в прошлый раз на большой станции его переместили сюда по распоряжению деда: чуть подальше от паровоза, чтобы потише и воздух почище. Это ведь вагон начпоезда. После отправки того злополучного письма про болезнь дяди Миши и его бесполезность Корней места себе не находит. Как отдал конверт, так и принялся себя грызть. Смотреть страшно. Я сколько раз порывалась сознаться, что текст переделала, но все не решаюсь. Мало ли что из моей запоздалой откровенности выйдет?
– Здравствуй, Береника. Корнею Семеновичу обед собрала? – Начпоезда открыл дверь купе‑кабинета и улыбнулся мне, тихонько, чтобы никому не помешать, крадущейся мимо.
– Здравствуйте. Именно так, дедушке.
– Оставь моему помощнику. Детям сейчас не место на паровозе: спешим мы, сама понимаешь.
– Он сразу отнесет?
– Обещаю, – по‑свойски подмигнул мне дядя Миша. – Приходи опять, когда станцию минуем. Расскажу, как там дед и в целом куда двигаемся. Опять же есть у меня к тебе небольшое дельце.
Я кивнула, передала корзинку с припасами и пошла в хвост вагона, щупая в кармане свинчатку. Ее где‑то раздобыл Саня и подарил мне. Он всегда полагал, что это очень полезная вещь, особенно для тощей пигалицы, не умеющей по‑настоящему за себя постоять. Не так уж и ошибался, как выясняется. Ну не любят меня наши девочки. А точнее – бабы малолетние. Такой уж поезд собрался: пацаны – прекрасные, я с ними в войнушку играю, в магов и воров, в лапту. А с девчонками накоротко, до настоящей дружбы, не схожусь. Как шутит папа, знающий и это, я просто не люблю лузгать семечки. И плевать на чистый пол не обучена.
Они никуда не ушли. Ни Алеся, которая меня на полгода старше, ни ее тупая подружка Тоня, корова неполных пятнадцати лет. Обе ждали, занимаясь тем самым важным бабским делом – сплевывая шелуху семечек на пол. «Интересно, что на них вдруг накатило?» – мельком подумала я. Прежде до таких непростительных слов не доходило. Я вообще понятия не имела до сего дня, что могу захотеть кого‑то убить.
– Пришла дослушать про свою дешевую мамашу? – уточнила Алеся.
Разговаривать с ней я не стала. Их двое, и они сильнее, все равно мне быть битой, тут дело не в удаче. Но хоть раз заехать ей, чтоб гнусью своих слов подавилась! Видимо, что‑то у меня в лице было такое… необычное. Алеся смолкла и вроде бы даже заколебалась. Я же шла не останавливаясь, совершенно деревянным шагом и выпрямила сжатую в кулак руку точно таким способом, как отец показывал Сане. Сперва левой махнула повыше, а потом правой – вниз, под ребра. Получилось хуже некуда, она все угадала. Но не все успела.
Потому что мир слегка изменился и тени удачи‑неудачи поплыли прямо у меня перед открытыми глазами. Это оказалось восхитительно удобно! Алеся шагнула левее, тень накрыла ее бок, и я успела достать его. Потом, следуя светлому островку везения, резко сжавшемуся, метнувшемуся вперед и вправо, я прыгнула к стене и скользнула вдоль нее. Крепкий короткий хруст древесины, проколотой шилом, – вот и все успехи здоровенной коровы, подруги Алеси. Пока что так…
Рука Тони задержалась, норовя вытащить завязшее в доске жало. Тень накрыла ее лицо. И я, следуя новому движению света удачи, вцепилась обеим руками в толстенные косы и рванула их вниз, к своему колену.
Оклемавшаяся Алеся уже висела у меня на плечах и старалась смять, стащить вниз, на пол. Снова я заметила светлый кусочек пола и шагнула туда. Развернулась, ударила эту дуреху в спину. Видимо, сильно. Стало тихо. Тоня всхлипывала, больше не пытаясь меня лупить.
– Еще раз шило увижу – точно убью, – пообещала я, все еще не осознавая до конца, что говорю и что делаю. – Да, я приблудная и не тут выросла. Но я Королевна, сами сказали. И вам придется с этим смириться.
Дверь вагона резко открылась, на пороге стоял Васька, сын Михея, – старший хулиган из Саниной команды. Ему уже девять. Просто стоял и смотрел, улыбаясь очень нехорошо и всем своим видом давая понять, что видел и слышал он достаточно. Жаловаться старшим, в чем‑то обвиняя меня, бесполезно. Хотя и без того только окончательная дура стала бы вмешивать в дело Лену или Короля!
Мелькание света и тени перед глазами утихло. Мир снова выглядел обычным, вполне нормальным. Дышалось тяжело, на вдохе донимала тупая боль. Похоже, одна из моих обидчиц все же достала кулаком. Почему‑то ныло ухо. Я заинтересованно ощупала его, едва покинув чужой вагон и ступив в свой. Кровь…
– Занозы, – коротко пояснил Васька. – Ты щекой по доске проехала неудачно, умыться надо.
Я молча кивнула. Сил не осталось. Запоздалый страх донимал дрожью и душил слезами. В коридор выглянул Саня, проволок по полу отцову запасную куртку, сунул в руки и, обняв меня за пояс, повел домой. Сам он при этом сиял так, будто лично одолел всех врагов и заслужил великую награду…
– Ты целиком в маму, – сообщил брат, усадив на кровать, усердно и неумело кутая мои ноги в одеяло и поправляя куртку на плечах.
Прозвучало, смешно сказать, очень здорово. Страх куда‑то уполз и там затаился, теперь меня колотило от хохота. Я похожа на маму Лену! Я, такая тихоня, вечно считающая облака, – на неродную по крови маму, первую красавицу в поезде и вообще, наверное, в целом свете. И почему похожа? Потому что у меня здоровенная царапина на щеке, а у этих дурех синяки будут и того цветастее.
Саня мое веселье воспринял спокойно, напоил теплым шиповником, вынудил лечь на высокую горку из всех наших подушек и даже уложил на лоб здоровенное мокрое полотенце. Точно так делали, когда в зиму болел Васек, – брат приметил это и отнес к числу полезных и целебных действий.
Мне и правда помогло. Щека потихоньку перестала болеть, прохладная ткань ей понравилась. Мысли в холодке тоже пришли в относительный порядок. Я прикрыла глаза и попыталась осознать, как это вышло, что я видела удачу ясно и совершенно отчетливо! Вывернулась из‑под удара шила. А могла теперь лежать там, в темном тамбуре, истекая кровью… Если бы они вообще оставили меня в поезде! От последней догадки холодок ужаса пополз за шиворот каплей влаги. Намекали ведь, что я пришлая и не здесь родилась. Неужели готовы были извести совсем?
– За что они так? – вслух удивилась я.
– Так ясно: за Петьку, – рассудительно сообщил Вася, наполнив чайник водой и заново ставя его на огонь. – Тоня с ним женихается, прямо подкарауливает. А Петр сказал, что любая другая была бы ему интереснее. Вот хоть малявка Ренка.
– Кому сказал? – уточнила я, чувствуя себя окончательно глупой.
– А кто его знает, – раздумчиво почесал затылок Вася. – Все так говорят.
Я закрыла глаза и ни о чем не стала спрашивать. Дожили… Девятилетний Вася и мой брат неполных восьми понимают в жизни поезда куда больше, чем я. Значит, Алеся в чем‑то была права: я тут чужая. Обитаю в вагоне, работаю как все, одеваюсь как все, смотрю на те же деревья и облака… Впрочем, кто на них еще глядит? Люди редко поднимают голову от привычного: шпал, рельсов, молотков, тарелки с обедом… Петя вот, оказывается, что‑то углядел во мне. Видимо, то, что мне, дурехе, скоро четырнадцать. А мама вышла за папу в шестнадцать с небольшим. Моя мама Лена в тот год была старше меня нынешней всего на пару лет…
Додумавшись до такого, я села в постели и ошалело огляделась по сторонам. Хихикнула глупо и жалобно. Так мама‑то встретила кого? Короля! Подобный один на всей земле. Их судьба свела, которая выше любой удачи, это папа правильно сказал.
Мне в голову прежде не приходило, что где‑то за горизонтом, на одной из шпал бесконечного рельсового пути, сидит и моя судьба. Неопознанная. Между прочим, рассмотреть ее непросто. Я ведь знаю, что, когда отец попал в поезд, он был худ, болен и изможден. Мама так и рассказывала: «Черный, изломанный и страшный, как чертеняка после встречи с кодлой подвыпивших ангелов». Вера в Бога у мамы странная. Точнее, никакая. Она полагает, что достаточно быть хорошим человеком, а уж есть рай или нет – это забота высших сил, коли они имеются. Если нет – ей и без их сомнительной и малозаметной опеки на свете не холодно и не скучно.
Зажмурившись поплотнее, я попробовала представить свою судьбу с конопатым, широким лицом Петра. Замотала головой. Спросили бы нормально, я бы сама им этого жениха уступила. Он привязывает к поезду с его худшими обычаями навсегда, лишая настоящей судьбы вернее, чем черный шрам на руке Короля.

Не знаю, сколько бы я еще лежала и думала ни о чем, но паровоз свистнул и сбавил ход, минуя станцию. Я вспомнила данное дяде Мише обещание вернуться ближе к вечеру, выслушать про деда и заодно решить некое дельце. Пришлось вставать и приводить себя в порядок. Саня выслушал, важно кивнул и непререкаемым тоном законного сына Короля заявил, что он меня проводит. «Дожили!» – второй раз за день пожаловалась я самой себе. Защитник сестры готов к бою…
Истратив несколько минут на попытки его переубедить, я сдалась. А то поспорю еще чуток – и сопровождать меня станут всей малолетней бандой, тайно. То есть ползком по крышам вагонов, с перочинными ножами и даже, возможно, деревянными мечами. Мама сказала, что я отвечаю за пацанов и никаких опасных шалостей быть не должно, а что может быть хуже ползанья по крышам на полном ходу поезда?
– Хорошо, – сдалась я, и Саня гордо подбоченился. – Ты идешь со мной. Твоя дикая вольница, вся до последнего негодника, немедленно начинает мыть полы и гонять пыль со столов.
– Годится, – согласился победитель.
– Меч оставишь дома, вымоешь уши, наденешь новую рубашку, перочинный ножик сдашь на хранение Олегу.
– Ты зверски строгая, – уважительно посмотрел на меня Саня и пошел мыть уши.
Я тоже переоделась поприличнее, завязала ленточку на волосах низко, чтобы пряди легли свободнее, прикрыли уши и ссадину на щеке – хотя бы частично. Мы пошли в седьмой вагон такие умильно‑аккуратные, что Вася с Олегом долго и бессовестно ржали вслед на два голоса, советуя совершить что‑то окончательно позорное. Например, привязать Саньке бантик на его роскошные кудри темной бронзы, чтоб «совсем девчонкой стал».
– Вернусь – я им покажу девчонку, – заверил брат, сжимая кулак и грозя им через плечо, не оборачиваясь. – Рена, а дядя Миша ничего из математики у нас спрашивать не будет?
«Свои страхи есть у каждого», – подумала я, перебираясь по узкому, разорванному надвое мостику над вагонной сцепкой. Подала руку брату, он презрительно фыркнул, но помощь принял. «Букаш» снова набрал ход, так что кидало изрядно. Эту часть путей мы должны были ремонтировать до середины лета. И, как я понимаю, состояние действительно плохое, ровность никудышная. Здесь немало болотистых участков, насыпь подмывает чуть не каждый год. Но, вопреки столь очевидным делам, нас спешно гонят куда‑то вдаль, на запад. Может, там авария? За все время моей жизни в ремонтном составе ничего похожего ни разу не происходило, но дед Корней аварий помнил немало и порой рассказывал о них Сане. Про сошедшие с рельсов вагоны, про пожары, размытые пути и даже жуткие столкновения…
Мы без приключений, никого не встретив, добрались до седьмого вагона. Вообще, его полный номер 12407РС, нумерация единая для всего парка страны, но мы используем в разговоре лишь последние две цифры, этого достаточно. Сейчас «семерка» прицеплена третьей от тендера. Перед ней «двушка» – место и номер совпадают. А перед «двушкой» – двенадцатый, там комнатки отдыха деда Корнея и его помощника, койки для сменных кочегаров и жилище мастера‑ремонтника.
Дядя Миша ждал нас в том же купе‑кабинете, где я застала его утром. На большом столе лежала карта, немедленно поглотившая все внимание Сани. Она затмила собой даже знаменитую банку с чаем! И сам чай, приготовленный для нас в шикарных стеклянных стаканах, угнездившихся в начищенных серебряных подстаканниках. Брат чуть не смахнул всю красоту, гладя карту пальцами. Он проследил магистральный северный путь до самого моря – холодного и потому, наверное, не синего, а серого, постучал пальцем по точке с меткой‑флажком, вопросительно глянул на начпоезда и смутился, виновато дернув плечом:
– Здравствуйте, дядя Миша. Простите, я засмотрелся.
– Садись, гляди, мне не жалко, – улыбнулся Михаил Семенович. – Ты все верно рассмотрел. Это наше нынешнее место. Отправить нас утром хотели во‑он туда, аж на край этой карты. Десять дней пути, мы ведь должны всем скоростным поездам уступать дорогу.
– Зато именно мы ее делаем, эту дорогу, – утешил начпоезда мой брат. – А как там дед?
– Пока неплохо, – задумчиво кивнул Михаил Семенович. – Рена, как только домой вернешься, отправь ко мне папу. Видишь, какое дело: на станции нам передали новый приказ. Не просто идем до ближней дуги и по ней к западу, а срочно, полным ходом. Самым полным! Нам не позднее утра выделят второй паровоз, чтобы состав подталкивать. Король, как я понимаю, все Корнеевы премудрости усвоил. Пусть подменит старика в ночь. Отдыха машинисту не видать: не будет у нас длительных остановок теперь очень и очень долго, только для набора воды.
Начпоезда стал неспешно сворачивать карту, бережно сгибая по складкам бесполезную для нас часть – север, море, затем пролегающий за путями восток со всеми его болотами. Саня помогал. Теперь он уже освоился и рассмотрел стакан в подстаканнике. Прозрачный! Блестящая маленькая ложечка звенела по его краю, а под донышком подстаканника имелись гнездо в столе и специальный захват, чтобы тряские пути не сдвинули сокровище к краю, помогая темной удаче толкнуть на пол и разбить…
– И крышечка мировецкая, – вздохнул брат, это он уже про банку с чаем. И ее рассмотрел!
– Да, достойная вещь. – Глаза начпоезда явно смеялись, но лицо оставалось серьезным. – Одна беда, друг. Пустая банка‑то… Выпил я весь чай.
– А вы шиповник в нее положите, – посоветовал брат.
– А я тебе ее подарю. – Начпоезда щедрым жестом выставил убранную было банку на стол. – Ты и решай, что в ней хранить. Пойди в соседнее купе и обсуди эту важную тему с моим помощником. Кажется, у него есть шиповник. Стакан твой тебя дождется, я потом в него нового чая налью, горячего. Ладно?
Саня не сразу поверил, что в этот день его личная детская удача может быть так светла и густа. Две банки! И одна другой краше… Торопливо кивнув и невнятно бормоча длинную благодарность, он сполз с высокого сиденья и пошел себе, держа банку высоко, обеими руками. Мне пришлось открыть перед ним дверь, чтобы не расшиб лоб. И закрыть – тоже.
Устроившись у стола, я попробовала наконец чай. Замечательный, крепкий и сладкий, с медом. Начпоезда тоже отхлебнул из своего стакана. Вздохнул и начал излагать дело:
– Береника, ты, наверное, знаешь, что у меня есть дочка, почти что твоя ровесница?
– Слышала. Ее зовут Тамара, ей пятнадцать с половиной, учится где‑то далеко отсюда.
– Именно так, уже три года учится, а до того жила в доме моей сестры. Я поговорил с твоим папой. Мы вместе решили, что тебе было бы хорошо в той школе и что Томочке нужна подруга. Видишь ли, она тихая, болеет часто. Мы с женой боимся, как бы ее не обидел там кто.
Дядя Миша замолчал. Я тоже молчала. Странное это состояние… Все по‑прежнему: и поезд наш стучит по стыкам рельсов, как обычно, «Букашка» старается вовсю, я знаю каждый звук и шорох состава. А вот сижу и понимаю, что мир, мой личный мир, уже меняется. Поезд идет по прямой, но моя судьба отыскала папиными усилиями стрелку и удаляется от знакомых путей, от привычных людей, от всей нашей семьи…
– Расстроилась? – Дядя Миша приметил мои сомнения.
– Нет, – призналась я. – Наоборот! Учиться – это хорошо. Просто я задумалась. Неожиданная перемена, и немалая.
– Школа у Томочки хорошая, – заверил начпоезда. – Она в небольшом городе, близ юго‑западной ветки путей. Если ты согласна, мы отправим тебя туда, как только закончится эта внезапная гонка. Кажется, случилась большая авария. И, как я понимаю, не обошлось без магов. Телеграф не работает на среднем участке западной дуги, а это пять сотен километров! На перемычке меж магистралями тоже нет связи. Но авария временная, все наладится. Ты пока собирайся, с мамой еще разок обсуди подробности. У нас впереди больше месяца до твоего отъезда. Томе я уже написал, она обещала с тобой позаниматься, чтобы осенью ты положительно сдала экзамены. По их итогам тебя зачислят в группу. Может, на второй курс. А если все сложится удачно, то даже на третий, вместе с моей дочкой.
Михаил Семенович засуетился, достал из ящика большой конверт из плотной дорогой бумаги и передал мне, объясняя, что это прислано для меня от Томы. Описание города, рисунки, программа колледжа. Он все говорил, и я отчетливо видела: переживает за дочь. Наверное, ей там ужасно одиноко. Тотчас возникла холодная и неуютная мысль о разлуке с мамой, отцом, Саней, дедом… Долго, всю мою жизнь, сколько я ее помню, внешние обстоятельства оставались гладкими, словно колеса судьбы катились по участку, только что починенному самим Королем. Как‑то оно будет там, за стрелкой?
– Опасаешься уезжать? – догадался Михаил Семенович.
– Не знаю, – ответила я. – Но мне очень интересно. К тому же папа не уважает тех, кто боится нового.
– Твой папа – очень славный человек, – грустно кивнул начпоезда. – Но сейчас тебе самое время пожить своей жизнью. Мне кажется, ты не создана для нашего поезда. И даже твоя мама думает так же.
Дверь шумно распахнулась, в купе влетел Саня, раскрасневшийся, бурно дышащий, обнимающий свою банку, сыто бряцающую чем‑то металлическим. Кивнул нам, водрузил сокровище на стол и вернулся, чтобы прикрыть дверь.
Но не успел: в проеме уже стоял Король. И глаза у него были такие холодные, что по спине пробежал озноб. Взглядом отец ощупал меня, задержавшись пристально на поцарапанной щеке.
– Так, мало нам аварии на путях, – мигом догадался начпоезда. – Что еще?
– Рена, забери Саню и иди домой, – спокойным тоном велел отец, вполне довольный моим здоровым видом. – Все хорошо, Михаил Семенович. Я уже разобрался, больше ничего дурного сегодня не приключится. Авария серьезная?
Саня охнул и закрутил головой, глядя то на отца, то на начпоезда. Авария! Кому‑то это беда, а ему – великое событие в жизни. Брат нехотя покинул купе, лишь наличие банки и ее загадочное содержимое примирило его с недостатком сведений о происшествии. Мы добрались до дома, обнаружили там маму, безмятежно напевающую одну из любимых южных песен, тягучих, красивых, со словами, искаженными нездешним выговором.
– Сегодня никого не стану слушать, – заявила мама, едва мы вошли. – Спать! Хватит уже событий для одного дня. Срочно, немедленно и молча вы съедите ужин – и гэть под одеяло!
Саня засопел, погладил банку и бережно встряхнул. Мама умело не заметила этого робкого намека на наличие важных дел. Хуже того, изловила брата за ухо и переместила к столу. Меня тоже изловила, внимательно осмотрела царапину и неопределенно хмыкнула.
Каша с поджаренными корочками оказалась вкусной, как все мамины кушанья. Пока ела, я странным образом осознала, что день и правда был длинный и хочется лечь спать. Потому что это отнюдь не худший способ переварить события, позволив им слегка отдалиться… Мы улеглись. От хвостовых вагонов донесся короткий гудок чужого паровоза. Потом, сразу, два длинных и снова короткий. Состав резко вздрогнул. Саня охнул и сел, вцепившись в одеяло. Глаза у него стали круглыми от изумления. Мама решительно толкнула моего брата в лоб, заново укладывая.
– Мам, так ведь это «Стрела», – пояснил брат.
– Да хоть сам «Черный рыцарь»! – Мамины глаза сошлись в узкую щель. – В этом вагоне я главнее. И я велела спать. Утром насмотришься, не уйдет, раз взялся нас толкать.
Последние слова она сказала чуть мягче, погладила по головам нас обоих и плотно задернула шторку. Прошла по нашей комнатке, закрыла дверь и постучала к соседям. Брат толкнул меня в бок и хихикнул в шею, желая сообщить нечто важное.
– Ух и крепко сегодня синяков прибавилось в поезде! – шепнул он в самое мое ухо.
Прав. Даже не сомневаюсь. Я поплотнее укутала его, подоткнула одеяло под спину и закрыла глаза. Как я буду спать там, в этой их школе, без стука колес по рельсам? Лучшая колыбельная, и думается под этот звук тоже прекрасно.
Утром, еще не открыв глаза, я прислушалась к сегодняшней «погоде» для удачи. Не особенно пасмурно. Так, средненький день, обычный. Разве что впереди и слева копится здоровенная туча. Далеко и от этого непонятно: может, копится, а может, уже рассасывается. Не наша она и нас не задевает. А кроме того, чихать мне на удачу. Это я ночью решила, обдумав вчерашнее. Темная полоса, светлое место… Для драки видеть удачу и неудачу неплохо. Для жизни – нет. Знай я заранее, что в тамбуре ждет беда, не пошла бы, сидела бы дома и дергалась в сомнениях. И этим лишь оттянула бы нехорошее, не решив проблемы и оказавшись настоящей трусихой. Однажды на станции я видела девочку лет семи. Красивую, в розовом платье с кружевом, богатую. Она шагала рядом с няней и усердно переступала через щели в камнях, стыки досок и малейшие трещинки. Как пояснил мне дед нелепую, спотыкающуюся походку сгорбленной и усердно всматривающейся в дорогу девочки, она боялась накликать беду, наступив на темное или на край. Удача ведь гораздо полнее и вернее там, где поверхность ровна и нет сколов.
Я удачу отчетливо вижу, нет смысла отрицать явное и проверенное, но я не намерена ходить, спотыкаясь и перепрыгивая, охая и горбясь. В общем, пока дело не дошло до крайности, до общей большой беды, чихать я хотела на свои нелепые способности. Надо жить обычной жизнью.

Мамы в комнате не было. Я собрала завтрак, разбудила брата, спящего в обнимку с ценной банкой. Не иначе ночью нащупал и подтянул поближе, а может, вообще не спал, перебирал сокровища в темноте. Вон как зевает! Но аппетит не утратил.
В тонкую дверь постучал Вася. Не дожидаясь ответа, скользнул внутрь, сел к столу, выложив на него три крупные картофелины – заказ на новые драники, полагаю, – и увидел банку. Косясь на нее, принял тарелку.
– Рена, что творится, не представляешь, – сказал он. – Тетя Лена ночью баб собрала и велела им самим решить, чем считать вчерашнее, глупостью или преступлением. Эти две негодяйки признались, что хотели тебя с поезда скинуть. Ужас, все просто за головы хватаются. Алесю мне не жаль, она ненормальная. Тонька же просто дуреха, понимаешь? Ей уже пятнадцать, а ну как сдадут в полицию…
Судя по всему, он повторил слова тех взрослых, которых успел выслушать и подслушать, да еще и от себя добавил. Мне новости не понравились, «полиция» – слово плохое. У нас в поезде потяни за одну нитку – такое вытащишь… Все знают. Так живем. Люди здесь собрались самые случайные, кто‑то в бегах, иные из деревни ушли, от голода спасались. Папа вон проклят. Михаил Семенович сослан за долги. Ремпоезд – этим все сказано. Впрочем, и Тоня с Алесей хороши. Есть ведь неписаное правило, призванное ограничить буйство. Нельзя доводить дело до большой крови. И еще не принято драться вот так, тайком подкараулив да еще вдвоем на одну, с шилом…
По доскам коридора застучали шаги. Мама и еще кто‑то. Ленину походку я всегда отличу от других. Она легкая, быстрая и в ней слышится отзвук танца. Мне бы так научиться ходить!
Мама вошла и села, следом протиснулись мои обидчицы и их матери.
– Ну! – весело и зло велела Лена.
– Рена, – всхлипнула Тоня из‑под тряпки, закрывающей половину лица. – Как решишь, так и будет. Виноваты кругом и сознаемся. Я у тяти самогона добыла, мы для смелости и хлебнули. Ну потом уж плохо соображали, что делается. Сдуру удумали невесть что.
– Ренка, или мы их в полицию, или по‑простому, весь поезд мыть, – сообщила мама. – Понятно?
– Пусть моют, – охотно согласилась я. И мстительно добавила: – Особенно Алесенька. Весь паровоз и тендер – это для нее.
– Тряпку в руки – и айда умнеть, – неожиданно поддержала меня мама Алеси. – Ишь моду взяла, шилом в людей тыкать! Я бы не простила. Сколько мы с тобой, Ленка, воюем, а ведь все у нас потом ладно и спокойно. Без гнилоты.
С тем они и ушли. А мне досталась вся штопка, накопившаяся за последнее время. Оно и понятно: поезд идет без остановок. Поэтому в самый раз делать дела, до которых в иное время руки не доходят. Санина команда до ночи самозабвенно сравнивала банки и делила добытое у помощника Михаила Семеновича. Свечные огарки, пара оловянных солдатиков, старинное огниво, красивые медные пуговицы, яркие стеклянные шарики непонятного назначения – чего там только не было… Дня не хватило, и Саня отпросился к Ваське на всю ночь, чтобы продолжить учет ценностей. Так что я спала одна, по‑королевски, на широченном лежаке, при двух одеялах и паре подушек.
Утром меня разбудил папа. Он сидел на краю постели и задумчиво щурился.
– Рассказывай, – велел он коротко и уверенно.
Папа точно знает, когда происходит нечто странное, и умеет слушать. Само собой, он первый догадался, что без нового умения я бы никогда не вывернулась из эдакой неприятности. Выслушав про темные пятна и светлые участки, про то, как я видела удачу с открытыми глазами, он кивнул, словно иного ответа и не ждал.
– Через тени теперь не переступаешь?
– Да нужны они мне!
– Вот и славно, – сразу успокоился он. – Если станешь всю жизнь за удачей бегать, неизбежно превратишься в полнейшее ничтожество. Бояться грозы – удел слабых.
– А что больше – страх или храбрость?
Я даже зажмурилась. Давно мы с ним не играли в эту нашу игру – вопросы без простых ответов. Разучилась я спрашивать, что ли? Да вроде нет.
– Страх гораздо больше, – охотно отозвался отец. – Он огромный, он может, как ночь, погасить весь свет. И он для всех, единый и тяжкий, а вот храбрость мала и легка, потому что у каждого она своя, посильная ему одному.
– И что же делать, если совсем страшно?
– Но ты ведь вернулась в тот тамбур, – хитро усмехнулся Король. – Это очень по‑моему сделано, дочь. Если боишься, надо себя наизнанку выворачивать, а от страха не бежать. Впрочем, и головы не терять. Прости, пора мне. Три часа отдохнул – и снова к деду. Для тебя есть поручение, с тем и заглянул. Важное!
Голос отца сошел до тихого шепота. Он нагнулся к самому моему уху и еще раз прислушался, нет ли кого поблизости.
– Приглядывай за удачей впереди. Чую я, маги там невесть что натворили. Как бы бедой не обернулось. Например, мы с дедом оба будем видеть путь, а его на самом деле и нет, весь подмыт. Называется «полная иллюзия», для создания на большой площади требуется минимум три пси‑мага высокого класса. – Отец потер лоб, явно удивляясь, откуда в голове взялось только что сказанное. – Маловероятно троих тут застать, но на душе у меня гадко. И чутью своему я верю.
Он встал и быстро ушел, не дав мне времени даже отозваться. Пока я одевалась и причесывалась, пока завтракала и мыла посуду, от паровоза добрался бледный, осунувшийся и какой‑то совсем старый дед Корней. Наспех поел и лег, прямо свалился на кровать.
– Тяжело, – признал он, пока я стаскивала с его ног сапоги и накрывала одеялом. Вздохнув, дед добавил без обычной задиристости, уже сонно: – Король молодец. Спокойно отоспаться могу, дело он, паразит, знает.
Интересно, это он у Ленки нашей научился из слова «паразит» похвалу делать? Или она переняла отцову манеру?..
Я снова мыла посуду и лениво гадала. На более серьезные размышления не было сил. Отец велел смотреть за удачей, и я старалась. Получалось нечто странное. Словно далекая темная гроза стояла на месте, а мы шли к ней, подбираясь все ближе. Широкие тени прокатывались через пути тяжелыми волнами. Густая, как студеный снег вьюжной ночи, темная удача летела зло и стремительно, подгоняя волны. Она пронизывала наш поезд, не замечая его и не тратя себя на нас, ничтожных. Разве что у кого‑то печка угасла или молоток на ногу упал – в общем, мелочи.
«Букаш» загудел, стравливая пар и требуя притормозить у толкающего нас второго паровоза. Тот отозвался охотно и звучно. А ведь прав Саня: так умеет петь только «Зеленая стрела». Неужели все настолько плохо, что нам выделили наилучший паровоз? Поезд заскрипел, притормаживая. Сейчас помощники машинистов выглядывают в обе стороны, вывешиваются, пытаясь рассмотреть, не загорелись ли буксы. Опять тормозим, сильно мы сбросили ход. Состав шевельнулся, проходя стрелку. Тарелка вывернулась из‑под пальцев и звонко разбилась об пол. Туча темной удачи, которую я недавно сочла далекой и неопасной для нас, теперь стояла впереди, прямо по курсу. Огромная, беспросветная, скрученная в тугую спираль, находящаяся в непрерывном внутреннем движении и в поиске жертвы. Кто мог так ею управлять? Вот выбросила вперед плеть тьмы, и другую, и третью. Не взглянув на осколки тарелки, я хрустнула по ним ботинком, подбежала к двери вагона и высунулась наружу. Впереди, что и без всякого везения видно, клубилась бешеная, чернильно‑лиловая гроза. Мы шли прямо в нее, пока еще подсвеченные солнцем, быстро тонущим в мареве ближних облаков.
Мне казалось, что внутри грозы натянут канат, который хрустит от напряжения, готовый лопнуть. Кто бы ни управлял тьмой, он предельно утомлен, вот‑вот утратит контроль. Тогда эта клякса вполнеба станет просто облаком. Концентрированное невезение осядет темными промоинами на путях, упадет на лес ударами шквала – и сгинет, растворится в обычной дурной погоде…
Солнце в последний раз попыталось вырваться, полоснуло лучами по тучам, разрезая узкий прогал, и сгинуло. Сразу стало темнее и мрачнее. Я все стояла и смотрела вперед. Видела, когда «канат» лопнул, ощутила, как единая туча останавливается и начинает распадаться на мелкие весенние грозы. Мама подошла, поймала меня за плечо, заставив шагнуть в вагон, и плотно прикрыла дверь.
– Ты больше часа тут стоишь, – пояснила она. – Я уже тарелку выбросила, пол подмела, заодно тебя отругала и простила. Пошли шиповник пить. Что тебе доступно, ты и оттуда углядишь, не донимай себя попусту.
– Надо ведь еще папу предупредить, если вдруг…
– «Если»… «вдруг»… Он запретил подобные слова еще зимой, – весело припомнила мама. – Сиди не дергайся. Тонькина мать мне творога выделила, настоящего, свежего, представляешь? У них родня живет недалече от места нашей последней стоянки.
В подтверждение своих слов мама торжественно выставила на стол сырники. Запахло сразу так восхитительно, что я думать забыла про все «если» и «вдруг». Горячие сырники, круглые, в коричневатом узоре масляной хрустящей корочки… Мне досталось два. Потом в дверь всем скопом втиснулась Санина команда, нюх на вкусности у них удивительный! Так что куда делись остальные сырники, даже мама, наверное, не успела заметить.
– Вот же бесенята! – Брови Лены грозно сошлись у переносья. Дождавшись, пока вечноголодные дожуют последние сырники, она закончила фразу: – А ну гэть отсюда!
Ребята исчезли как стайка воробьев. Я достала конверт, о котором совсем забыла в мутном водовороте последних событий, высыпала из него исписанные аккуратным почерком листки, открытки, рисунки, тонкую книжечку в мягкой обложке. Мама вздохнула и кивнула, сердито поправив прическу.
– Знаю. Не хочу тебя отправлять! Ты моя, родная, не желаю отпускать. – Она сникла и подвинула ближе рисунок летнего сада со скамеечкой и фонтанчиком. – Только Коля прав, не для поезда ты. Все здесь тебе чужое, я вижу. Семенович сказал, вдвоем вам разрешат приезжать к нам на лето. И даже зимой Новый год дозволят справить.
– То есть отпускаешь.
– Да. – Мама сердито согнала случайную слезинку. – Что мне остается, если наш Король сказал – надо… Читай давай, что эта Тома пишет тебе.
Мама подперла рукой щеку. Она сама и писать, и читать умеет. Но делает и то и другое с огромным трудом. Выучилась не так давно у Короля и временами слегка стесняется своей малограмотности. Хотя ее ничто не может сделать менее великолепной в глазах нашего семейства.
– «Милая Бэкки, – начала я. – Ты прости, но я решила, нельзя звать будущую подругу так бессмысленно, как велит порядок, – сударыня Соломникова. И придумала тебе имя, которое будет вполне подходящим для правил и традиций нашей школы. О ней для начала и расскажу. Живем мы неплохо. В каждой комнате размещаются две воспитанницы. Сами же дома просторные и теплые, в два этажа. Стоят они в большом старом парке…»
Я прервала чтение и беспокойно вслушалась в тучу. Кажется, она стала гораздо ближе… И в ней появилось нечто опасное именно для нас. Мама догадалась, что дело плохо, и быстро натянула вязаную верхнюю кофту:
– Пошли к отцу. И не спорь, одну к паровозу близко не пущу. Там теперь жарче, чем в аду. Тятя совсем спекся.
Мы вышли в коридор. Мама громко, не останавливаясь, велела Сане сидеть и не высовываться. В комнате Михея дружно разразились клятвами, которые ничего не стоили. Потом нас догнал одинокий голосок брата:
– Я за них отвечаю.
Мама улыбнулась и успокоенно кивнула. Саня – человек в важных делах серьезный, он таких слов зря не скажет.
Мы прошли три вагона, миновали, взобравшись по железной лестнице на узкую боковую дорожку в верхней части, и сам тендер, черный и горячий, напоенный угольной пылью и свежей копотью. Лоснящийся от пота кочегар, на миг разогнувшись для отдыха, кивнул маме. Он оперся на лопату, устало выдохнул – и снова стал бросать уголь ближе к передней площадке. Лена крепко прихватила мою руку и пошла вперед. Спустившись до последней ступеньки, оставила меня возле проема двери и шагнула на площадку. Оттерла в одно движение – только она умеет так распоряжаться людьми – второго кочегара у топки и махнула отцу, сидящему на месте машиниста.
Тот немедленно встал, прошел через площадку и шагнул ко мне. Был он весь горячий, даже от одежды шел пар. Лицо красное, глаза с лихорадочным блеском.
– Что чуешь? – спросил быстро и жадно.
– Изменение. Часа два назад в туче был такой… канат. Потом он порвался, а теперь впереди нечто вроде пропасти. Совсем черно.
– Далеко отсюда?
– Минут десять хода, – неуверенно предположила я.
– Черно на путях или по всей округе? Поперек или просто пятнами?
– Вот так. – Я быстро нарисовала на полу две линии рельсов, пересекла их чертой, с одной стороны от нее, ближе к нам, изобразила большую кляксу. Задумалась и пояснила: – А с другой… да там вообще не видать ни зги!
– Ясно, – не усомнился отец и обернулся к помощнику: – Больше никакого угля. Пока идем на тяге «Стрелы». Как она подаст сигнал – тормозите до остановки, переложив реверс.
– А приказ?.. – удивился парень, глядя вслед Королю, уже забравшемуся на крышу и бегущему по вагону к хвосту поезда. – Эй, а приказ‑то чей?
Мама хмыкнула и поманила его пальчиком. Парень обернулся и кивнул: мол, слушаю.
– Король тебе что, не начальство, деточка? – ласково уточнила моя мама, снова выбираясь на площадку.
Она была на голову ниже рослого помощника машиниста, но парень обреченно тряс линялым чубом и отступал перед неподражаемым натиском этой женщины, до самых кончиков ногтей уверенной в себе, нынешней моей правоте и безграничной власти Короля. Мама загнала парня к котлу, презрительно фыркнула и обернулась к кочегару у топки, скалящему зубы, удивительно белые в сплошной черноте угольной пыли, покрывающей кожу.
– Саша, чем тут тормозят, помимо мозгов этого недоумка? – поинтересовалась она.
– Нельзя… – охрип помощник.
– Недобитого недоумка, – поправилась мама. – Стой где стоишь. Я тебе не дам угробить весь поезд этим твоим приказом. Телеграф не работает, они понятия не имели, что пути размыты. Ясно?
Кочегар кивнул куда быстрее помощника машиниста и подошел ближе, на ходу поясняя, как спустить давление и каким рычагом перевести тягу в обратный ход, на торможение.
Никому не интересная, я выбралась на площадку. Дышалось тяжело, воздух ошпаривал легкие. Я прошла к месту помощника у переднего края площадки, возле самого котла, и выглянула вперед, крепко обхватив обжигающие кожу поручни.
По виду самый обычный путь. Ровный, гладкий, полого уходящий вниз, в большую долину. Отчетливо прослеживается сдвоенная нить рельсов, сбегающая по склону, текущая вниз стальным ручейком. Потом она тянется по ровной, плоской насыпи, огибает холм, теряется за ним ненадолго и выныривает, чтобы взобраться на дальний склон… Но вот как раз подъема нет! Мне стало холодно даже в этой невыносимой жаре. Картинка перед глазами прыгала и двоилась. То я видела обычное – ровный путь и блик на рельсах, то настоящее, но скрытое – лежащий на боку и еще слегка дымящийся остов большой самоходной дрезины. А за ним, в той же длинной косой промоине, подобной вскрывшейся язве, – сошедший с рельсов паровоз незнакомой формы, стремительной, с дополнительными обтекателями над котлом и на колесных арках. Кажется, дед показывал мне картинку с изображением очень похожего чуда. Звалось оно «Летучий рок» и принадлежало столичному депо магов.
– Путей нет… – Я удивилась хриплости своего голоса. – Там, вот там…
– Все в порядке с путями, – с нажимом заверил помощник.
– Семен, прими умника, – рявкнул в недра тендера кочегар своему напарнику и швырнул туда слабо вякнувшего «умника». Обернулся к маме: – Лена, ты не переживай, лучше одна остановка мимо приказа, чем последняя стоянка в кювете для всех нас, от стариков до самого малого дитяти. Король ничего не делает зазря.
– Рена, немедленно домой. – В голосе мамы звучал металл, и я сочла, что спорить с ней теперь нельзя, отвернулась и пошла. Вслед донеслось: – Бегом! И сообщи Михаилу Семеновичу про остановку.
Пришлось молча кивнуть и прибавить шаг. В «семерке» и так заметили, что «Букаш» притих. Начпоезда столкнулся со мной в дверях, задумчиво выслушал малопонятные пояснения о промоине и о том, что мне кажется и видится, обнял за плечи и толкнул по коридору к родному вагону:
– Иди, я тебя слышал и понял. Побуду тут, у себя в рабочем купе, пока Король не объявится. Полагаю, у него есть причина для принятия столь серьезного решения.
Я благодарно кивнула и побежала дальше. Гудок «Стрелы» застал меня у двери нашего вагона. Я едва успела закрыть ее за спиной и отшатнуться в сторону, когда резкое торможение бросило меня к стене. Где‑то разбилась еще одна тарелка, жалобно взвизгнул плохо забитым гвоздем сундук, толкая тонкую стенку и норовя переехать к соседям, в другую комнату. Заскрипели и засвистели тормоза. Выругался дед Корней, просыпаясь и не соображая пока, что происходит. Мы всё катились вниз по склону, не в силах преодолеть инерцию набранного хода. Темная удача впереди густела, жадно тянула к нам щупальца, пока что получая лишь жалкие крохи жертвований – битую посуду, трещины в перегородках, синяки и ругань…
Когда стало возможно двигаться, преодолевая толчки и рывки, я заспешила к двери закута Михея. Дед чуть не сбил меня с ног, молча и торопливо шагая к головному вагону, то и дело хватаясь за стены, когда нас кидало особенно зло.
Я добралась до двери, открыла ее и успокоенно выдохнула. Саня сидел на полу, тер ушибленное колено и ругался до ужаса взросло, запрещая своей ватаге любые движения, а самому себе – даже малейшее любопытство. Увидев меня, он обрадованно смолк.
– Впереди промоина, пути порвало, – быстро пояснила я.
– Это мелочь, – авторитетно заверил брат. – Папа остановит поезд. Судя по всему, он успел предупредить этого столичного ротозея, машиниста «Стрелы».
– Именно, – согласилась я, устраиваясь на полу рядом с братом.
Саня чуть помолчал, слушая писк и свист. Теперь «Букаш» работал вовсю, тормозя нас. А «Стрела», наверное, вообще встала, ей проще, она наверняка больше не находится в общей сцепке.
По крыше загремели знакомые шаги – папа спешил к нашему паровозу. И как он умудряется удержаться там, наверху, когда так ужасно кидает? Даже по движению понятно: путь совсем негоден. Если бы мы не начали тормозить заранее, уже здесь нас сорвало бы с рельсов.
– Подушка подмыта, – подтвердил мои подозрения Васек. – Еще чуток – и рельсы загуляют, как вареная лапша.
Полагаю, про лапшу он придумал сам: вон как гордо огляделся по сторонам. Кстати, всем сравнение понравилось. Особенно сейчас, когда уже понятно, что мы живы, целы и угроза схода с рельсов миновала. Я припомнила свои движения во время рисования темной удачи. Линия поперек путей, пятно‑клякса перед ней и точка в стороне. Туда я оперлась пальцем и сперва решила, что это случайность. А вдруг нет? Отцу бы сказать, но у него и без того дел хватает. Вряд ли созданная магами иллюзия сейчас цела. Значит, стал заметен сгоревший остов дрезины и лежащий на боку паровоз магов. То есть всем взрослым не до нас…
– Саня, есть важное дело, – осторожно сказала я, чувствуя себя предательницей. Мама‑то велела сидеть тут! – Впереди, в промоине, лежит состав. Его люди могли уцелеть, надо проверить. Только это могут оказаться нехорошие люди.
– Ясно, – кивнул брат коротко и уверенно, в очередной раз подражая отцу. Нахмурился, глядя на свою команду: – Играем всерьез в воров и магов. На глаза врагу не показываться. При первой же угрозе возвращаться к поезду, звать дядю Мишу или Короля. Дальше сотни метров от пути не удаляться. Вася, ты берешь на себя правую сторону, твоя удача там светла, с тобой те, кто таков же. Я осмотрю левую. Никакого игрушечного оружия, иначе не сообразите, что дело нешуточное. Ждите меня внизу, у двери.
Его послушались молча и сразу. Брат без удивления проследил, как я ворошу вещи и достаю из ящика дедов пистолет. Машинисту полагается оружие, вот только хранить его следует не так, а под замком.
– Ты ведь чуешь, где искать, – сказал брат. – Тебя ни разу не удалось отследить во время игры в прятки. Вся удача целиком твоя, я знаю.
– Может, и так.
Я завернула тяжелый пистолет в тряпку. Стало страшно, от промасленного металла ощутимо веяло холодом и злой удачей. Саня недовольно фыркнул, быстро скинул тряпку, снял оружие с предохранителя, показав мне, недотепе, где таковой находится и как работает. Снова укутал жуткую вещь.
– Не переживай, я же рядом, – в неподражаемой манере сына Короля заверил он. – Идем.
И я послушно пошла следом за ним. И это при том, что я практически вдвое старше его, не должна никого втягивать в гнусное и неверное дело, а сверх того – обязана безвылазно сидеть в вагоне. Васька уже увел своих пацанов. Наша банда из пяти недорослей (двое прибежали из соседнего вагона) ждала на насыпи. Такой мокрой, словно здесь час назад текла целая река, которая принесла песок, коряги, намыла слабой весенней травы и старой, сухой прошлогодней, набросала листьев и веток и сгинула… Олег свистнул издали: он уже пробежался вдоль насыпи и обнаружил след, ведущий в лес.
Я в последний раз огляделась, надеясь увидеть поблизости хоть одного взрослого. Какое там! Те уже облепили чужой поверженный паровоз далеко впереди, за краем промоины, шумят и перекликаются. Отсюда все кажутся мелкими, как мухи. Не до нас им… И ждать невозможно, я почему‑то в этом убеждена.
Мы ссыпались‑соскользнули в илистый мокрый песок, увязли по щиколотку, сразу же промокли и испачкались. Чавкая ботинками при каждом шаге, побрели к лесу. Я указала брату то место, где ощущала беду. Он кивнул, не задавая новых вопросов, и самые опытные «воры» в нашей игре, Саня и Митька, первыми скользнули в кустарник и потащили нас, выбирая сухую и удобную тропку, отводя ветки, убирая сушняк и вслушиваясь. Звуки поезда постепенно стали тише, а впереди обозначились голоса. Два бубнили невнятно и монотонно. Третий резко и зло каркал время от времени.
Оказавшись у края полянки, мы увидели еще больше. Их было не трое, а четверо. Один человек, сухой, среднего роста, пожилой, со стриженными под корень волосами стального тона, устало сидел на земле, опираясь левой рукой о корягу вывернутого елового ствола. Дышал он тяжело, с присвистом. Правая рука дрожала от слабости, но пока была достаточно уверенно вытянута вперед. Ее ладонь, раскрытая в сторону троих стоящих дугой противников, словно отделяла их от старика. Я ощущала своими способностями, что он действительно обороняется, изо всех сил держит сжимающееся неровное пятно светлой удачи. И прочие о ней знают!
Рослый молодой мужчина – он как раз каркает иногда, будто ворон, проверяя удачу, норовит пробить ее темным копьем проклятия и поигрывает пистолетом машиниста, весьма похожим на мой, то есть дедов. Двое возле него непрерывно бубнят, не отрывая глаз от страниц небольших по формату, но толстых и увесистых книг, удерживаемых обеими руками.
– Все равно сдохнешь, – внятно сказал ворон. – Отдай мне тайну, и я уйду. Из уважения к учителю оставлю тебе жизнь, слово мага.
Саня рядом задохнулся от восторга. Живой маг‑злодей! И, если повезет, сестра сейчас сделает из него отличного дохлого мага‑злодея… Я прямо слышала его мысли, нелепые и, поверьте мне, бесшабашно веселые!
– Не получишь, не по тебе это знание, – тяжело, едва различимо, шепнул старик.
– Тогда проверим снова твою удачу, – уверенно предложил ворон.
Он прицелился и выстрелил. Странное дело! Он знал, что не попадет, как знали об этом и я, и сам старик… Последнему промах стрелявшего стоил немалых сил, рука задрожала еще заметнее.
– У меня еще два патрона, – сообщил злодей. – У тебя не осталось ни капли сил. Я вижу. Значит, прострелю тебе плечо и заберу с собой. Туда, где допрашивают умеючи. Отдай, ну что ты жмешься… Мои пси‑маги все равно выпотрошат тебя. Изжарят мозги.
Мне стало страшно, точно как тогда, в тамбуре вагона. Потому что не стрелять сделалось невозможно. Возле сидящего старика озерко удачи сжалось до жалкой лужи, которая быстро сохла, то есть темнела… Я развернула тряпку и подняла обеими руками тяжеленный пистолет. Саня деловито подставил под ствол рогульку – и откуда только взял!
Не знаю, хорош или плох этот старик, но наши с ним цвета удачи одинаковы. То есть то, что светло для него, и мне видится светлым. А вот с прочими у нас нет ничего единого, они мне противны. Ворон издевается над своим же учителем злобно и с явным удовольствием.
Мои мысли прервал брат, отвесив чувствительный подзатыльник. Шепнул в ухо, требуя не дышать и целиться, совмещая метки мушки. Ага, много я в них понимаю. Зато в удаче кое‑что смыслю. Я повела рукой, примеряясь к ее советам. Старик обалдело, иначе не скажешь, уставился на свою ладонь. Потом на врага, вокруг которого темнело так явно, что не заметить было нельзя, если умеешь видеть. Ворон – не умел. Я закрыла глаза, чтобы зрение не мешало решиться на страшный шаг, и позволила рукам и удаче сделать то, что следовало. Грохот оглушил меня, а отдача, о которой я в свое время слышала, швырнула назад. Но руку еще цепко вело везение. Может, и не мое, а старика, даже скорее всего. Оно было достаточно хищным и опытным, оно выплевывало пулю за пулей, пока сухие щелчки не застучали впустую.
– Рена, ну ты эта… амазонка! – вспомнил слово Саня.
Шумно вспомнил, в полный голос. Я осторожно приоткрыла один глаз. Над полянкой, высоко и чуть в стороне, плыл сизый дым. Воняло преотвратно. Удача бежала ровно, обыденно, бледненькими реденькими кудряшками облаков. Над самым носом укоризненно качалась еловая лапа.
– Кто же вам, дети вы непутевые, оружие дал? – возмутился поодаль старый маг. – Это же форменное безобразие! Так нелепо и окончательно не везет даже круглым дуракам! А я, между прочим, числюсь умным. И дипломы имею по указанному поводу, всю стенку ими заклеил, на обоях изрядно экономлю.
Он прошел к нам и появился в поле зрения на фоне неба, отчего выглядел огромным и солидным. Поклонился мне, лукаво щурясь и пряча смех.
– Ректор высшего колледжа магии, Марк Юнц, – сообщил маг, подавая руку.
Неудобно как‑то. Я его спасла – а вот лежу как бревно и панически боюсь глянуть на поляну. А вдруг я их всех насмерть перебила?
– Вот еще! – рассмеялся маг. – Живы, ничего с ними не сделалось. Вставай, хватит причитать и ныть.
– Я что, вслух? – ужаснулась я.
– И громко, – заверил Саня, подставляя плечо. – А сперва визжала так, что все капли с веток обсыпались. У меня уши заложило. Дедушка Марк за сердце схватился. Потом мы их связали, подлецов этих. И тут ты наконец унялась, перестала хлопать глазами и орать.
«Подлецы» обнаружились на поляне, именно там, где столь уверенно, победителями, стояли недавно. У каждого изо рта торчала здоровенная еловая шишка, обсасываемая с младенческим усердием. Полагаю, выплюнуть ее мешала магия, поскольку ни удерживающих веревок, ни ниток я не заметила. Их руки были стянуты впереди, возле груди, в молитвенно‑удивленном положении. Правое плечо ворона плотно обхватывала повязка. Я в него воистину удачно попала! И не убила, и обезвредила на славу. Бывшие бубнильщики, явно маги типа «пси», имели совершенно сходные повязки. Только у одного таковая была на правом, а у второго – на левом плече.
– В пистолете сколько пуль? – тупо уточнила я. – Семь?
Все трое зачмокали, облизывая шишки и явно сглатывая вместе с иглами, семечками и смолой немало занятных слов.
– Пять, – утешил меня Саня. – Две ты всадила в книжечки. Я же говорю – амазонка. Ни единого промаха. Дедушка Марк, а мы этих типов теперь удавим или зароем живьем? Я к тому, что за лопатой бежать далековато.
Кровожадности в характере брата нет, а вот ядовитости – предостаточно. Спросил он хорошо, с достойной случая выжидательной наивностью. Младший пси поверил сразу и едва не проглотил свою шишку, даже попробовал бухнуться на колени и замычал, отыскивая взглядом ректора.
Собственно, именно теперь до меня дошло: ректора! Милый, добрый дедушка Марк – он и есть ректор столичного колледжа. Настоящий и едва ли не самый сильный в стране маг удачи. И возможно, именно тот человек, который выгнал из колледжа папу. Шикарные сапоги ректора, пошитые из светлой замши, совершенно противоестественно сухие и чистые, уже выдавливали влагу из кочки, на которую я тупо уставилась.
– Стрелять тяжело, – посочувствовал мне маг. – Тем более девочке, тем более такой милой и порядочной. Но ты справилась, все живы. Хватит себя грызть! Сядь вот на пенек…
– …Съешь пирожок! – Брат был явно в восторге от дедушки Марка, он не каждому берется подыгрывать. – Ее зовут Береника. И когда она так смотрит в одну точку, то это не значит, что она молчит от страха. Она что‑то обдумывает про вас.
Маг силой усадил меня на пень и пристроился рядом, на корточках. Заглянул в лицо, потормошил за плечо. Убедившись в осмысленности ответных действий – моих охов и кивания, – усмехнулся и поманил брата:
– Вы явно заводилы банды. Давайте излагайте толком, как сюда попали. По порядку, понятно?
Саня задумчиво глянул в небо, потом на елку, на пленных и на бесподобные замшевые сапоги. Вытянул губы трубочкой, посвистел, потоптался. Честно пожал плечами – и ткнул пальцем в меня:
– Я маленький, врать не умею, а что следует вам по‑честному сказать, дедушка, еще не сообразил. Пусть Ренка отдувается. Она старшая, папа ее обожает и считает умницей.
Митя и Олег покатились со смеху, ректор кое‑как сохранил остатки серьезности, кивнул и с новым интересом глянул на меня. Ну что тут скажешь? Спасибо, братик! Удружил… Я повторила путь Саниного взгляда: в небо – на елку – на сапоги. Не помогло.
– Мы услышали выстрелы, – попробовала я самую простую идею.
– Не годится, – посочувствовал ректор. – Вот тот гаденыш – мой ученик, имя его Дмитрий, но зваться он предпочитает Демитрусом. Он и поставил стену односторонней звуковой проницаемости. Мы паровоз слышим, а там, на путях, не разберут и выстрела из пушки, если таковой раздастся на этой поляне. Давай дальше. Можешь пропустить след, вы не могли его случайно найти, мелькание одежды в ветках тоже не пойдет. Начни с того, почему ваш паровоз вообще стоит на путях. Я гнался за этими подонками так рьяно, что не тратил себя ни на какую магию, кроме прямого трассирования следа. Мой машинист сам стихийный маг с четвертого курса, и он пил эликсир двойного зрения, но наш «Летучий рок» лежит на боку, мы не успели затормозить.
– Плохи дела, Рена, – ехидно посочувствовал мне брат. – Выход такой: или говори правду, или опять падай в обморок.
Когда Саня так откровенен, вывод можно сделать один и сразу: он считает человека однозначно хорошим. Даже, судя по тому, как охотно жмется к боку мага, – мировецким… А я не могу и не умею видеть людей сразу и верить им с полуслова. Хоть плачь! Сейчас эти подлые типы перемигнутся и сообщат мне, что в обморок падать поздно, поскольку смотреться будет слишком недостоверно…
– Саня, бери палку поострее и гони пленных к опушке, – посоветовал маг. – Твоя банда справится с охраной опасных врагов?
– А что им потом будет? – прищурился брат.
– Тюрьма как минимум, но скорее каторга, – честно ответил маг. – Они пытались украсть у нас то, что могло дать повод к большой войне и стать ее новым оружием. Дмитрий, бывший мой ученик, золото получал из‑за границ Ликры. И за это золото он на задних лапках танцевал перед канцлером Прустом и его агентами. Меня, старого, тоже хотел к музыке пристрастить…
Блеклые водянисто‑голубые глаза мага блеснули настоящей злостью, смешанной с застарелой болью. И мне показалось, что следует ему поверить. Не может так переживать из‑за ученика, предавшего колледж и страну, окончательно плохой человек. Саня думал так же. Он выбрал палку поострее и от души стукнул по шее Дмитрия, вынуждая подняться с поваленного ствола и топать к размытым путям.
Ректор обернулся ко мне, слегка улыбнулся:
– Давай поговорим спокойно и без лишних ушей. Я не намерен передавать сведения о тебе кому‑либо, хотя для меня совершенно очевидно, что ты – одна из птиц удачи, как вас зовут. Чудом не замеченная и не пойманная людьми Диваны и магической полицией. Я не собираюсь разрушать это чудо. И я временами далеко не в восторге от решений нашей правительницы, ее приказы бывают спонтанными и непоследовательными. Тем не менее я учу детей магии. Это длинный разговор, и я готов изложить свою позицию, если надо. Но все‑таки сперва поясни, как вы остановили поезд? Удачи для этого маловато. Удача – она вроде указателя на дороге. Ходить сама не умеет, за нее трудятся упорство и воля. Кто тебе помог? Я должен знать теперь же! Они либо хорошие люди, либо тайные агенты, тебя же подстерегающие.
Марк Юнц смолк и устало нахохлился. Сидеть ему было неудобно и неуютно, руки опять дрожали, ректор страдал от озноба и слабости. Он нуждался в лечении и уходе, но держался и упрямо ждал моих пояснений… И я ему окончательно поверила. Встала, жестом предложила занять мой пенек и даже накинула ему на плечи свою вязаную кофту. Дрожал этот Марк все сильнее, короткий прилив сил, вызванный внезапным спасением, иссяк.
– Судя по всему, меня почти убили пять с лишним лет назад, но я выжила. Спас мой нынешний папа, взял в семью и с тех пор оберегает. Он проклят Вдовой, у него шрам на руке. И он никакой не агент, даже не смейте так думать. Он все про меня знает. Сам велел смотреть, есть ли впереди темная удача. И остановил поезд он же.
Марк Юнц кивнул, слабо улыбнулся сквозь новую волну дрожи, более похожей теперь на судорогу.
– Имени не помнит? – тихо уточнил маг.
– Нет. Мы все зовем его Королем.
– Ничего себе прозвище, – заинтересовался маг и резко обернулся к кустам, вскидывая слабую руку.
Кажется, в этом странном мире появился еще один человек, полагающий, что он должен опекать меня и спасать, – дедушка Марк… Приятно. Прямо на душе потеплело.
Король вынырнул на поляну, хмуро глянул на нас. Нехорошо прищурился, изучая мага от макушки до подметок. Окончательное мнение составил еще быстрее, чем Саня, и негромко рассмеялся.
– Ренка, ты умудрилась и тут найти подмогу! Страшная штука – детская беззащитность… особенно для порядочных людей. Здравствуйте, ваше благородие господин Юнц.
В поклоне папы чувствовалось веселое шутовство. Того и гляди, сударем окликнет. У нас ведь как? В обычной жизни если сосед и приятель, значит, сударь, а чуть к официальности потянуло – уже господин, да еще с добавлением звания или должности.
– Не изволите ли поиграть в паровозик и покататься на чумазой королевской шее? – продолжил шутку отец.
Ректор хрипло и как‑то неловко проглотил комок. Прокашлялся, с недоумением рассматривая Короля, и молча кивнул. Идти своими ногами, папа оказался прав, он уже не мог. На шею отец его сажать не стал. Бережно подхватил на руки, как ребенка, и понес в сторону путей.
– У нас в хвосте стоит под парами «Зеленая стрела», – сообщил на ходу Король. – Изволите забрать именем высокой магии?
– И что, пожилому человеку нельзя уже отдохнуть одну ночку в тепле? – капризно удивился Юнц. – Кар… э‑э‑э… да как же тебя там? Король, да?
– Вроде бы, – заинтересованно прищурился отец. – Хм‑м, вам известны иные варианты моего имени? Это, кстати, не вы меня выгнали со второго курса колледжа? Подробностей не помню, но такое возможно. Или не со второго, но я учился в колледже, точно.
– Ты ровно ничего не должен помнить, если шрам широк, – задумчиво сообщил маг.
Папа тотчас остановился, прислонил мага к стволу ближнего дерева, раскрыл ладонь и показал шрам. Маг удивленно хмыкнул:
– Ты разговаривать связно и то не должен… хотя упрямство – оно порой сильнее магии. Одно скажу, чтобы не спугнуть возможное, но маловероятное: если неснимаемое проклятие сбоит, тем более нет смысла проявлять пустое любопытство. Столь плотно укутанное прошлое без крайней нужды не расчехлить. А колыхнула его ткань эта вот птичка Береничка… И запомни, если подобное посильно снять, то лишь ей одной.
Отец заинтересованно шевельнул бровью и не стал задавать новых вопросов. Я слегка отстала и шла последней, суетливо сминая ткань и усердно стараясь как можно лучше спрятать пистолет. Почему у меня его до сих пор никто не забрал? Потому, что всем по‑прежнему некогда.
По краю насыпи туда‑сюда метался, ужасно хромая и поминутно хватаясь за голову, совсем молодой парень в черной кожаной куртке с наплечной нашивкой магического депо. Не иначе машинист «Летучего рока». Увидев нас, он попробовал спуститься в илистую промоину, но был непочтительно изловлен за шиворот Михеем. Кстати, своевременно: нога у парня неловко подломилась – и он стал заваливаться в грязь. Помощник Короля подхватил парня, уволок, посадил на ступеньку вагонной лестницы, ведущей в тамбур, и загудел своим низким голосом, советуя не суетиться: худшее‑то позади. Поблизости стайкой кружили Санины малыши, им один вид великолепной кожанки уже был в радость.
– Учитель, – судорожно выдохнул парень, снова вскакивая навстречу поднимающемуся по насыпи Королю, а точнее, ректору у него на руках, – простите, моя вина. Придавило углем – пока выбрался, пока досюда доплелся. Как в бреду, и шел я по той стороне путей… Меня мальчишки из леса вывели, без них бы и не доковылял. Стыдно. Отчисляйте, никуда я не годен.
Марк Юнц с сомнением хмыкнул, попросил усадить его на ту же лестницу и заинтересованно рассмотрел понурого ученика. А следом и Ваську, гордого и сияющего: ведь всамделишного мага спас, – значит, не хуже Сани! Потом ректор едва приметно шевельнул рукой – я заметила лишь потому, что снова блеснула удача.
– Метки для поезда ты развесил? – мягко, но настойчиво уточнил ректор. – Почему такие тусклые?
– Я? – удивился обладатель куртки и даже зажмурился от недоумения. – Тусклые?
Впрочем, если он и был нелучшим магом, то учеником оказался вполне толковым, сообразительным и надежным. Покрутил головой, обнаружил метки – пару красных поперечных лучей, перекрывающих путь возле промоины. Я восторженно охнула. Никогда не слышала и не предполагала, что маг может совмещать талант удачи и способности пси. Все вокруг поверили своим глазам! И мгновением позже стали дружно толковать о том, что метки слабые, на фоне неба тусклые, а на фоне леса и вовсе едва различимы, что молодой маг – недоучка и точно схалтурил.
Только я‑то с паровоза смотрела вперед и знаю: не было меток! Сам ректор Марк их создал, сам и поселил в сознании путейцев сомнение, извращающее память. Обошлось ему содеянное недешево – серый сидит, в законченного старика превратился за пару минут, на коже проступила уродливая желтизна.
– Простите, учитель, – громче и увереннее взвыл недоученный маг, осознавая отведенную ему Юнцем роль. – Виноват. Сил не хватило, надо было ярче их сделать. Я поторопился, а после меня уж засыпало углем, сознание поплыло – и вот не удержал плотность свечения… Но вы же знаете, оптика не моя специальность.
Блеклые глаза ректора взирали на догадливого ученика с благожелательной укоризной, и тот старался вовсю, шумно каялся, наполняя уверенностью и деталями новую память путейцев. Теперь все сознавали: лучи были тут уже давно, но никем, кроме Короля, замечены не были.

От хвостовых вагонов, слаженно хрустя гравием, стали надвигаться шаги нескольких человек. Я обернулась вместе с прочими нашими – и увидела их. Шли впятером, и первым – машинист, вооруженный очередным пистолетом. Видимо, сегодня такой день: решительно все с оружием… Внешность машиниста «Стрелы» была незабываемой. Потому что так разукрашивать синяками – Михей шепнул об этом громким, гудящим басом – может только Король. Светло‑серые глаза в темно‑лиловом обрамлении сплошной припухлости – зрелище яркое и памятное.
– Ты арестован, мерзавец! – издалека рявкнул обладатель безупречных синяков. – Под суд! На каторгу, если я тебя на месте не застрелю. У меня приказ! Мы…
– Ух ты, весело‑то как у вас, – слабо, но искренне обрадовался ректор. – Прямо не хочется вмешиваться. – Кар… э‑э‑э…
– Король, – догадался поправить отец.
– Ага, Король, – кивнул Марк. – Без некоторых отчисленных стало так скучно в колледже, ну не могу не пожаловаться! Лешенька, мальчик мой, посмотри и поучись, как полагается бить морду. Хотя бы имей в виду, к чему следует стремиться… Почти двадцать лет в колледже нет классических синяков. Я тоскую.
Машинист «Стрелы» предоставил отличную возможность для изучения «классических синяков», поскольку рассмотрел мага и замер на полушаге, с нелепо перекошенным лицом и пистолетом, нацеленным прямо в господина ректора… По мере того как машинист осознавал последний факт, его кожа все более приобретала ужасающий, неравномерно синий тон.
– Может, помрет? – понадеялся Саня, выныривая откуда‑то из‑под вагона и подавая ректору теплый чай с медом в здоровенной, толстостенной кружке. – Дедушка Марк, вы его крепко магией душите? Так ему!
Ректор заинтересованно глянул на своего спасителя, выпил настой, похлопал по ступеньке, приглашая моего расторопного брата сесть рядом, и обнял мальчика за плечи, не позволяя снова убежать.
– Учитель, я пойду воспитаю этого? – предложил младший маг, восторженно рассматривая синяки. – О сигнальных лучах расскажу, зрение его проверю, о приказе растолкую… и все прочее. Когда мы отбываем?
– Ты и подслеповатые невежды – немедленно. Доберешься до работающего телеграфа, вызовешь сюда группу пси. Адресата ты знаешь, ему и сообщи, иную полицию и прочих в дело не вмешивать, – строго приказал ректор. – Я дождусь вас тут. Пострадал я, едва дышу. Опять же пленным нужна охрана.
– И как сильно торопиться вам на помощь? – задумался догадливый ученик.
– Весьма усердно, укладываясь в целые сутки, – отозвался Марк Юнц.
– Завтра к ночи ждите, – твердо обещал молодой маг, отбирая пистолет у машиниста «Стрелы» и разворачивая его самого лицом к паровозу. – Все сделаю как следует.
Он ушел, толкая в спины своих новых подчиненных. Со стороны «Букашки» подошел Михаил Семенович, вежливо поклонился ректору, представился и пригласил занять гостевое купе в своем вагоне. Юнца уложили на удобные носилки, укутали в шерстяное одеяло и понесли. Ректор слабо махнул нам всем левой рукой, точнее, отмахнулся от нас, признавая, что нуждается в отдыхе. Санину ладошку он крепко сжимал правой рукой, и брат гордо прошествовал мимо взрослых, сопровождая носилки.
Ну и пусть! Я прижалась щекой к папиному плечу. Сунула ему в руку пистолет, наконец‑то избавляясь от опасной штуковины, и подумала, что колледж магии должен быть неплохим местечком. Судя по всему, у ректора есть толковые ученики, а мой папа, кажется, когда‑то был любимым и незабвенным. Старик так смешно каркает, глядя на него. Что бы это могло быть за имя? Карп? Фу‑у, хуже Клюквы… Может, прозвище? Тогда и вовсе не угадать. Отец, накрыв рукой плечи, повел меня домой.
– Давай попробуем спокойно пообедать, – предложил он. – Потому что, я полагаю, потом нас позовут в «семерку».
– А чего он в Саню вцепился? – запереживала я.
– В школу при колледже по особому распоряжению Юнца берут с девяти лет, если не ошибаюсь, – поморщился Король. – Кажется, господин ректор рассчитывает улучшить качество столичных синяков в перспективе. Рена, что мы скажем маме? – Он вздохнул и виновато повел плечом. – А уж что скажет нам наша мама…

Мама о далеких перспективах пока не задумывалась. Она уже подмела с пола осколки трех чашек, разбитых при торможении, разогрела обед и ждала нас, вывесив на ручку двери полотенце, выставив рядом здоровенный таз и ведерко с прохладной водой. К обеду допустила получасом позже – чистых, наряженных в свежее и праздничное. Погрозила отцу жирно блестящей ложкой:
– Что хочешь делай, хоть ректору синяки ставь, коль они ему в радость, но мою Ренку и эту Тому переведи в наилучший пансион. Знаю я тебя, чертеняку бестолкового, для себя просить не умеешь. А надо! Глянула я и письмо, и рисуночки. Школа ее – натуральное дерьмо. Девочке там плохо. Ренке будет не лучше.
– Лена…
– Что – Лена? – всерьез взъелась мама. – Я только правду сказала. И читать уметь не надо, чтобы понять: плакала она над письмом. Девчонок поселишь за внутреннюю окружную, от столицы не далее пятидесяти верст, или этих новых «километров», которыми велено считать уже десять лет. Все понял? Не справишься, сама займусь. Осветительное масло проверять мы горазды, а вот родное дитя пристроить к делу – не в силах.
Мама гордо поправила волосы и едва приметно подмигнула мне. В своей победе она не сомневалась. И ей очень нравилась, мне ли не знать, безропотность Короля, принимающего к исполнению более ни для кого не разрешимые поручения. Ее поручения!
Мне стало тепло, к горлу подкатил горячий меховой шарик. Я прекрасно знаю, что здесь считаюсь родной, но все равно каждый раз тихо радуюсь праву называться дочкой Лены и Короля, быть частью этой семьи, лучшей на свете, несмотря на проклятие, на наш нищенский быт, бесконечную дорогу и тяжелую работу, присутствие всяких там Тонек и Алесек… Ну кому я стану задавать свои вопросы в пансионе? Я с тоской глянула на отца. Он, кажется, понял и грустно улыбнулся. Ему ведь тоже будет скучно без меня, а скоро и Саню увезет хитрюга ректор.
– Чай у Михаила Семеновича попьете, – сказала мама, с немалым огорчением рассматривая трещину на чашке. – Надо отца попросить, чтобы устроил в полках крепления для посуды. Надо же, моя любимая, мама подарила.
Лена жалобно глянула на Короля. Склеивать трещины нельзя, в них все равно останется след темной удачи, надломившей целостность предмета, подточившей его суть. Возникнет ущерб: испортится настроение после чаепития, участятся ссоры в доме. Угостить незнакомого человека, вынести ему воду в надтреснутой чашке – это в нашей стране прямое оскорбление, не меньше.
– Нет в ней ущерба, – пожала плечами я, рассматривая чашку. – Может, показать дедушке Марку?
– Покажи, – согласилась мама.
Бережно завернув чашку в чистое полотенце, он передала ее мне, и мы с отцом пошли в седьмой вагон, каждый со своим поручением. Полагаю, что мое – важнее. Подумаешь, тот пансион или другой. Я дочь Короля, не пропаду, и плакать мы с незнакомой Томой не станем, отучу. А вот жить возле столицы… ну ладно, себе могу сказать, но шепотом: побаиваюсь. Если Юнц раскусил меня в одно мгновение, не окажутся ли излишне глазастыми и иные маги? Опять же день за днем на одном месте, постоянно общаясь с одними и теми же людьми. А ну как рассмотрят они мою излишнюю везучесть?
– Пап, стоит ли нас переводить в столицу?
– Малыш, ты плохо понимаешь, что такое город, – отозвался отец. – Мама у нас мудрая, она права. В убогом и малолюдном захолустье ты заметна, как единственная сортовая роза в заброшенном саду. Большой город набит людьми, там друг к другу относятся без внимания. Порой соседей по имени не знают, в лицо не опознают. Ты просто не стреляй в пансионе из пистолета, не устраивай показательных драк и не играй в карты.
– Но папа, я никогда…
– Именно, – хохотнул Король. – Пока за картежным столом не замечена. Прочее же ты проделала блестяще. Даже для поезда слишком приметно, настолько, что я буду изо всех сил стараться ускорить твой отъезд к Тамаре.
Пришлось молча кивнуть. Он прав, как всегда.
Гостевое купе встретило нас полнейшим невниманием к самому факту нашего появления. Ректор полулежал на диване: ворох подушек за спиной, огромная медная грелка в ногах, сам укутан парой шерстяных пледов – розовый, сытый и помолодевший. Саня пристроился рядом, рассыпав по пледу свои сокровища из знаменитой банки. И вместе с новым дедушкой восторженно наблюдал за ожившим оловянным солдатиком. Тот по команде брал на караул, щелкал каблуками и поднимал к губам рожок. Стеклянные шарики, сверкая и испуская разноцветные лучи, крутились хороводом по пледу. На пуговице переливалась карта рельсовых путей. Свечной огарок имел на кончике фитиля негасимое синеватое холодное пламя…
– Так мы твердо обо всем договорились? – уточнил Марк, гладя брата по кудрявой голове.
– Слово, – веско кивнул Саня, выворачиваясь из‑под руки. Он же не маленький!
– Я тебя заранее запишу в группу, – улыбнулся ректор. – Пропуск не потеряешь?
– А маме и говорить не надо? – возмутилась я.
Саня глянул на предательницу‑сестру исподлобья. Ничего, пусть помучается. Кто меня заложил с потрохами сегодня на поляне? «Я маленький, ее спросите…»
– У меня же будет профессия в руках, – сразил нас Саня наповал. – Мама скажет, что папа не умеет просить за детей, а родную кровь надо пристраивать к достойному делу.
Отец согнулся пополам и кое‑как нащупал диван, задыхаясь от хохота. Я застыла в нелепой позе. Ведь практически дословно, ну что тут скажешь в ответ?
– Паразит, – ласково похвалила я его. – Иди домой, порадуй маму. Только прежде уточни у своего нового дедушки, может ли он склеить чашку.
Я развернула полотенце и передала ректору дорогую для мамы вещь. Юнц пробежался пальцами по краю, ощупал ручку и погладил донышко:
– Ущерба не опасаешься?
– Вот еще! Никакой темной удачи в ней нет. Просто мы резко затормозили.
– Все верно, – согласился он, усердно потер трещину ногтем, словно старался ее сколупнуть. И точно – хрустнула, скрипнула и исчезла.
– Спасибо.
– Заодно заклял на неразбиваемость, – великодушно сообщил Марк Юнц.
И я окончательно уверовала в то, что он очень хороший человек. Разве плохой с его‑то возможностями и званием станет вообще и тем более теперь, в крайнем утомлении, тратить силы на старую чашку, солдатиков и пуговицы? А еще рисковать своим положением, спасая ремпоезд от внезапного нашествия полиции, да еще не обычной, а самой опасной, с магами и дознавателями. Можно не сомневаться: сегодня ночью никто не будет спать. Михей уже теперь обходит вагоны и безжалостно собирает все «нелегальное», требует разыскать паспорта и разъясняет, кому и что следует говорить. Ищет убежище для недавно принятых людей со сложным прошлым и тех, кого могут отослать после проверки по разоренным неурожаем голодным селам. Михаил Семенович просматривает документы и уточняет отчеты, дед и мастер‑ремонтник сверяют записи по обслуживанию паровоза – и так далее. Отец выйдет из этого купе и тоже присоединится к сосредоточенной и несуетливой спешке. Маг дал нам много времени – целые сутки, а то и больше. Настоящее чудо!
Саня быстро и ловко собрал пуговицы, огарок, солдатиков и прочие мелочи. Сунул коробку отцу, доверяя ему переноску этой ценности. Завернув чашку в полотенце, поблагодарил мага и искренне, коротко и по существу рассказал о судьбе и пользе чашки, нашей единственной материальной памяти о бабушке. Еще раз пообещал непременно прибыть в школу, попрощался – и ушел, обеими руками удерживая чашку.
– Ка… Король, – преодолел привычку к иному прозвищу ректор, глядя на отца. – Девочку надо немедленно удалить из поезда. Немедленно! Расследования не избежать, я лишь отсрочил его. Общаться с магами ей ни к чему, с их тайной полицией – тем более. Идеи есть?
– Пансион. Мы собрались отослать Рену в Синильский уезд, в компаньонки к дочери Михаила Семеновича.
– Не годится, там климат ужасный, засуха, только что началась эпидемия тифа… а сверх того совершенно нет нормальных заведений, – поморщился ректор. – Завтра вернется мой малыш Лешка. Пусть Береника к тому моменту соберет вещи и будет готова. Дам письмо, Лешка проводит, там заберет вторую девочку и вернет обеих куда следует. Место надежное, директрису я знаю с юности, она замечательный человек. Опять же столица рядом, если что – и сам пригляжу. Пока же девочки покатаются на красивом, богатом поезде месяц‑другой, чтобы их никто не мог разыскать. С другой стороны, путешествие – вроде не бегство, а подарок от меня в знак благодарности.
Юнц подмигнул мне и снова глянул на Короля с той же странной тоской, что и при первой встрече. Нахохлившись, выше натянул плед, до самой шеи:
– А вот ты… ты влип! Судьба твоя здесь, но удача запропала. Найдется – обрадуешься ли? Смотри не потеряй семью, вернув память целиком. Неравноценная будет замена, один твой Саня чего стоит!
– От удачи, если она судьбе помеха, отвернуться нетрудно, – отмахнулся отец. – У нас в семье, как вы заметили, ущерба никто не опасается.
– Верно. Иди, Король. Я чудовищно устал. Если засну, то очнусь не раньше завтрашнего полудня. А ведь у меня еще осталось невыполненное обязательство перед Береникой. Я задолжал ей целую жизнь, представляешь?
Папа кивнул, погладил крышку коробки и встал. Задумчиво оглянулся на мага, явно пытаясь вспомнить хоть что‑то связанное с этим человеком и вообще с прошлым. Кажется, не удалось, он отвернулся и покинул купе. Ректор столичного колледжа некоторое время молчал, глядя на закрывшуюся дверь, и глаза его блестели подозрительно влажно.
– Он вам случайно не родной? – испугалась я.
– По крови – нет… – вздохнул Марк Юнц. – Но ведь и ты не родная Королю, да много ли от этого меняется? Таких учеников у меня больше не было. И не будет, наверное, разве что Саня. Спрашивай, птица. Я создал заклинание тишины, нас невозможно подслушать. Все, что угодно, спрашивай, иного времени не представится. А уж после, завтра, я тебе расскажу одну сказку. Точнее, быль. Просто никто и сам толком не знает, насколько правдивую версию прошлого он излагает… Чем больше времени утекает, тем глубже дно и тем сложнее рассмотреть его рельеф, скрытый тенями забвения и илом лжи.
Я благодарно кивнула. Спрашивать все, что угодно! Вот счастье привалило… И главное – у меня огромное множество вопросов. Я посмотрела на мага, и большая часть любопытства испарилась. Я же не агент тайной полиции, чтобы пытать человека. Он едва сидит, глаза сами закрываются, кожа снова пожелтела и сморщилась…
– Как мне не стать добычей магов?
– Пока ты не вмешиваешься в удачу активно, им тебя не видно, – задумался Марк. – Оттого вас проще заметить, когда вы еще дети. Вы желаете несбыточного и ни в чем себе не отказываете. Изучай тени и свет удачи, но не пробуй их перемещать. А уж если выбора не останется, учти вот что: на магистральных рельсах ты – невидимка. Здесь текут столь могучие реки удач и неудач, здесь так плотно сплетаются нити судеб разных людей, здесь происходит столько событий, что вычислить тебя фактически невозможно. По крайней мере, не получится сразу обнаружить воздействие и точно указать место. Да и установить личность по слепку следов магии едва ли возможно.
– Как мне стать тем, чем я должна стать? И вообще…
– Девочка, это и есть самая большая тайна магии удачи, – устало улыбнулся ректор. – Та, о ключе к раскрытию которой спрашивал Дмитрий.
Марк Юнц покосился на пузатый фарфоровый чайник. Я торопливо налила заварку, густо сдобрила медом, перемешала и подала ему. Придержала, помогая пить, не поднимаясь с подушек. Он благодарно кивнул, тихо, едва слышно, рассмеялся и поманил меня пальцем.
– Нет ключа, – шепнул он. – Такого, каким он его себе представляет. Потому что нет теперь во всем мире ни одного истинного состоявшегося высшего мага.
– Мага удачи?
– Да что ты, – скривился ректор. – Глупости все это! Личная, карманная удача – она как пламя, к которому летят глупые мотыльки. Одни всю жизнь танцуют на безопасном расстоянии, не ведая красоты света. Иные глупы и сжигают крылья, не понимая сути света. Настоящая птица удачи не для себя приманивает везение. Она освещает путь жизни, помогает вовремя обогнуть здоровенные опасные промоины, не увязнуть в большой войне, загодя скопить запасы к неурожаю. Много всего. Птица видит свет и тьму – сверху, с высоты полета, а высший маг с ее ведома их слегка шевелит. Я не знаю, как тебе учиться и чему. Полагаю, твой папа в этом больше понимает, он ведь уже научил тебя многому.
Приятно слышать, что Короля так ценят и уважают. И что я сама признана не совсем безнадежной. Ректор зевнул, усердно потер щеки – и снова зевнул.
– Вы еще обещали сказать, почему служите Вдове, – напомнила я.
– Я не Вдове служу, а Ликре, – возмутился Марк. – Только ей! Да, по происхождению я арьянец, что нетрудно понять по имени, но мой род живет тут уже два века, мы вросли в эту землю корнями и считаем ее своей родиной. Без магов Ликра погибнет. Думаешь, Арья, из которой происходят мои предки, не готова нас уничтожить? И не одна она! Мир жесток. Магия на сегодня – основа паритета. Знаешь такое слово?
– Знаю. Как полагает мой брат, паритет – это когда у обоих драчунов заранее носы чешутся и потому кулаки не спешат сжиматься.
«Дедушка Марк» немедленно впал в умиление от образованности своего новоявленного «внука». Даже ненадолго проснулся, оживился, захихикал и закивал. Снова зевнул.
– Я учу магов для нашей Ликры. И очень надеюсь, что однажды воспитаю настоящего высшего, а он найдет свою птицу. Тогда Вдова обретет покой, а мы ощутим интересные и трудные перемены в своей жизни.
– Почему она позволяет вам быть ректором, вы ведь не особенно скрываете…
– А знаешь, как становятся ректорами уже в течение восьмидесяти лет? – снова оживился Марк.
Я усердно замотала головой – откуда мне это знать? Он довольно улыбнулся и рассказал. Точнее, заснул достаточно быстро, но я успела понять смысл странного обычая. И всю дорогу домой пыталась представить себе его в действии.

Оказывается, первым ректором высшего колледжа и создателем самой системы нынешнего магического образования Ликры, наиболее полного и результативного – так сказал Марк – среди всех аналогичных в разных странах, был некий господин Фридрих фон Гесс. Сын последнего из великих магов нашего мира, весьма некстати умершего за два года до прихода к власти Вдовы. Нет, никакого покушения или иных происков – ему было сто двенадцать, весьма почтенный возраст по любому счету, даже магическому. Сын унаследовал многие способности и тайны своего великого отца. И, пользуясь этим, проклял созданный собственными усилиями колледж, когда его изгнали в ссылку по указанию новых властей. Лет десять никто и не догадывался о наличии проклятия, пока был жив Фридрих. Он умер в возрасте девяноста семи лет, мирно и благопристойно, в окружении потомков. Был похоронен на тихом сельском кладбище.
Через сорок дней после смерти призрак почившего господина ректора с шумом и помпой, сразу после заката солнца, въехал в кабинет нового ректора… И стал во всех делах «помогать» преемнику. Громко давать советы. Править приказы и экзаменационные ведомости. Проверять порядок в студенческом общежитии, изымать из библиотеки и портить бесполезные книги – и так далее. По словам Марка Юнца, упорства живого ректора в борьбе с покойным хватило на две недели. У его заместителя – еще на десять дней. Прочие держались не дольше. Год колледж лихорадило, его дважды переводили в новые здания, но призрак с неизменным успехом вселялся в свежеотремонтированный начальственный кабинет прежде, чем живой владелец помещения.
С тех пор ректором становится только тот, кто выдерживает экзамен у Фридриха фон Гесса. И никакие происки дворцовых магов удачи, приближенных к Вдове, вкупе с ее собственным талантом и усилиями иных специалистов не могут изменить это правило. Покойный ректор вне любых рамок и правил… Я представила себе этого восхитительного призрака – и рассмеялась. По словам Марка Юнца, внешне господин фон Гесс невысок и подвижен. А еще – весьма общителен. Любит обсуждать попойки, проказы и драки, наблюдая за ними. Бессовестно подсказывает студентам, которых считает толковыми. Сводит с ума угрозами разоблачения агентов, присылаемых разными ведомствами для пригляда за опасным колледжем…
Я все еще улыбалась, толкая дверь нашей комнаты. Папа заметил, подмигнул в ответ и снова вернулся к изучению бумаг. Рядом вздыхал Михей. Еще бы! За ночь надо привести записи о запасах в полное соответствие с самими запасами. Пришлось молча юркнуть за шторку, в свой закуток. Саня уже спал – такой день! Я и сама чувствовала, что валюсь с ног. Закрыла глаза и взлетела в сон, как обычно. А чему удивляться? Я ведь, оказывается, птица.

Глава 3
Два цвета удачи Короля

Дарование удачи всякому страждущему без крайней в том потребности и детального рассмотрения запроса есть смертный грех для мага. Сравним он лишь с приучением слабого и безвольного существа к питию водки. Впрочем, и сильных людей отрава зеленого змия и яд незаслуженного успеха способны низвести до состояния ничтожнейшего.
Марк Юнц, ректор высшего столичного магического колледжа Ликры

– Саня, домой! – Звонкий Ленкин голос далеко разнесся по кустистой лощине, укрытой от материнского взгляда розовым вечерним туманом.
Осень уже устала гадать на удачу в погоде, обрывая листья. Сухие, хрустящие листья. Удача – штука странная. Неоднозначная, оттого, наверное, и гадание получается столь длительным и ненадежным. Дождей нет, для путейцев это хорошо. Длинная плеть рельсов в низине изрядно попорчена временем. Работы много, и выполнять ее под ледяным ноябрьским ливнем, переходящим в снегопад, трудно и даже мучительно.
А каково селянам? Хлеб толком не налился, колоски без влаги остались тощими и низкими, яровые во всем Краснохолмском уезде нехороши. Теперь гибнет в сухой земле озимь… После единственного дождика пошла было в рост – и надорвалась, зачахла, сгорбилась. Вдвойне ужасно то, что рядом, на другой стороне насыпи, в нескольких верстах, замокает белолесский овес. Уже и магов звали, и телеграмму в столицу отправляли – нет ответа и нет избавления от напасти с погодой. Удача густа дважды, и оба раза тон ее темен. Селянам остается лишь вздыхать.
Саня взбежал по насыпи, напоследок махнул рукой Олегу, зазывая в гости на вечер, и побрел домой, шаркая подметками по гравию. Приятный звук, отчетливый. К тому же так можно двигаться гораздо медленнее. А домой идти не хочется, там лежат толстенные книги, убивающие одним своим видом. Кто мог предположить полгода назад, чем обернется доброта дедушки Марка? Да все тем же – спорной удачей, полосатой! Что бело для колледжа и полезно для будущего, то черно своей изнанкой, каждодневным трудом. Думал ли он, что придется бороться с нелюбимой математикой? Да ладно бы одна она! Привык, даже нашел интересной – отец помог. Так с лета стало еще хуже: ректор прислал новые учебники и программу занятий. Он, видите ли, полагает, что настоящий маг обязан знать основы медицины и психологии. Так эти «основы» весят килограммов семь! Спасибо Олегу, не предал и не бросил друга. Ловит несчастных лягушек и сам их режет вместе с Саней. Ему даже нравится. Он наспех пролистал самую тоненькую книжку и пришел к выводу, что его отца, погибшего под осыпью гравия, можно было спасти. Если бы в поезде имелся настоящий врач, само собой. Теперь Олег убежден, что такой врач будет. Для людей это жизнь. А вот лягушкам – смерть…
– Уроки сделал? – уточнила мать, указывая на полотенце. – Ведь вижу – не сделал.
– Я сейчас займусь.
– Саня, тебе уже восемь, – строго и серьезно сказала Лена. – Ты дал господину Юнцу слово, даже не спросив моего мнения. И что, твое слово на поверку – пустой звук?
Лена заинтересованно изучила виновато склоненную макушку. Улыбнулась, добавила полполовника борща в большую тарелку. Жаль ведь пацана. Из кожи вон лезет, чтобы выучиться и поступить в настоящий столичный колледж. Ей ли не знать: сын высчитал еще в начале лета, едва получил первые книги, что должен сдать экзамены исключительно на «отлично». Тогда ему выделят стипендию, которой хватит на оплату пробного семестра для Олега в школе при медицинском колледже. Иных возможностей стать врачом у мальчика нет и никогда не будет. Вот и возвращаются оба домой засветло, ограничивая себя в играх. И с утра сидят, и после обеда. Более того, к Королю на ремонтный участок ходят редко, только по необходимости.
– Как Ренка? – спросил Саня, закончив до блеска чистить хлебом опустевшую тарелку. – Нет писем?
– Ты же знаешь, почта будет в конце недели, и никак не раньше, – грустно отозвалась Лена.
За полгода она так и не смогла привыкнуть к отсутствию дочери. Временами потерянно озиралась, словно надеялась разглядеть знакомую тоненькую фигурку. Путалась и ставила на стол лишнюю чашку…
Скрипнула дверь вагона, по коридору медленно и неуверенно прошаркали сапоги Корнея. Машинист шагнул в свою комнату, молча миновал стол и улегся на лавку, отвернувшись лицом к стенке. Тяжело вздохнул, повозился, скорчился поплотнее – и затих. Лена бросила тревожный взгляд, достала покрывало, накинула отцу на ноги, села рядом.
– Неможется тебе? Ноги крутит, дождей ждать? – спросила Лена, осторожно гладя отца по плечу. – Или опять желудок жжет?
– Нечего меня жалеть, – буркнул Корней. – Сдохну – одним паразитом на свете меньше станет. Он кашляет, а у меня ребра ноют. Я‑то думал: жилы порвем, после магических безобразий вдвое раньше срока пути восстановим, так Михаилу Семеновичу зачтется, в жизнь пойдет… Так они вона – дешево отделались. А почему? Да потому, что я зачернил ему всю удачу.
Корней натянул покрывало так, чтобы оказаться под ним с головой. Саня испуганно вынырнул из детского закута, глянул на мать: о чем речь? После памятного спасения мага удачи, достойного господина Юнца, в течение месяца возле состава крутились странные люди. Что‑то изучали, проверяли, по десять раз прочесывали лес и зарисовывали промоину, близ которой стоял состав, постепенно приводили в порядок путь и продвигались по нему на запад. Наконец, в разгар лета, Михаил Семенович получил толстый конверт, доставленный вестовым из столицы. Его долговое дело пересмотрели, обвинения сняли и даже постановили в полном объеме выплатить жалованье за последние три года службы. Небывало щедрая благодарность, и все ощущали за ней руку мага Юнца.
– Тятя, – жалобно вздохнула Лена, переходя на самый ласковый тон. – Вы не рвите себе сердце. Я знаю, вы за нашего начпоезда самого ректора Юнца просили, в чем тут чернота и злой умысел? Опять же Михаил Семенович рад, к пользе пошла просьба.
– Точно, зови батьку на «вы», как чужого, – то ли попрекнул, то ли посоветовал Корней.
Хотя знал, так его Лена обычно именует, стараясь выказать уважение и порадовать – по традиции юга, откуда происходит ее мама. Дед завозился, сбрасывая покрывало, запутался в нем и расстроился окончательно. Дождавшись, пока дочь поможет сесть и уберет ткань, тяжело махнул рукой. Было видно, что губы его жалко дрожат.
– Донос я написал в зиму, – едва слышно выговорил Корней, глядя на свои руки, мнущие кисет с табаком. – Спьяну, со зла… Все надеялся, что он затеряется, что не заметят и не рассмотрят. А они рассмотрели! Прибыли только что. Курьерская паровая дрезина из самого главного управления. Там, на путях, стоит, в мой паровоз только что не упирается. Три эдаких лощеных столичных хлыща вышли, ни слова никому не молвили и в «семерку» – шасть! При них пакет…
Корней прижал руки к животу и сложился пополам, упираясь лицом в колени, словно прячась от боли. Лена охнула, схватила чашку, наполнила тепловатым старым травяным отваром, упала рядом с отцом на колени:
– Ты отхлебни глоточек, полегчает. А я, дуреха, все гадаю, отчего у тебя язва так расшалилась. Пей, не скрипи зубами. Ну какой из тебя доносчик, прекрати себя корить! Обойдется. Может, они по хорошему поводу, положительному.
– Со светлой удачей в ночь не суются на порог, – безнадежно замотал головой машинист. Кое‑как выпил пару глотков и вздохнул чуть свободнее.
– Я Рене говорил про твое письмо, – тихо признался Саня. – Дед, она у нас такая… она непременно всю удачу повернула к светлому. Вот увидишь. И вообще, дядя Миша на хорошем счету, такого одним письмом не перевернуть. Он и работать умеет, и с людьми ладит. Ты ляг, а я сбегаю возле «семерки» покручусь и подслушаю.
Корней не успел ответить. По дощатому полу от ведущих в вагон сходен загремели сапоги – сразу несколько человек уверенной поступью двинулись к дверям комнатки Короля. Первым в проеме появился Михаил Семенович. Он охнул и посторонился, пропуская важного человека в светлом кителе с золотой нашивкой фельдкурьера.
– Вот он и есть Корней Семенович, – сообщил начпоезда, указывая на деда. – Приболел, язва у него. Однако и теперь, как видите, паровоз в полной готовности и исправен, все штатно. Вы уж, очень прошу, еще раз при нем зачтите, хотя бы суть, коротко. Пусть порадуется.
Фельдкурьер – рослый, благообразный мужчина с военной выправкой и модной короткой щеткой бородки на скулах – охотно кивнул. Щелкнул язычком глянцевой папки, великолепно ловким жестом извлек бумагу и стал читать звучным голосом, низким и торжественным:
– «…рассмотрев же совокупность сего письма, полученного нами весьма своевременно, и итогов работы по авральному ремонту путей на дуговой связке Краснохолмье – Шабричи, смогли прийти к следующим ниже выводам. А именно: признать работу ремпоезда налаженной чрезвычайно успешно, инженерные расчеты – исполненными без всяких погрешностей. Сроки же оных работ оценить как исключительно скорые, сие при малом расходе материала, его грамотном подвозе и надлежащей проверке качества. Сверх того, ровность пути и профиль его замечательно хороши.
Учтя указание машиниста Суровкина на состояние здоровья господина Донова и нашу сугубую потребность в инженерных кадрах на южной нитке пути, развиваемой теперь повышенными темпами, предложить указанному инженеру место начальника ремонтного подразделения дороги…»
Курьер убрал листок в папку. Снова звучно щелкнул ее корочками, улыбнулся по‑свойски, без казенной холодности и вопросительно глянул на начпоезда:
– Довольно ли? А то витиеватый слог, там на полночи чтения.
– На полночи мы иное дело найдем, – бодро пообещал Михаил Семенович, пробираясь к своему машинисту мимо стола. Сел рядом с Корнеем на лавку: – Как твоя язва? Помешает праздновать? Стол‑то уже накрыт, я бы тебе дела сразу передал. До весны далеко, а в зиму всем не до нас… не до вас. Пока поработаешь замначпоезда.
Корней потрясенно закашлялся, мотая головой и с присвистом вдыхая воздух. Если бы не поперхнулся, все в комнате разобрали бы, а не один Саня: дед шептал, что, кроме Ренки, некому эдакую беду перевести в благо. И спасибо ей говорил, смахивая с глаз слезинки. Но удача не подвела – не расслышали опасных для Береники слов. Слезы же сочли нормальной реакцией старика, растроганного успехом своих хлопот. Лена быстро принесла парадную куртку машиниста и накинула отцу на плечи. Михаил Семенович бережно поддержал под левый локоть, помог встать. Фельдкурьер приобнял за правое плечо – и Корнея увели на праздник.

Поздним осенним утром, под нахмуренным, серым небом, готовым в один день превратить затянувшуюся золотую осень в серое предзимье, паровая дрезина дала длинный гудок, прощаясь с «Букашкой», и увезла смущенного эдакой невозможной спешкой Михаила Семеновича в столицу для ознакомления с обязанностями и оформления перевода на юг. На новом месте ему предполагалось передать в подчинение три ремпоезда и дополнительное новое оборудование для укладки путей. Там, на юге, как успел пояснить курьер, совсем подобревший после соленых груздей и клюквенной наливки, особенно важно поставить начальником человека совершенно порядочного и лишенного склонности к воровству.
Слегка пьяный от наливки и еще более от своей невозможной, шальной удачи с переиначенным доносом, дед Корней стоял на рельсе и махал вслед. Многие стояли. Саня забрался на верхние мостки паровоза. Король обнимал Ленку за плечи и громко, развлекая народ, обещал ей слушаться во всем деда, который теперь явный глава семьи и большой начальник. Кочегар Саша обиженно мял кепку и невнятно ругался. Где еще найдется такой славный начпоезда, как Семеныч? И как можно было с ним отправлять Михея, без него ведь совсем тоскливо станет…
– Нельзя было не отправлять, – твердо заверил Корней на правах нового начальника, хотя всего лишь повторял слова Короля, сказанные ночью самому Михею. – Люди на юге попадаются недобрые, а ну возьмутся нашего Семеныча изводить? Тут ему никто лучше Михея не посодействует. Опять же надежное тому досталось место и хлебное: распорядителем при большом начальнике.
– Согнется здоровяк над бумажками, – хихикнул женский голос от края насыпи. – Исчахнет.
– У него Васька растет, освоит грамоту сполна и поможет отцу, – отозвался Корней, после чего обернулся к пестрому собранию: – Ну чего встали? Я теперь туточки главный. И я пока не сказывал, что нынче не работаем, а праздник устраиваем.
– А мы догадливые, – буркнул кто‑то из мужиков, улыбаясь.
– Тогда вон к Королю стройтесь, он вам даст указания, – велел Корней, глядя на зятя сверху вниз, начальственно, но без прежней желчной обиды. – Он ведь у нас ремонтной бригадой правит.

И покатилась жизнь по тем же путям северной ветки железной дороги не хуже прежнего. Выпал снег, ударили морозы, что сделало движение на магистрали более редким. Ремонты стали спокойными, неспешными. И оттого, что трудно работать в зиму, и потому, что время есть, «окна» в расписании велики. Довольно часто удается полностью вывести из общей схемы движения участок пути на весь срок его восстановления, сохраняя движение по второй нитке общей насыпи. Для Корнея работа замначпоезда была тяжела, но ему помогала запасливость склонного мыслить на перспективу Михаила Семеновича, заготовившего планы на сезон. Еще бывший начпоезда передал Королю свои записи и расчеты по прежним ремонтам – типовым, как он сказал. Разбирая их, дед Корней наконец‑то научился без ехидства и обиды общаться с Королем и сполна оценил его цепкий ум. Поверил, что зять вовсе не мечтает загрести себе все почести, а его насмешливая манера – не в обиду и без затаенной злобы. И лихость его не так сильно похожа на воровскую, как казалось прежде.
«Букаш» пыхтел, выдыхал пар то в снежно‑серое небо, плотно укутанное тучами, то в голубое сияние морозного дня, сверкал начищенной медью отделки под белым холодным солнцем и тащил поезд на север, до самого конца длинного участка. Затем, после перецепки и загрузки материалами на большой станции, назад, на юг, этим ускоряя для своих пассажиров приход весны.
Когда синева неба обрела легкость и глубину, а солнышко разогрелось и наловчилось взбегать все выше на небосвод, пришло первое тепло. Растопило сугробы, помогло наполнить любимую Ленину чашечку, используемую в качестве вазы, свежими подснежниками. Король усердно набирал самые красивые – белые мелкие, крупные пушистые синие с золотистыми бархатными тычинками, нежные и трогательные бледно‑розовые. Лесная зелень густела и наполняла воздух совсем уже летним уверенным шумом. Пришло время сменить подснежники на ландыши. Вечером они особенно густо и сладко пахли, наполняя тихой радостью уюта всю комнату.
– «…Пансион у нас замечательный, хоть и строгий. За ворота выпускают только в выходные, и то днем, на оговоренное время и не поодиночке… – Лена упрямо читала письмо от дочери сама, желая получать столь важные слова напрямую, вместе с настроением, водившим руку и оставившим след, пусть малый, в почерке и стиле. – …Моя подружка Тома – чудо, она с виду хрупкая и по здоровью слабенькая, но человек в душе толковый, неломучий…»
– Какой человек? – восхитился странному слову Саня, охотно откладывая учебник и украдкой поглаживая великолепное вечное перо, присланное сестрой.
– Вроде ивы, – отозвалась Лена, для верности подчеркнув ногтем место на листке, чтобы не потерять его. И продолжила чтение: – «…гнется, но не теряет веры в хорошее и не боится бед. С ней легко. Устала я за зиму с обучением, так и скажите Сане: не меньше, чем он. Нагоняла группу, зато с осени смогу посещать занятия уже вместе с Томой. Мы теперь до смешного богатые, дядя Миша шлет нам деньги, и мы их смело тратим. Я сверх того пристрастилась к одной весьма занятной игре, которую мне папа не запрещал и даже наставница наша против нее не возражает. И, как выяснилось, игра к тому же выгодная…»
– Ну почему я не запретил ей все игры, а не только карточные? – притворно ужаснулся Король, заглядывая через плечо жены в текст и норовя поскорее его пробежать глазами до конца.
Получив за нетерпение по носу, ойкнул и сел рядом с Корнеем. Дед сиял, сентиментально вздыхал и крутил в руках присланную ему в подарок великолепную серебряную табакерку, отделанную чернью и чеканкой, с плотной, чуть выпуклой крышкой, небольшую и очень удобную. Нюхать табак он не особенно любил, но в крайних обстоятельствах, когда нет кисета и все запасы подошли к концу, табакерка – настоящее спасение! Корней повторил эту мысль вслух уже по крайней мере трижды. Торжественно уложил сокровище в нагрудный карман, похлопал по ткани… и тотчас вытащил вещицу снова, чтобы еще разок рассмотреть.
– «…хотела всем настоящие подарки присмотреть… – читала далее Лена, – …но толковых сразу не отыскалось. Потому отсылаю пока такие. Пап, сало в столице ужасное, ничуть не идет в сравнение с сельским. Может, вы там купите кусочек к холодам поближе и мне перешлете?..»
Лена охнула, опустила руки с бумагой и обернулась к мужу. Вид у нее стал до смешного несчастный.
– Их плохо кормят! – заподозрила беду дочери Ленка и побледнела так, как могут бледнеть лишь рыжие – до синеватого оттенка. – Она похудеет, и так ведь словно прутик, ну что останется? Одни глаза…
Король сочувственно кивнул и попробовал ловко утянуть письмо из ослабевших пальцев, но немедленно получил по руке. Снова притих и даже взялся глядеть в стенку и насвистывать, изображая полное безразличие к чтению. Ему дочь прислала карманный хронометр, вещь весьма полезную для столь ответственного работника – начальника ремонтной бригады…
– «…Кормят нас хорошо, сытно… – прочла Лена и заулыбалась, постепенно розовея и успокоенно вздыхая. – …Только не умеют они варить борщ, как мама. И в пельменях ничего не понимают, и в сырниках…»
Дальше Лена читала молча, все более мрачнея. Король нахмурился, беззвучно скользнул к столу и заглянул‑таки через плечо.
– Не приедет летом, – коротко сообщил он содержание недочитанной части письма. – Не может свою дорогую Тому одну отпустить к Михаилу Семеновичу. О, Лен, смотри, этот резвый маг‑недоучка Алексей опять едет с ними. Как полагаешь, он по просьбе Юнца старается или сам проявил инициативу?
– Приехал бы сюда, я бы ему показала инициативу, – тихо пообещала Лена. – Девочке и пятнадцати лет не исполнилось. Ей в куклы играть следует.
Король рассмеялся. Невинная шутка удалась: напрасно оклеветанный молодой маг далеко и не пострадает, а долгожданное письмо – рядом. Когда Лена сердится и переживает, она начинает трогать воротник и поправлять волосы, плотно свитые в кудри самой природой. То есть оставляет ненадолго без присмотра послание от дочери, что облегчает совершение кражи. Король завладел текстом и взялся читать его заново, громко и с выражением: все равно соседи слушают, это ведь общая радость – почта. В комнату постучал Саша, новый помощник Короля. Пришли и остальные. Лена быстро расставила кружки, уместила на середине стола большой бумажный пакет со столичными конфетами, выложила несколько открыток. Отобрала у Сани книгу и выдала ему взамен чистый лист бумаги.
– Заодно проверишь новое перо, – предложила она. – Пиши ответ.
Чай, присланный Береникой, пробовали и хвалили. В текст ответа каждый старался добавить хоть пару слов от себя. И праздник был замечательно теплым. Лишь одно омрачало веселье, делая радость несколько натянутой.
В толстом буром конверте с большой печатью прямо сегодня, с прочей почтой, добралась до поезда официальная новость. Скоро прибудет сюда инженер, некий Фрол Кузьмич Сушков. В поезде о нем прежде никто не слышал, поскольку он не с этой ветки путей. Все ждали перемен, и никто всерьез не рассчитывал, что перемены эти будут к лучшему. Корней вполне разумно предполагал, что человек едет с доходного западного направления на север не по причине повышения. Король хмурился и того сильнее: пятьдесят три года новому начальнику – и написано, что прибудет без семьи. Странно. Да и чутье не особо тепло отзывается на новость. Уж если по чести признать, оно остро и уверенно ждет беды… Лена поправляла кофту и думала с тоской, что с новым человеком ее мужу, весьма вероятно, будет сложно сработаться. Не каждый начпоезда поймет, как много дано Королю, какой он порядочный и толковый работник и какова польза от его ума. Вдруг увидит лишь шрам проклятого? Начнет донимать расспросами, отстранит от дела… Ей‑то что, не за должность полюбила, вовсе полуживого в дом приняла. А Королю будет больно и тяжело, он деятельный, хочет жить полной жизнью, приносить пользу. Опять же могут начаться пьянки, искорененные в последние пять лет силами Короля и начпоезда, да и воровство, и прочая грязь, сопровождающая быт ремпоезда, если за ним не приглядывать умно и внимательно.
Отгоняя тяжелые сомнения, Лена взяла в руки узкую коробочку из плотной прессованной бумаги: подарок дочери ей, еще не изученный. По всей боковине золотом вытиснена узорная, витая надпись: «Кухонная магическая палочка». О подобной вещице в поезде никто и не слышал! Лена еще раз неуверенно погладила бумагу и оглянулась на мужа:
– А она не опасная?
– Саню спроси, – развеселился Король. – Он ведь у нас самый настоящий начинающий маг. Механизм работы бытовых стихийных заклинаний должен уже в общих чертах знать. Теоретически.
Не ожидая нового к себе обращения, Саня бережно отложил недописанное письмо и принял у мамы из рук коробочку. Раскрыл, извлек тонкую медную палочку, похожую на вечное перо. С одного конца острую и круглую, как веретено, а на другом – сплющенную широким хвостиком, украшенную литым вензелем «АБ» с тремя золотистыми круглыми бусинами. Саня вытряхнул на ладонь свернутую трубкой пергаментную бумагу с инструкцией, быстро пробежал глазами оттиск текста, слегка смазанный, зато нанесенный в две краски, по‑богатому.
– Мам, это универсальное чистящее средство, – уверенно определил начинающий маг. – Весьма дорогая и полезная вещь. Сильное заклинание, раздел в специализации «алхимия» на четвертом курсе высшего колледжа преподают, как я понимаю. Если не позже: оно не разовое, перезаряжаемое. Надо использовать и потом выкладывать на солнечное место на три‑четыре часа.
– А как использовать, ты забыл рассказать, – вздохнула Лена, гордо поправляя кудрявые волосы «мага».
– Я покажу, – прищурился Саня, ничуть не утративший привычку копировать поведение отца.
Он прошел к печке, достал из угла еще не отчищенную сковороду и коротко буркнул:
– Палочка работает на поверхностях малой и средней площади, большую кастрюлю общей кухни, что готовит для папиной бригады, не потянет. – И веско добавил: – Важно прицелиться и указать острием по возможности точно в центр круга донышка, наклонив посуду и подставив емкость.
Проделав все перечисленное, Саня коснулся сковороды узким медным наконечником, одновременно нажав пальцем на одну из бусин в вензеле. Все собравшиеся за столом расслышали отчетливые хруст и шипение и увидели, как нагар, корочки каши и масло сбегают в подставленную емкость, оставляя посуду неправдоподобно чистой…
Лена охнула, недоверчиво потерла пальцем переданную сыном сковородку – лоснящуюся, чуть маслянистую, словно ее смазали после чистки, выглядящую лучше новой! И сама Лена засветилась счастливой улыбкой.
– Умеет Рена выбрать подарок, – гордо признала Лена, пытаясь рассмотреть свое отражение в любимой сковороде, как будто в темном ноздреватом чугуне можно было обнаружить зеркало. – Часа два каторжного труда… или одно касание палочкой. Неужто их на севере не продают? Я никогда подобного не видела.
– Их нигде не продают, – отозвался Король, в очередной раз выдавая свою способность знать все. – Их заказывают штучно у дипломированных магов. Поскольку это блажь, а не великая польза для страны, то производится бытовая предметная магия исключительно по знакомству. Какой там радиус действия, Саня?
– Тридцать сантиметров.
– Минимум пятьдесят золотых рублей за однозарядную, в простейшем исполнении, – задумчиво сказал Король, порывшись в своей странной памяти. И, дождавшись, пока жена прекратит охать и вздыхать, пораженная непомерной ценой, добавил: – Если учесть, что билет на поезд отсюда до столицы обойдется в пять рублей, а Корней получает девять в месяц, правда без премиальных… Все больше хочется выяснить, во что эта хулиганка там играет! Палочка трехзарядная, что зверски сложно и дорого.
Лена настороженно встрепенулась, изучая удивительную вещицу. Погладила вензель «АБ», подозрительно щелкнула ногтем по его кромке.
– Какая была фамилия у любимчика ректора Юнца? – Голос жены Короля прозвучал обличающе. – Саня! Ты ведь знаешь. Прекрати пялиться в текст.
– Бризов.
– То есть, по‑людски говоря, – немедленно перевела Лена, – прямо фамилией его и указано: ветреный тип и пройдоха. Нет, ну это уж никуда не годится. Что творится в их пансионе? Саня, пиши второе письмо, директрисе. Никаких магов на порог не пускать. Девочек за порог не выпускать.
Король от души забавлялся, наблюдая за суетливым беспокойством жены, таким непривычным и новым. Здесь, в поезде, она бы все выяснила и с любой бедой постаралась разобраться. А как уберечь любимое дитя от невзгод, если это самое дитя далеко? Как вообще разобраться, велика ли беда?
– Леночка, там ничего плохого не происходит, – попробовал утешить жену Король. – Юнц за своим любимчиком приглядывает. Наверняка он же и велел парню опекать Рену, присматривать за ней. А наша девочка хулиганит и выпрашивает подарки, пользуясь расположением ректора. Самое время жалеть мага, он от службы по охране Береники не может сбежать или увернуться.
– Точно?
– Уверен. Рена еще ребенок, она по крови северянка, это заметно: худенькая, нескладная и в настоящую девушку вырастет никак не ранее чем через год‑другой, а то и позже. Живи спокойно… пока.
– Убить тебя мало за такое странное утешение, – вздохнула Лена, неуверенно улыбаясь. Погладила палочку и нашла взглядом соседку Пелагею, жену Саши. – Пошли твою сковороду чистить. У нас еще два заряда, как я понимаю.
– А потом к Тоське, – благодарно кивнула соседка. – Она с ума сойдет от радости.
Пока женщины охали и хихикали за стенкой, Король самолично вымыл кружки, отстранив от помощи маме Саню, охотно берущегося за любое дело, поскольку новые темы уроков трудны и, хуже того, нудны. Прежде мальчику в голову не приходило, что магия требует столь основательной усидчивости и не обещает ни мгновенных чудес по мановению руки, ни дивной по силе и невыявляемости подмоги в мелком детском хулиганстве. Уже год он гнется над книгами. Извел несметное число листков драгоценной бумаги, впихнул в гудящую от утомления голову основы механики, элементарную математику, общую теорию магических потоков в природе… И что? До практики невероятно далеко. Спасибо, хоть отец знает столько всего полезного. Заметил утрату азарта и тяги к учебе, порылся в памяти, накрытой тенью проклятия, выудил оттуда практические основы построения простейших иллюзий – самый аппетитный кусочек магической оптики. Благодаря ей камышовые копья играющих в войнушку мальчишек с самой осени начали оставлять в воздухе светящийся след. А в течение зимы у каждого появился огарок свечи, мерцающий слабым рыжим огоньком. Не так уж много волшебства, но зато оно зримое, сделанное своими силами. Помогает верить, что в теории есть польза и он, Саня, однажды освоит и практику.
На пороге затоптался Олег. Он, как обычно, разулся в коридоре, стесняясь уникальной чистоты полов в комнате друга. Король возмущенно хмыкнул, нагнулся и подал мальчику дедовы огромные войлочные тапки. Провел к столу, усадил на светлое место близ лампы, загремел кастрюлями, наполнил тарелку и поставил перед будущим врачом. Тот покраснел до самой шеи, буркнул неизменное: «Я сыт». И вцепился в ложку. Зимой он опять болел, до сих пор толком не оправился. Но гордо уверял, что он теперь знает, чем был болен, и использовал свой недуг для наблюдения. Это полезно и поучительно – самому быть пациентом.
Олег быстро опустошил тарелку, сыто и блаженно вздохнул, украдкой еще разок облизал ложку и ушел в угол – мыть над ведром посуду. Саня юркнул в свой закуток, принес зашитый в мешковину сверток, положил на стол, навел другу чай с медом. Тот сел на прежнее место и удивленно захлопал светлыми ресницами.
– Это тебе Рена велела передать, – гордо сообщил Саня. – Что внутри – не знаю. Однако она нас всех задарила до ужаса дорого и ловко.
Олег еще усерднее заморгал, не веря в чудо. Ему прежде никто не присылал подарков. Тем более из столицы! Мешковину приятели вспороли бережно, она еще новая и годится в дело. Затем Олег развернул внутреннюю ткань, более мягкую, и охнул. Кожаный футляр, похожий мальчик видел на рисунке в учебнике, а внутри – самый настоящий скальпель, хирургические иглы, малые ножницы, специальная нитка…
Король улыбнулся немоте полного, едва посильного для осознания счастья Олега, натянул сапоги и покинул комнату. Пройдясь по коридору, миновал дверь и сел на вагонных сходнях. От леса тянуло влагой и свежестью, реденький туман питал молодую листву лучше дождя. Пернатые кавалеры усердно расхваливали перед подругами себя, добиваясь благосклонности и предлагая изучить жилищные условия: гнезда уже готовы, пора заселяться.
На душе было туманно и темно. Словно беспамятство воровало половину радости такой славной, вполне сложившейся жизни… Иногда ему приходилось тяжело, вдруг исчезала ясность и выпуклость мира, его реальность. До головокружения и озноба хотелось вспомнить, кем он был прежде, в иной жизни, до поезда. Обрывки былого, несколько лет назад казавшиеся настоящими, все более размывались и бледнели. Вроде бы виделась внятная картина: он крадется по ночному дворцу и наступает на темную половицу, скрипнувшую зло и холодно, наславшую проклятие. Чудилось некое золото, за которым он шел. Додумывалось без труда, что это была обыкновенная кража.
А так ли? Сомнения грызли все сильнее. Особенно с тех пор, как он повторно побывал на болоте, из омута которого вытащил Беренику, внезапно осознав себя магом и дав приемной дочери новое имя. Привычная память казалась чужой ровно настолько, насколько для инвалида не живая и не своя деревянная рука. Формой издалека и при беглом взгляде вроде бы похожа, но не более того… Во дворце он ночью и без приглашения однажды оказался, нет сомнений, взял там нечто тайком – или желал взять. Не золото и не камни, точно. Простая логика подсказывает: за такую мелочь его бы не прокляли, целиком отняв прошлое и сверх того всю удачу оставшейся жизни. Шрам – это куда больше чем казнь. Он и месть, и наказание, и предосторожность. Может, искомое удалось унести и спрятать? Может, маги так и не нашли это нечто – опасное и ценное настолько, что о самом факте его существования постороннему следует накрепко забыть…
Первым настоящим, неоспоримым и живым воспоминанием была Ленка. Он лежал, дрожа от слабости. Боль рвала и грызла тело, как голодный зверь. Сама смерть хищно скалилась и точила косу где‑то рядом. И вдруг, вопреки предначертанному Вдовой, сквозь темный ужас небытия прорвался голос, насмешливый и сочувствующий:
– Бисово отродье, чертеняка дохлый, сколько можно меня изводить, скрипя зубами? А ну раззявывай рот и пей!
Он послушался. Глотать горячее и жирное было мучительно. Желудок сводила судорога непрестанной боли, переходящей в рвотные спазмы. Но голос был благом, светом и вообще единственным настоящим и осязаемым явлением в вязкой дурноте обморочного кошмара. Выпитое неведомым чудом прижилось, осталось внутри, медленно согревая и питая. Он заснул мирно и обыкновенно, как подобает преодолевшему кризис больному. Очнувшись, смог приоткрыть глаза. И увидел ее, самую рыжую и красивую девушку на всем свете, ругающуюся страшно и в то же время смешно, коверкающую слова с прорывающимся порой в обычную речь южным акцентом, сердитую и сосредоточенную, – а чего ей плакать над чужим, незнакомым человеком? От жалости? Да нужен он ей, «бисово отродье». Такому набору сухих костей и собаки не особо обрадуются!
Ленка ругалась и шумела, отгоняя свой страх. Безымянный, едва живой человек смотрел на нее и радовался, что смог отыскать столь безупречную причину задержаться на этом свете. А проклятие, которому полагалось извести его немедленно и окончательно, ничего не могло поделать со скандальностью рыжей дочки машиниста, которая об этом смертоносном проклятии не имела ровно никакого понятия. Десять с лишним лет назад…

За спиной едва слышно скрипнула дверь. Жена спустилась и села рядом, локотком шутливо толкнула в бок. Король от этого слабого толчка послушно свалился вниз, повернулся, встал на колени и обнял ноги Ленки, весьма симпатичные даже теперь, в старых, грубых ботинках. Расправил складочки на платье, сперва у коленей, а потом и выше.
– Ой, какой же ты кобеляка, – заподозрила Лена неладное в избытке старательности. – Безнадежный! И чего я тебя не прогоню…
Любимая тема, дающая возможность долго и красноречиво отстаивать свою полезность. Король прищурился и приступил к делу. Однако осекся, удивленно изучая лицо жены, грустное и вроде бы даже виноватое.
– Лен, ты что, наконец‑то вздумала посмотреть на сторону? – искренне поразился Король. – Ты чего взглядом костыль в шпалу загоняешь?
– Вот дурной, – обиженно фыркнула Ленка и тяжело вздохнула, по привычке теребя воротник. – Пока начпоезда не прибыл, надо мне на станцию попасть. Большую. Устроишь?
– К Ренке сбежать надумала? – окончательно запутался Король. – Да не переживай, у нее все хорошо!
Воротник оказался поправлен, рыжие кудри дрогнули, выпрямляясь под суетливо прочесавшими их пальцами. Снова скрутились в витой локон. Стало по‑настоящему тревожно и даже холодно от дурного предчувствия.
– Говори толком!
– К врачу мне надо, – кое‑как призналась жена и быстро, невнятно заговорила: – Как младшую похоронили, так и нет деток. Который год уже… да седьмой, Коля, точно! Один Саня у нас, разве это нормально? Может, ты потому и бегаешь невесть к кому.
Король рассмеялся, вздохнул с немалым облегчением, пересел к жене ближе и обнял ее плечи:
– Бегаю, потому что дурной. И вообще, Лен, уже давно не бегаю, ну ты что! А детки… Видишь ли, это моя вина. Мы девочку похоронили, ты плакала, убивалась, была совсем слабенькая. Потом кашлять начала. После, под зиму, снова занемогла. Помнишь? Михаил Семенович врача звал к тебе дважды. Тот сказал: нельзя никаких нагрузок и тем более…
В сумерках зеленые глаза Лены, как показалось Королю, стали опасно светиться. Жена уже догадалась, что очередная беда, выдуманная ею, имеет все то же название.
– Бисово отродье, что ты учудил?
Король замотал головой, пытаясь освободить волосы из цепкого захвата. Ойкнул – теперь уже и ухо под угрозой. Ругаться с Леной ему всегда нравилось, хотя ее гнев и угрожал здоровью самым серьезным образом.
– Понятия не имею, что я сделал, – признался он, пытаясь вывернуть шею поудобнее, чтобы не утратить выкручиваемое ухо. Зашипел, привстав, и заспешил оправдаться: – Лен, я явно когда‑то давно разбирался в магии. Она раз – и вырвалась ненароком.
– Так ты, паразит, жену проклял? – тихо ужаснулась Лена, привычно пряча облегчение за руганью.
– Себя, – гордо сообщил Король. От изумления Лена выпустила ухо. – Только с памятью у меня… сама знаешь. Что сказал, как оно подействовало, понятия не имею. Вроде должно было через полгода сойти. А оно только теперь помаленьку растворяется. Так что не думай ничего дурного. Через полгодика или попозже…
Жена возмущенно хмыкнула. Покрутила на пальце медное кольцо с ключом, притворно вздохнула, погрозила кулаком. Потерлась щекой о плечо Короля. Хмыкнула, пытаясь наспех сообразить, кто же тогда приходится отцом Митьке, полуторагодовалому пацаненку, которого молва приписывала к королевским «заслугам». Ну и спросила прямо – с дипломатией у нее никогда особо не ладилось… Ах, примерный семьянин Михей не зря сбежал на юга? Новость выглядела занятной и достойной обсуждения. Например, с нынешней соседкой, которая и подружка, и язык за зубами держать умеет. Или с Тоськой, близкой приятельницей жены Михея.
– Тогда пошли домой, – предложила Лена, выходя из раздумий. – Я‑то думала было проверить порядок в гостевом купе «семерки»… но пользы в том нет, как теперь понимаю.
Король подавился от возмущения. Как это – нет пользы? Планы надо исполнять, тем более столь важные. В кои‑то веки жена сама предложила устроить ночную ревизию пустого вагона! Он отобрал ключ и потащил свое рыжее сокровище в купе, нуждающееся в немедленном осмотре. За кромкой опушки, в темном ночном лесу, грустная одинокая кукушка тревожно считала дни короткого беззаботного счастья, отпущенного ремпоезду. Ку‑ку… и тишина. Но, как часто бывает, ее намеков заранее никто не желал слышать и понимать.
Утром, едва на черном масляном глянце рельса появился бледный блик, позволяющий что‑то видеть в серости полумрака, бригада начала работу. Две нитки рельсов на широкой сложной дуге выложили и приготовили к креплению. Только далекие от ремонта железной дороги люди полагают, что рельс достаточно жесткий, чтобы самостоятельно лечь на шпалы правильно. Он ведь очень длинный! И потому слегка изгибается, едва приметно для опытного глаза, однако достаточно, чтобы вагон подпрыгивал и раскачивался. А на большой скорости, да еще если между правым и левым рельсами расстояние не везде одинаковое, что случается при неграмотной укладке, поезд и вовсе стремится сойти с путей. Который год инженеры придумывают все новые сложные приспособления для промера укладки рельсов. Пока получается нечто столь неудобное по размеру, весу и принципу действия, что на практике этим никто не пользуется. Да и цена чудес техники непосильна даже для весьма богатого дорожного ведомства. Близ столицы к делу привлекают магов. На окраинах полагаются на мастерство опытных бригадиров, которое потом проверяют прибором, установленным на дрезине приемщика участка.
Уже рассвело, тени укоротились, выпуская солнышко из‑за кромки леса. Блик на старых рельсах стал золотым и ярким. Только новые смотрелись неопрятно – рыжеватые, не прокатанные колесами, не отполированные до ледяного глянца.
Король бодро пробежался по шпалам, расставил подходящих людей вдоль рельса, примерился и проверил, кто где стоит. Он в приборах не нуждался. То ли глаз особенно хорош, то ли магическое чутье прежней жизни просыпается в нужный момент. Надо только лечь щекой на еще свободный рельс и внимательно проследить его длинную ровную – точнее, неровную – линию. Кажется, так точно и быстро это мог делать вообще он один на всем северном пути. Он же додумался цифрами обозначать меру искажения, и оттого Егор или Саша, привычные к командам, правили ломами путь рельса сразу и безошибочно.
– Саша, право два! – говорил Король.
Лом упирался под рельс и чуть смещал его. Бригадир снова смотрел, щурился, задумчиво кривил губы:
– Петр, влево на единичку, не перестарайся.
Петр, стоящий в понятном Королю месте, близком к искажению прописанной в его сознании идеальной дуги рельса, выполнял требуемое. Какие‑то минуты – и Король выпрямлялся, уверенно отряхивал брюки, подмигивал Саше, давая команду к началу крепления рельса.
К полудню последняя плеть была уложена. Длинные железнодорожные молотки зазвенели, глубоко и надежно забивая костыли своими узкими жалами. На дрезине закрепили прибор и проверили расстояние между рельсами. Отсмотрели еще раз профиль пути – все отлично. Путейцы загомонили, довольные собой и своим бригадиром. Ленка, ради праздника окончания ремонта участка вставшая с утра к большому общему котлу готовить свой бесподобный борщ, ударила в обрубок рельса, собирая людей обедать. А потом «Букаш» вздохнул и загудел, отмечая отбытие. Паровоз первым опробовал новый путь, ведущий его к югу, к большой станции.

Фрол Кузьмич Сушков заселился в седьмой вагон как‑то неприметно. Подсел на станции, ни с кем не перемолвившись лишним словом. По‑настоящему его присутствие первым осознал Корней. Шел себе от паровоза домой – и наткнулся на запертую дверь «семерки». Постучал, удивленно хмурясь. В поезде отродясь не слыхивали и не видывали такого! Запертая дверь… А как позвать сменщика? Как принести обед или ужин? Наконец, что это за тайны завелись у начпоезда? Все перечисленные вопросы дед и изложил новому начальнику, пробившись‑таки со скандалом в его вагон.
Начпоезда выслушал молча, не поднимаясь из‑за стола и не предлагая сесть. Задумчиво пожевал губами, пару раз сморгнул маслянистыми темными глазками, покивал мелко и вроде бы осмысленно… и предложил изложить претензии письменно, оформить их надлежащим образом и подать помощнику. Приемные часы с полудня и до трех… Корней потрясенно смолк. Еще раз оглядел инженера с головы до носков сапог и задумался. Откуда вытащили эдакую канцелярскую крысу и как может подобное существо управлять составом? Как станет перемещаться по ремонтному участку в своих светлых ботинках, в серых брюках из достаточно дорогого сукна? Фрол Кузьмич между тем посоветовал машинисту прочесть приказ и ознакомить с ним весь контингент поезда. Приказ, само собой, тоже был у помощника. Значилось в нем, что ответственным за работы следует собраться на совещание к пяти часам вечера для полного отчета.
– Ага, – задумчиво кивнул Корней. – А паровоз кто будет вести, уважаемый? Нам ведь приказано следовать на новый участок, и наше право двигаться по магистрали действительно до семи вечера. Может, вы совещание в тендере проведете?
– Не паясничайте, – неожиданно резким и высоким голосом вскрикнул начпоезда. – Я наведу тут дисциплину‑с. Вы узнаете, что мое слово выше иных приказов для каждого из вас. Прямая субординация – вот чему я вас стану учить‑с.
– Ага, – вторично кивнул Корней, запоминая интересное слово. – Тогда в пять. Только я уж сразу занесу свое мнение в журнал. Стоять‑то будем на путях, а к восьми на нас накатится скорый. Мне‑то что, прямой приказ…
Дед развернулся и молча ушел в свой вагон. Пообедал тоже молча. Вытребовал у Сани вечное перо и лист бумаги и при общем немалом внимании нанес на листок короткую запись о происшествии. Король хохотнул и посоветовал никому о листке не рассказывать. Корней согласился и убрал бумагу в свой ящик.
– Через месячишко накоплю на донос, – спокойно предположил он. – Один раз меня услышали и во второй не обойдут вниманием. Не ужиться нам с эдакой молью, зять. Двери запирают только законченные воры, знавал я похожих. Сейчас он склад опечатает, уголь возьмется учитывать, поставщиков съестного сменит, а к осени мы будем голодными и оборванными, как последнее отребье.
По доскам пола мягко прокрался помощник Фрола Кузьмича. Поскребся в дверь, вызывая машиниста за порог, и передал новый приказ, исправленный. Строго уточнил: ошибка со временем возникла при переписывании, совещание намечено на девять вечера. Дед солидно прокашлялся, взял приказ и написал на обороте, едва не доведя усердного переписчика до обморока: «Отработав восемь часов у котла, совещаться ночами не в силах. Неурочное время и неполезное дело. Утром же следует на дрезине осмотреть участок и лишь затем тратить силы на начальственную суету, обеспечив работой ремонтную бригаду».
– Вы совершенно испортили официальную бумагу, – ужаснулся помощник.
– Наоборот, довел до ума, – резковато уточнил дед. – Иди передай. Заодно скажи, что пока тут начпоезда я. Дела не переданы, вы шибко любите дверь запирать, и некстати.
Когда шаги по коридору удалились и скрипнула дверь тамбура, Корней ссутулился, вернулся на свою лавку. Мрачно усмехнулся, глядя на Короля.
– Последнюю ночь живем спокойно, – отметил он.
– Удача – кошка полосатая и когтистая, – зевнул Король в ответ. – Перетерпим и этот изгиб ее характера. Ты не переживай заранее, дед. И не зли нашего начпоезда прежде срока, просто пиши важное в свой листок. Поводов для заметок, как я понимаю, он даст немало.
Корней согласно вздохнул и стал разбирать постель. После длинного перегона, пройденного полным ходом, он устал. Признаваться в этом не желал, полагая утомление признаком старости. Король о дедовых страданиях догадывался и потому сам вмешиваться не стал, позвал Олега, тихо пристроившегося у синей холодной вечной свечи в закутке сына.
– Займись‑ка практикой, – шепнул он. – Поставь деду диагноз и назначь лечение. Я пока пройдусь.
Олег кивнул, принес свою холщовую сумку и порылся в ней, присев на край дедовой лежанки.
– Поясничные боли есть итог долгого сидения в неудобной позе, – важно начал вещать мальчик, откупорив баночку с перечной мазью. – Они бывают у всякого, даже у малых детей. У вашего Сани тоже, когда он усердствует в занятиях.
– И у тебя? – понадеялся дед. Страдать болями в столь юной компании ему показалось не зазорным.
– Вчера я едва разогнулся, – шмыгнул носом Олег. – Давайте лечиться, дед Корней. Я вам прописываю перечные растирки, а затем аппликацию меха либо войлока на больной участок.
– Эк ты умно завернул про овчину, – поразился дед, прикрывая глаза и расслабляясь. – Ну а, положим, ежели не полегчает?
– Воспользуемся более действенными методами, – не смутился Олег. – Я как раз учу уколы иголками. Способ пока применяется ограниченно, он не из наших мест происходит. Но ректор Юнц прислал мне наилучшее пособие с полной картой точек.
– Знаешь, покуда остановимся‑ка мы на этой… аппликации, – попросил Корней.
Перечная растирка уже грела. Пальцы у щупленького Олега оказались на удивление крепкими и ловкими. Они разминали поясницу, мелко разбирали мышцы по волоконцу, гладили, мяли, теребили, похлопывали. Корней еще раз вздохнул, полностью расслабляясь, и, к собственному удивлению, немедленно заснул. Утром он очнулся до зари, бодрый и отдохнувший. Овчина давно сбилась в сторону, а тепло и легкость в пояснице остались. Дед потянулся, чувствуя себя совсем еще не старым. По комнате тихо, как тень, сновала Лена, собирала на стол ранний завтрак. Улыбнулась отцу, подставила таз, подала полотенце, набрала в ковшик воды:
– Вставай. Король сказал, надо людей собрать и по‑человечески встретить начальника. Чтобы его сразу увидели, каков есть. И чтобы он знал, куда пришел работать. Он ведь, судя по всему, из станционных, настоящего ремпоезда не видел иначе как через окошко своего домика…
– Защищаешь? – удивился Корней.
– Нет. Ты меня знаешь, тятя. Я сперва объясняю, за что накопила обиду, а уж после и бой могу дать.
– Оно да, оно разумно, – вздохнул дед, умывшись.
Вернув полотенце, Корней натянул чистую рубашку и одобрительно глянул на лавку, где уже были выложены его фуражка, куртка, наглаженные брюки. Сапоги жирно и ровно блестели: их начистил Саня. Дед оделся, быстро опустошил тарелку, выпил обжигающе горячий чай и вышел из комнаты.
У насыпи тупиковой ветки путей вдоль состава стояли едва ли не все обитатели поезда. Ближе к голове состава – мастер‑ремонтник по паровозу и пара его помощников, затем подручные самого Корнея. Далее Король – бригадир ремонтников – и его старшие по всем трем малым бригадам. Люди переговаривались и выглядели обеспокоенными. Дружно закивали, поклонились, приветствуя Корнея и признавая его право старшего. С надеждой проводили взглядами: этот начальник свой, понятный и привычный. Может, он и новому растолкует, как следует дело вести, не ломая устоявшийся порядок.
Фролу Кузьмичу о собрании сообщил посыльный, совсем недавно. И начпоезда едва успел спуститься по сходням своего вагона, озираясь с немалым удивлением. Кажется, он лишь теперь осознал: под его рукой две сотни душ. Это лишь взрослые! А еще есть дети, вон их сколько – только что под колесами не ползают. Магистральный ремпоезд – большая структура. Самодостаточная, как порой говорил Михаил Семенович. Дед Корней подошел к новому начальнику, поправил фуражку – то ли поздоровался, то ли приложил пальцы к околышу, приветствуя совсем уж официально, даже по‑военному.
– Принимайте ремпоезд, Фрол Кузьмич. Я вас проведу и со всеми тут познакомлю. Люди у нас толковые, грамотные и работящие. Мы на хорошем счету, всегда сдаем участки без недочетов, на «отлично». Я был заместителем начальника, покуда не прислали инженера, а теперь вернусь к основному делу, стану работать исключительно как машинист. Это вот мой помощник, кочегары, мастер‑ремонтник нашего паровоза и всего состава, его подручные. Далее… Вот начальник объединенной ремонтной бригады. Его первый помощник, старшие малых бригад.
Корней указывал на людей, они называли свои имена, иногда добавляли пару‑тройку фраз по поводу дела или просто приветствовали Фрола Кузьмича. Тот кивал, неуверенно улыбался, часто оборачивался к помощнику, проверяя, записываются ли имена и ведется ли протокол. Очень хотелось новому начальнику внедрить свой, нелепый для поезда, порядок… А пока приходилось идти на поводу у Корнея, ловко подстроившего знакомство вне планов и расчетов. Все проходило неплохо, даже складно, пока не назвал себя Король. Он еще говорил, представляя Сашу и остальных, а начпоезда уже не слушал, с нескрываемым, прямо‑таки суеверным ужасом глядя на страшного человека. Проклятого! Безымянного! Отмеченного шрамом черной, как смоль, смертельной ночной удачи…
От эдакого ужаса Фрол Кузьмич сразу и решительно отвернулся, желая видеть перед глазами нечто более понятное и простое. Например, Корнея. Ершистого, ворчливого, но имеющего фамилию, не состоящего под судом и работающего в поезде добровольно, за жалованье.
– Пройдемте‑с в мой вагон, – тихо предложил Фрол Кузьмич. – Важно решить многие вопросы сразу. В том числе оформить передачу дел. Опять же я человек одинокий‑с, мне потребуется экономка.
– Так ведь как с осмотром участка‑то? – Брови деда поползли вверх, глубже сминая лоб морщинками.
– Пусть этот… – Фрол Кузьмич не решился обернуться или назвать Короля по прозвищу, только дернул подбородком. – Пусть сам покуда осмотрит.
Корней вздохнул с некоторым облегчением. Ему показалось, что глянцевая начальственность господина Сушкова дала первую тоненькую трещину, пока незначительную. Прямо восстать против Короля не рискнул, от работы не отстранил. Уже вроде бы неплохо. Пожилой машинист позволил себе слегка улыбнуться, кивнул Королю, соглашаясь с планом дня. На дрезину, к приводу, тотчас встали двое. Сам зять с тетрадью в жестком переплете уселся на переднюю скамью, дал команду к отправлению и взялся за привычное дело – осмотр участка и обозначение перечня и сложности предстоящих работ.
Плотно прикрыв дверь купе‑кабинета, Фрол Кузьмич уселся в кресло, указал Корнею на место напротив и деловито развернул подробную карту участка, непрерывно теребя и даже заминая бумагу пальцами. Помощник внес два стакана с чаем. Начпоезда быстро хлебнул горячего, поморщился:
– Корней Семенович, давайте исключим вчерашнее недоразумение‑с… По поводу запертой двери, да. Попробуем разобраться во всем, так сказать, с чистого листа‑с. Вы человек опытный, разумный и уважаемый.
Дед согласно кивнул, отхлебнул чай. Начало беседы ему вполне понравилось. Фрол Кузьмич судорожно вздохнул, изображая раскаяние. Выложил на стол отчет в кожаных корочках:
– И дело вы вели безупречно‑с. Все оприходовано, учтено, все в соответствии с нормами‑с. Но этот… Как вы его допускаете до начальственного места? Как вообще такое проходит мимо взоров главного управления? Скандал‑с. Да ни один ремонт не примут, если прямо указать, каков приговор у бригадира. Один его шрам, – последнее слово Фрол Кузьмич произнес шепотом, – способен загустить темную удачу до совершенной беспросветности!
– Шрам несет беду ему одному, – возразил Корней. – Король – лучший бригадир из всех, кого я знал за свою жизнь.
– Давайте сделаем пока что так‑с, – поморщился начпоезда. – Официально это место я перепишу на его помощника, человека с именем и фамилией. А неофициально… не знаю. Будем смотреть и думать. Смотреть и думать‑с!
Во второй раз свои умные слова Фрол Кузьмич повторил с нажимом, тихо и твердо. Прикрыл веки, наблюдая за реакцией деда, чуть усмехнулся. Здешние люди наивны, их не сложно будет держать в узде. Одному пообещать понимание, второму – поддержку, третьему – повышение… Он умеет находить сторонников. Надо лишь не спешить, раз не вышло поставить себя с первого дня, наскоком… Так думал новый начпоезда, но его мысли оставались незаметны для пожилого машиниста.
– Вот и думайте, – предсказуемо уперся Корней.
– Именно так‑с, – гораздо слаще улыбнулся начпоезда, щуря мелкие глазки. – Завтра заходите, не жизнь мне без ваших советов, так сказать‑с… И очень прошу, не в службу‑с: укажите мне, кто здесь готовит наилучшим образом? Я, знаете ли, порой жестоко страдаю язвой, оттого в пище разборчив. Хоть на первое время посодействуйте‑с.
– На первое… – Польщенный словами о своей полезности, дед чуть обмяк. – Так ить, Фрол Кузьмич, на первое время поможем. Я вернусь к себе, попрошу дочку пособить, потолкую с ней об экономке‑то. Она и человека подберет, и обедом сегодня снабдит наилучшим. Уважают мою Леночку в поезде.
– Прямо теплая забота видна в вас, к делу явные рвение и неравнодушие‑с, – охотно добавил начпоезда масла в огонь дедова самолюбия. – Благодарствую. Жду‑с… А двери вагона более не будут запираться. Это было чистое недоразумение, уверяю вас.
Корней неторопливо допил чай, сделал несколько замечаний по предстоящему ремонту. Обсудил с начпоезда график на магистрали в летний сезон, столь неприятно, прямо‑таки удручающе плотный. Посетовал на дороговизну угля и ухудшившееся снабжение настоящим баскольским антрацитом, а не местной бурой гадостью, годной лишь для жидкого чадящего обогрева, но никак не для топки паровозного котла. И пошел себе домой в самом приятном настроении.
– Лена, надобно подобрать Фролу Кузьмичу экономку, – бодро велел он дочери, едва переступив порог.
– Уже сразу «Фролу Кузьмичу». – Ленкин взгляд полыхнул злостью. – Этот обмылок тебе заполз глубоко в глотку. Эк пузыри пускаешь!
– Не груби отцу, – возмутился Корней. – Человек, может статься, еще одумается.
– Не верится, – тихо буркнула Лена, но в «семерку» пошла.

Было ей грустно и нехорошо. Новый начпоезда, как и иные людишки до него, сразу рассмотрел слабину в характере отца. Это его сельское, врожденное и неистребимое желание быть значимым, уважаемым. Охотно обманываться, доверяя льстивым словам. Пару раз назвали умным, похвалили за грамотную работу, пообещали и впредь считаться с мнением – и он уже вздыхает, украдкой обдумывает, верное ли затеял дело с доносом на такого тактичного и вежливого Фрола Кузьмича… Лена застала начпоезда все в том же купе‑кабинете. Тот мурлыкал под нос нечто режущее слух неумелостью исполнения, листал тетрадь складского учета и делал пометки в записной книжке. Новый стакан крепкого чая исходил горячим паром, кусковой сахар, который помощник выставил на стол теперь, когда никчемный машинист ушел, щедро выпирал горкой крупных обломков над бортиком узорной мисочки.
Карие мелкие глазки Фрола Кузьмича нацелились на дверной проем без малейшей приязни, даже раздраженно. Дочку машиниста он ожидал увидеть позднее, через час‑другой, а еще полагал, что она окажется похожа на отца, сварлива, немолода и коренаста. Внешность Лены поразила начпоезда. Иначе и не сказать: он даже привстал. Шумно вздохнул, глазки заблестели иначе, заинтересованно. Стоящую в дверях женщину Фрол Кузьмич с трудом мог представить здесь, в убогом поезде, и это удивление читалось в его взгляде, буквально ощупывающем Ленку. Такую красивую, с гордой осанкой, с густыми, естественно вьющимися волосами, которые по утрам несколькими движениями влажных ладоней Лена приводила к виду, способному вызывать закономерное возмущение любого парикмахера: если все столь просто – зачем платить за его искусство? Впрочем, рядом мог бы страдать и портной. Она умудрялась всегда безупречно подгонять по фигуре свое простенькое опрятное платье и смотреться в нем настоящей королевой. И, кстати уж, не зря желающим глянуть жене вслед так часто доставалось от Короля. Жена его была статной, легкой, но уж никак не худенькой…
– Экономка‑с? – мягко, едва не шепотом, даже мечтательно выдохнул инженер. – Сядь сюда, душечка. Расскажи толком, откуда ты, семейная ли, как в поезд наш попала‑с, уж не по суду ли? Уж не за грехи ли?
Предположений у начпоезда было немало, и свои «ли» он не говорил даже – выпевал, выводил на каждом выдохе, все более воодушевляясь. Лена хмыкнула, слушая знакомые речи. Не он первый, не он последний… Кто пустил глупую сплетню, будто рыжие как‑то особенно покладисты и просты в обхождении?
– Нет, не экономка, – оборвала Лена складное бормотание Фрола Кузьмича. – Я Королю прихожусь женой. Меня отец прислал к вам по поводу обеда.
Начпоезда сморгнул, нехотя оставляя уже вполне сложившиеся и такие сладкие планы на вечер. Взгляд снова обрел неприятную колкость: в словах и тоне пришедшей не было теплоты, столь желанной и обнадеживающей. Понять, отчего редкостно красивая женщина благоволит нищему, безродному преступнику, да еще и проклятому, оказалось сложно. Сперва даже невозможно, но затем Фрол Кузьмич выбрал понятное для себя, простое предположение. За Королем сила начальника, да и сам он недурен собой, в лучшем возрасте. А вот если его всего перечисленного лишить? Начиная с законности положения в поезде и уважения.
– Женой можно быть кому угодно‑с, но не проклятому, – тихо и гаденько рассмеялся начпоезда. – Такому ты, душечка, просто сожительница‑с. Полюбовница. Фамилии у него нет, имени нет. И самого его, если разобраться толком, тоже нет‑с. И выходишь ты, душечка, вся такая гладкая‑сладкая, ничейной бабой. Хорошо я рифмую слова? Доходчиво?
– Доходчиво, – отозвалась Лена без удивления, попробовав обойти обиду. Ради спокойствия жизни мужа… – Значит, экономка вам годится не всякая. Ладно, поговорю с Люськой из девятого. Готовит она неплохо, да и прочее устроится наилучшим образом, молодая она, вдовая, едва концы с концами сводит, а для путейской работы негодна.
Фрол Кузьмич огорченно поморщился. В ответе рыжей ему послышались не отказ и даже не наглость, а обыкновенная глупость, простительная и даже желательная для красивой бабы. Не поняла намека, слишком тонкого для деревенщины.
– Я и другие рифмы знаю‑с, и новые сочиняю‑с, – улыбнулся начпоезда, снова приглашая сесть. – Вот в одной песенке, что путейцы пели на станции, слышал: рыжая – бесстыжая. Иначе ведь и не сказать‑с. А я бы законно все уладил. Как тебе, душечка, понравится быть сударыней Сушковой? Ты не охай, ясное дело‑с, удивительно сразу такое услышать. Но только глаз у меня остер, и своего я умею добиться.
– Как бы вам и впрямь не оказаться битым, – задумалась Лена. – Быстрый вы, да неумный. То двери запираете, то приказы нелепые раздаете, то к чужим женам с хамством, которое и пьяному непростительно, лезете. Пойду я. Не будет вам обеда.
Фрол Кузьмич насторожился, поморщился от огорчения. Глупой он рыжую красавицу счесть поторопился. И снова, уже во второй раз, начал дело неудачно и неловко. Даже странно – место, что ли, несчастливое? А каким ему еще быть, когда в составе проклятый всем заправляет… Лена отвернулась, не желая читать гаденькие мыслишки во взгляде начпоезда, шагнула в коридор. Голос Фрола Кузьмича догнал ее и там:
– Зря упираешься. Я ведь здесь распоряжаюсь людьми. Детей, без законного мужа прижитых, могу и в приют сдать‑с. У тебя есть дети?
– Сдавайте. – Лена вернулась в купе и плотно прикрыла дверь. – Только сперва отпишите о том в столицу, ректору высшего колледжа магии господину Юнцу. Потому что мой сын туда уже зачислен. А чтоб писалось и думалось легче, я вам устрою жизнь сладкую и жаркую.
Почти сразу дверь снова хлопнула, резко и зло, выпуская жену Короля. Начпоезда остался в купе один, тихо воя, промакивая кипяток с дорогого брючного сукна и обреченно рассматривая засыпавший пол колотый сахар. Ленка, шагая по коридору, едва расслышала шепот начпоезда:
– Кажется, это была дочка машиниста. – Последовал вздох. – До чего густа темная удача в этом поезде! Не продохнуть‑с. Ну ничего. Они резкие да шумные, а я тихо да без спешки за дело примусь. Мы еще посмотрим, как эта душечка по осени запоет‑с.

Глава 4
Игры с удачей на зеленом поле

Ловля удачи занимательна, как охота за радужно прекрасными мыльными пузырями. Результаты, отмечу, также обыкновенно одинаковы по своей полезности, то есть ничтожны в самом лучшем случае.
Профессор Дорфуртского университета
Иоганн фон Нардлих

Столица – удивительное место, а ее центральный вокзал – это вообще чудо. Особенно сейчас, весной. Высокие витражные стрельчатые окна так и брызжут многоцветьем солнечных зайчиков. Огромный купол‑фонарь из ячеистого стекла позволяет видеть синеву весеннего дня во всей красе. Солнце, ошалевшее от радости победы над стужей и снегом, выливает на мрамор полов потоки золота. И мы идем по этой роскоши, попирая свои короткие тени. Алексей и Тома – чинно, под ручку. Сзади то бегу, то топчусь я, норовя нагло втереться между ними на правах бдительной и вредной подружки. Но, увы, то и дело отстаю… Рано или поздно разозлюсь всерьез и пожалуюсь Марку Юнцу. Это же свинство использовать магию для шалостей и хулиганства. То есть чтобы меня тормозить и спотыкать. Тоже мне, охранничек. На меня ноль внимания, словно и не получал строгого наказа от ректора беречь и защищать «ценную птичку Береничку». Потеет в черной кожанке, парадно застегнутой ради красоты и лихого вида, тащит Томин саквояж, чтобы я не смогла вцепиться во вторую его руку, и пытается мило беседовать, не слыша моих жалоб. Интересно, когда и как он умудряется активировать заклятия? В речи их не слышно, жестикулировать с саквояжем в руке затруднительно. Видимо, одолел‑таки, на мою беду, полный курс «Слабых управляющих воздействий», пороговый при переходе мага на уровень пси. Я снова споткнулась об веревку‑невидимку, ловко вцепилась в драгоценную куртку Алексея, мстительно дергая ворот. Он смолчал, по‑прежнему улыбается Томе, хотя теперь больше похоже, что скалится – сильно я его донимаю. Вот и месть: мрамор для меня, гад, сделал скользким. Ну я ему…
Я посмотрела на подругу и сдалась. Пусть идут под ручку, и чего я взъелась? Красивая пара. Тома сегодня в новой атласной жилеточке. К ее каштановым волосам зелень всех оттенков идет безупречно. Беретик с пером – выше всяческих похвал. Но еще больше ей идет это выражение тихой радости на лице. Тома слушает Алексея и светится, словно все солнышко вокзала достается ей одной. По мне, так Лешка на полноценное солнце не тянет, слишком он послушный. Любое слово Юнца исполняет, не давая себе и мгновения на раздумье. Если ректор возникнет прямо здесь и прикажет: «Ложись на рельсы!» – прыгнет с платформы, бросив Тому и не оглянувшись. Она прощает ему это. Я – нет. Я, наверное, в целом не особенно добра к магам. Зима выдалась непростой, пришлось много учиться. Также пришлось узнать немало странного и неоднозначного. Особенно о магах и магии. Лешка не виноват в том, что натворили другие. Но все же он маг, талантливый, молодой и жадный до знаний. Значит, опасный. Дергаю его за ворот – и злюсь на себя и на него, потому что не смею подкараулить и спросить вслух, правда ли он так хорошо относится к Томе или это очередной приказ Юнца: охранять меня, не привлекая внимания загадочных агентов полумифической тайной магической полиции. По моему мнению, есть немалая вероятность того, что он ухаживает за моей подругой неискренне… А она что, не человек? Или чуть позже любимчик ректора предполагает на ней отработать технику пси‑манипулирования сознанием, охлаждая привязанность?
Гнусная штука – мысли и догадки. Без них я бы наслаждалась красотой весеннего дня, заново изучая замечательный вокзал. Здание построено одним из лучших архитекторов Ликры двадцать лет назад, с размахом, на перспективу. В нем и теперь просторно, и, даже когда поток пассажиров вырастет втрое‑вчетверо, все равно всем хватит места. Стрельчатые окна по десять метров высотой позволяют видеть справа площадь с личными и наемными экипажами, конками и пригородными рейсовыми паровиками, а слева – небольшой парк, отделяющий общие перроны от специальных, предназначенных для магов и иных государственных служб. Магические мембраны гасят шум депо и осаждают копоть.
Смешно вспомнить: впервые попав сюда, я ненавидела всей душой столицу и даже этот прекрасный вокзал. Мне был противен вид шпилей дворца, на которые Алексей указал с платформы магического депо, едва мы досюда добрались. Там, на малом перроне, в стороне от суеты и лишних глаз, мы покинули «Зеленую стрелу». Перепуганный машинист, у которого и через пять дней после папиного воспитания синяки толком не утратили яркости, поклонился нам раз десять и с тоской обернулся к новым пассажирам, бесцеремонно заселяющимся в вагоны. Им ли привыкать к беспрекословному подчинению? Маги пси и дознаватели – всем необходимо спешно попасть на место аварии. Никто не желает слышать, что «Стрела» имеет некое расписание, что пассажирский состав десятый день в тупике, что движение на северной и западной ветке парализовано и пассажиры демонстрируют всю гамму чувств, изучаемых в курсе пси, – от ступора до черного бешенства…
Лешка тогда бодрой рысью проволок меня через парк к главному зданию вокзала. Наш поезд на юго‑запад, к Томиному прежнему пансиону, где мы должны были встретиться в первый раз, отходил через десять минут. Бризов тащил меня за руку, ругался и торопил. А я не могла оторвать взгляд от шпилей дворца, сразу их приметив. Черные, тонкие и хищные – моему зрению они представлялись жадной пятерней, загребающей жар светлой дневной удачи. Она текла жидким огнем по рельсам совсем рядом, такая могучая, что становилось не по себе от близости силы, от соблазна зачерпнуть и воспользоваться доступным. Спасибо ректору Юнцу: предупредил заранее, да еще и своему Лешеньке велел за мной присматривать.
Теперь я уже привыкла. Раз двадцать мы с Томой посещали вокзал, выбираясь из пансиона «Белая роза» в выходные. Прямо заправские горожанки…
Лешка остановился резко, и я уткнулась в его кожанку носом. Виновато глянула снизу вверх на мага, обернувшегося ко мне лицом. Точно – оскаленным и недружелюбным. Достала я его, как пить дать достала…
– Рена, до поезда четыре часа, – с отчаянием сообщил Алексей. – Я точно или убью тебя, или разнесу вокзал. Уймись. Можно подумать, я серый волк и собираюсь скушать Тому без соли, сырьем.
– Кто ж тебя знает, – не унялась я.
Год назад я была куда как тише в поведении. Но без мамы‑папы, с подругой, слишком деликатной, чтобы постоять за себя… Да еще без денег! Мы были самыми нищими в пансионе. Две серенькие мышки, при виде которых шикарно одетые барышни фыркали до смешного демонстративно. Тома не замечала и держалась молодцом, но давалось ей это тяжело. А я решила, что фыркать к осени станем мы, и ходить по центру коридора – тоже. Пусть жмутся к стенам и шипят без звука. Я Ленкина дочка. И без синяков их построю во фрунт! Действовала по маминому методу: «Я им «только правду» говорю». Громко, вежливо, внятно и изобретательно. Вот так оно и получилось: сперва им, а после – всем прочим, в привычку вошло…
– Реночка, а хочешь, – решился на крайний шаг Лешка, – я тебя к начальнику вокзала отведу? Он обрадуется, он бы и сам за тобой прислал попозже, наверняка. Мы с Томой будем чинно пить кофе здесь, вон за тем столиком. Ты сможешь следить за соблюдением приличий из оконца, как настоящая монстра.
– Я не монстра!
– Бэкки, иногда, знаешь ли, – жалко покраснела Тома, – ты бываешь… несколько чересчур настойчива.
– Кофе, значит, – сдалась я, заинтересованно изучая «оконце» на уровне третьего этажа. Огромное, метров десять в ширину. Оно находится в «рубке» управления вокзалом. Отличное место. Я туда каждый раз смотрю с тоской и надеждой. Но без Лешки к начальнику пробиться весьма непросто, даже невозможно, он ведь понятия не имеет, что я тут. Да и не особенно хорошо мы знакомы…
– Тома, занимай столик, – улыбнулся Лешка, тряхнув своей линялой и вечно нечесаной челкой. – Монстра попалась на крючок.
– Потом тебе же ее оттуда вытаскивать, – предупредила мага мудрая Тома.
Алексей тяжело вздохнул и поставил саквояж на подставку, принесенную расторопной служаночкой кафе. Магов даже в столице не особенно много. Лешка – человек уважаемый вопреки своему ужасному, как он надеется, характеру. Ему нет еще двадцати, однако любимчик Юнца уже дипломированный маг‑стихийщик и дипломированный же инженер. По слухам, в зиму господина Бризова пытались переманить и перекупить представители военного ведомства. Обещали место штатного боевого мага в чине первого помощника начпоезда на «Черном рыцаре». Юнц был решительно против, Лешка тоже – он учителю не возражает. Но военные старались, писали и обхаживали. Как уверяет сам Лешка, последний разговор состоялся в зале отдыха студентов при колледже, и прервался он самым трагикомическим образом. Ректор Юнц натравил на военных призрака ректора фон Гесса. Теперь потрясенная армия считает сурового призрака новым и страшным секретным оружием родины…
Лешка усадил Тому в кресло, строго нахмурился в сторону официантов, требуя обеспечить его даму полнейшим и немедленным вниманием, с вымученной улыбкой обернулся ко мне и оттопырил локоть. Я просунула ему под мышку свою лапку – а как еще назвать мою тощую руку в длинной замшевой черной перчатке, – и мы пошли к заветной двери с грозной надписью «Посторонним вход строго воспрещен». Алексей позвонил, зверски зыркнул на привратника, шевельнув плечом с нашивкой машиниста магического депо, и нас пропустили. Замок щелкнул за спиной, мы стали подниматься по узкой винтовой лестнице.
– Рена, почему ты меня так тяжело изводишь? – не выдержал молчанки Лешка. – С осени мы просто враги.
– Потому что ты, как мне кажется, врешь Томе. Ты за ней ухаживаешь, а сам…
– Дурацкая идея, – поразился маг, спотыкаясь и останавливаясь, так что я снова въехала носом ему в куртку. Спина судорожно дернулась. – Вот если бы я ухаживал за тобой ради Томы… нет, это слишком страшно даже в теории.
– Юнц прикажет – и не пикнешь, – упрямо заверила я, хотя внутренне успокоилась за подругу.
– Все имеет свои пределы. Даже мое уважение к учителю, – отозвался маг, ускоряя шаг. – Не представляю, как ты найдешь себе кавалера баз жесткой обработки последнего магом‑пси на полное подчинение. Ты же монстра! Прости, но это так. Кроме Томы с ее ангельским терпением, тебя никто не выдерживает дольше получаса. Сколько можно всем по поводу и без повода правду резать?
Последний виток лестницы закончился, Алексей обернулся и подал мне руку. Вежливый он. Мальчик из хорошей семьи, хоть и небогатой. Точнее, совсем бедной: папа у нашего Бризова – сельский врач, мама – учительница. Чистенькая такая и аккуратненькая нищета… обычная плата за чрезмерное человеколюбие. Их уважают, им говорят спасибо со слезами на глазах. Они чужих детей выхаживают и в люди выводят, и ни один из выздоровевших больных не торопится заняться бесплатным ремонтом у благодетелей, которые ютятся в лачуге с протекающей крышей. Точнее, ютились, пока Лешка не доучился до третьего курса и не стал зарабатывать достойные деньги. Он молодец, ни рубля отцу не переслал. Тот извел бы на больных. Лешка сам приезжает, заказывает работы, мебель, посуду – и сам оплачивает.
– Ты правда Тому не обидишь? – уточнила я еще раз. – И все всерьез?
– Правда, – вздохнул он и смутился. – Летом нет, летом я заслужил все твои выходки. А потом как‑то постепенно поумнел и рассмотрел. Да и она повзрослела, такая стала красавица… Опять же, Рена, кому я еще нужен сам по себе, без магии и связей Юнца? Вот провожу вас на юг, познакомлюсь с Михаилом Семеновичем Доновым. Не порть ему первого впечатления обо мне. Пожалуйста.
– Ладно, – великодушно согласилась я. Почувствовала себя непоправимо маленькой и глупой, но от продолжения фразы не удержалась: – Три порции мороженого в день – и я на твоей стороне.
Лешка рассмеялся, стукнул меня пальцем по носу и пошел себе коридором. Выпрямился, словно тяжесть с плеч сбросил. Неужели я такая, как он говорит, монстра? Тогда надо было просить пять порций. Никто во всем колледже не умеет так тонко и ловко поддерживать температурный режим. Опять же пломбир он делает волшебный. Во всех смыслах. И вафли умеет запекать. Толковый муж будет у Томы.
Я глянула вверх и задумчиво подвигала бровями. Что есть толковый муж? Мне уже почти пятнадцать. Надо как‑то взрослеть, браться за ум и начинать формировать перечень полезных качеств. Нынешний никуда не годится, он состоит – а я умею в себе копаться – из восхищения перед папой, обожания брата и уважения к Михаилу Семеновичу. Получается в итоге нечто несусветное. Средних лет драчливый инженер с амнезией? Удачливый вор и ловелас со знанием основ магии и собственной бандой пацанов типа Васьки? Бр‑р‑р…
Лешка прошел в приемную начальника вокзала. Я побежала следом.
– Не велено пускать, – лениво, не поднимая головы от бумаг, буркнул незнакомый помощник Платона Потаповича. – Подите прочь.
Сюда ведь чаще всего приходят те, кому срочно нужны билеты на юг, – весна в разгаре. Или те, чей поезд задержался, а они люди важные до надутых щек, ждать не могут. Вот их и остужает серым, сухим и ровным безразличием помощник. Впрочем, прежний знал, кого и как принимать, а этот вряд ли задержится у Потапыча и на пару дней. И нас ему не остановить, мы упрямые, мы его протараним. Я уже набрала воздуха, чтобы пошуметь и вызвать Потапыча…
Но тут Лешка, заведенный мною с утра и едва сдерживающий себя, наконец разрядился, найдя достойный объект. Как‑никак он маг и имеет право на некоторое уважение. Впрочем, любой иной посетитель – тоже, просто остальным приходится мириться с всесилием ведомства.
Бумаги на столе шевельнула короткая дрожь, вечное перо в руке помощника испустило тонкую молнию, укусившую хама за палец. Стеклышки его модного пенсне покрыл равномерный белесый туман. Обычная шутка обиженных магов: ты ко мне с холодком – я к тебе с тем же, но уже в буквальном смысле. Серенький человек за столом взвизгнул, вскочил, опрокинув тяжелый стул, отшвырнул перо в дальний угол и замахал руками, стараясь загасить боль и одновременно сорвать заиндевевшее пенсне, чтобы снова обрести зрение.
Тяжелые шаги сотрясли паркет. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник мой обожаемый Потапыч. Он опознал гнев мага и вышел полюбоваться последствиями, а заодно на гостей глянуть. Я тоже стала тихо и счастливо за ним наблюдать. Платон огромен, в нем без малого два метра роста, он широк и тяжел. Он величав, и его окладистая бурая с проседью борода старорежимного купца на удивление уместно смотрится при такой внешности. Форму не носит, предпочитая ей дорогой костюм. В статусе заместителя начальника главного управления путей можно себе позволить некоторые вольности, а если учесть, что министром он не является исключительно по собственной прихоти и своего номинального начальника вызывает в кабинет одним щелчком пальцев, то станет понятно окончательно, как возникли прозвища Платона Потаповича. Наиболее простое – Потапыч, производное от его отчества и родственное со вторым – Большой Мих. Потому что огромен, непредсказуем и страшен в гневе, как медведь. Есть еще одно определение для подчиненных – Сам, оно тем более очевидно. Произносится чаще всего шепотом, с поклоном и робким указанием пальчиком в потолок… Вокзал – это любимая игрушка Потапыча, как я понимаю. Ему нравится иметь «берлогу» здесь, вдали от министерства с его канцелярскими людишками и бумажной волокитой. Ему приятен вид паровозов и гомон живой толпы внизу, под окнами «рубки», откуда прекрасно просматриваются все перроны. Он здесь полновластный хозяин. Опять же расписание соблюдается свято и контролировать его соблюдение с центрального вокзала весьма удобно. Сюда стекаются все телеграфные сообщения для Самого. Сюда же прибывают уездные начальники путейских ведомств и стучатся в дверь с надписью «Посторонним вход строго воспрещен», потея и охая. А еще тайком похваливая Потапыча за его некичливость, ведь в министерских коридорах куда противнее. Потапыч же своих не обижает, прямо от вокзала людей подбирают экипажи, везут в хорошие гостевые дома, селят и кормят. Может, Большой Мих в гневе и страшен, зато и на милости щедр.
А еще на главном вокзале находится основная работа, дело жизни и главная страсть большого сердца Потапыча – экспериментальное депо.
– Ренка! – счастливо проревел Большой Мих. Нехотя кивнул Алексею, отмечая его присутствие. Отношения у них сложные… – Надолго ее отдаешь мне?
– Уезжаем вечерним на скором.
– «Южный ветер», – обозначил начальник вокзала, который паровозы знает поименно. Собственно, благодаря ему для лучших до сих пор используется двойное обозначение, номер и личное имя. – К Донову везешь дочку, заодно сам спешишь познакомиться? Ох смотри, маг‑недоучка, еще годик потянешь с помолвкой, будет тебе от ворот поворот. На повышение человек идет, имей в виду. А я не люблю тех, кому тощий Юнц дороже первого паровоза в моем депо.
Потапыч разразился низким, ревущим смехом. Лешка слегка смутился, кивнул и пошел прочь. Начальник вокзала заграбастал меня, как ценную добычу, под свою огромную лапу и хмуро насупился в сторону помощника:
– Вас с линейных участков гонят в столицу, чтоб хоть такой ценой избавиться. Тараканы! Живучие, жручие и гнусные… плодитесь не от баб, а от доносов. Я уверен, метод повышения для укорота хамов не годится. Ищи перо и пиши: отставка тебе. Полная отставка. Замечу на вокзале через полчаса – отдам под суд. Полагаю, не воровать ты не мог.

Самодурство Потапыча – это легенда столицы. Может уволить в одну минуту, а может так же мгновенно принять назад на службу. Врагов у него немало, чем он громко и звучно гордится, потому что одолеть этого дикого человека едва ли возможно. Он богат до умопомрачения, влюблен в паровозы ровно настолько же, непомерно деловит и весьма жесток. К тому же наша бессменная и, как полагают многие, бессмертная правительница Дивана считает его полезным. «Черный рыцарь», наш лучший бронепоезд, создан инженерами экспериментального депо, и личных средств на это Потапыч затратил не меньше, чем само ведомство. Алексей в «рубке» не самый желанный гость, с тех пор как отказался от места на «Черном рыцаре». А вот я…
У нас общая с Потапычем слабость – мы любим играть. Три месяца назад я вломилась в заведение, куда женщин вообще‑то не пускают, клуб закрытый. Но зеленое сукно для меня, как выяснилось, слишком притягательно. Наверное, я училась играть с младенчества, потому что навыки вспомнились сразу. И потянуло меня к игре при одном взгляде на вывеску так, что бедняга привратник не смог остановить. Я, пигалица, снесла его своей целеустремленностью, как паровоз – невесомую сухую ветку. И тотчас попала под эту вот лапу.
– Капризничаем или взаправду хоть что‑то понимаем? – прогудел Потапыч, стряхивая свою гигантскую волчью шубу на сбежавшихся помощников возмущенного привратника.
И, пока они искали выход из мехового плена, я уже миновала коридор и попала в большой зал. На нас посмотрели без удивления. Почти. А кому захочется внести свое имя в список врагов Потапыча одним неосторожным словом или взглядом? Поди потом объясни ему, что пошутил. Он в ответ тоже… пошутит. И будешь на год отлучен от железнодорожного сообщения.
– Кыш! – рявкнул Сам, разгоняя случайных игроков от своего любимого стола. – Мы с пигалицей желаем играть на конфеты. Эдакая упрямая, аж радостно…
Он проиграл мне две горки конфет, табакерку и запонки. Я проиграла ему две заколки, перчатки, бусы, шапочку и брошь. Потом я отыграла шапочку и перчатки, а он – запонки. Все складывалось здорово… пока меня не нашли Алексей и Тома. Вид у любимчика Юнца, озверевшего после преодоления заслона на входе, был такой, что Потапыч его зауважал. Простил предательство «Черного рыцаря» и допустил снова в магическое депо, куда зимой личным приказом закрыл вход для Бризова – «никчемного колдунишки арьянской выделки».
– Ренка, полчаса тебе на разминку, – пробасил Потапыч, проведя меня через гигантский кабинет, заполненный важными людьми. – Потом сыграем хоть одну нормальную партию.
Потапыч замер, тяжело охнул, взревел в огорчении:
– Ренка, конфет нет… как будем воевать? Помощника‑то я уволил, уже второго за неделю, а новому объяснить, которые тебе нравятся…
– Я сама сбегаю, – успокоила я партнера по игре. – На площади слева от входа, правильно?
– Яшка! – рявкнул начальник вокзала и толкнул меня к своему новому, я так полагаю, помощнику. – Проводи туда и обратно, оплати конфеты. Запомни накрепко, какие выберет. Потом устрой моей пигалице обед, чай и все такое.
Мы с молодым посыльным – и даже, судя по куртке и нашивкам, помощником курьера – спустились из владений Потапыча по широкой главной лестнице прямо в зал с информационными досками прибытия и отправления поездов. Двое железнодорожников как раз устанавливали в верхнее окошко надпись: «Южный ветер», экспресс до таврского побережья, отправление в 19.00». Я мельком отметила, что поезд пришел и стоит у пятого перрона, все штатно.
Мы прошли зал насквозь и выбрались на площадь. Двинулись вправо по булыжному тротуару, Яшка усердно оберегал меня, шагая по краю, чтоб случайная конка не натворила неких непонятных бед. Дорогая конфетная лавка сияла сплошным стеклом витрины все ближе. Стекла левее уже два месяца оставались мутными – сменился владелец и шел ремонт. Сегодня они, к моему удивлению, заиграли бликами на солнце, будучи идеально чистыми. Я охнула, замерев на месте.
Если вы думаете, что тощая чернолапая Ренка не имеет своей мечты о платье, вы меня не знаете. Я еще осенью обнаружила, что лучшее на свете платье существует в реальности и даже прямо тут, в столице. Всего одно оно такое, ни на что более не похожее. Оно надето на манекен и сияет неземной красотой в витрине ателье сударыни Валентины Ушковой. В самом центре, на дорогущей торговой улице, куда нас разок сводил Лешка. Он присмотрел для Томы берет. Полагаю, тогда он и сдался, признав серьезность своего к ней отношения… Как мне прежде это в голову не пришло?
Так вот, платье. Не для продажи, поскольку оно чересчур странное, как нам пояснили портнихи, – я ведь ворвалась в зал и все выяснила… Серебристо‑серое, с немыслимой для дамского наряда отделкой из достаточно грубой фактурной кожи. С вышивкой, выполненной толстой нитью и кожаным шнуром. А, чего объяснять! Его надо видеть. Оно не пошлое, не откровенное и не грубоватое. Оно стильное. И вообще – мое.
И вот я стою на краю тротуара, а оно висит там, напротив, в витрине нового ателье. Обновленное, в несколько ином тоне, с шикарными перчатками в комплекте и убийственно очаровательной сумочкой. Висит – и нельзя его ни купить, ни украсть. На первое нет денег, а второе… ну сами понимаете. Я же воспитанница приличного пансиона, я обещала папе не делать глупостей. Но посмотреть‑то можно! Яша что‑то спросил у меня про конфеты, я вяло ткнула в сторону соседней витрины, не поворачивая головы. Посыльный перебежал мостовую и скрылся в лавке, а я все стояла и смотрела. И ничто не могло меня отвлечь…
Пока лужа не выплеснулась из колеи целиком, чтобы без потерь осесть на моем нынешнем наряде. Одна лужа на всю площадь. На одну меня. Если вы еще верите, что я птица удачи, то у меня самой возникли по этому поводу серьезные сомнения. Так везет и правда немногим. Грязь оказалась отменная, жидкая и скользкая, с запахом машинного масла. Я кое‑как размазала ее по лицу и обернулась, высматривая мерзкого типа, не пожелавшего обогнуть лужу.
Ну ничего себе… У экипажа имелось всего два колеса. Он резко и шумно рокотал, извергая клубы сизого дыма. А подлец, сидящий верхом на чудовищной машине, нагло помахал мне рукой, то ли извиняясь, то ли признавая растяпой, не достойной ничего иного, кроме грязи, капающей с одежды и волос… Рыжий, криворожий, уродливый, гнусный хам… Я уже набрала воздуха, чтобы нашуметь на него, а то и, забыв осторожность, зачерпнуть удачу почернее да выплеснуть под колеса грохочущего экипажа. Пусть носом проедет по камням! Пусть… Я присмотрелась и виновато промолчала. Он, ненаказанный, скрылся за углом. Ему и без моих пожеланий, судя по всему, в этой жизни уже изрядно досталось.
Рядом охнул Яша.
– Да как же это? – запричитал он, едва не роняя конфеты. – Да в полицию подлеца!
– Вы его знаете?
– Известный тип, – скривился посыльный. – По имени не назову, но ездит он здесь часто.
– Не надо полиции, – попросила я. – Лучше разыщите Алексея Бризова, он пьет кофе в «Свистке». Попросите принести мой багаж, а я пока уговорю девушек в ателье помочь мне отмыться. Не стоит ставить в известность Потапыча, у вас первый день на новом месте.
– Благодарствую. – В голосе посыльного звучало искреннее облегчение. – Давайте до ателье провожу, чтоб уж наверняка. Я быстро обернусь, в пять минут.
Пять не пять, но и правда отмыться и переодеться удалось быстро. Портнихи мою беду видели. Пожалели, помогли, даже разрешили потискать и погладить сумочку с витрины. Вблизи она была еще лучше, чем издалека, из‑за стекла. Защелкивалась, как кошелек, с резким коротким звуком. Очень даже славным для демонстрации настроения. Я пощелкала, вздохнула. Семьдесят пять рублей золотом. За что? За имя. Сударыня Ушкова шьет для дворца. Я спросила, кто заказал дивное платье. Из недр ателье вынырнула тощая и верткая пожилая женщина, с интересом меня рассмотрела.
– Дивное? – уточнила она, сомневаясь в услышанном.
– Именно так.
– Деточка, а ты знаешь, что девять из десяти моих клиенток требуют его снять и даже сжечь? Им лишь бы франконские кружева, а еще вернее – «как при дворе Пруста» или какого иного иноземца. Я уже отчаялась, хотела и правда снять…
– Ни в коем случае! – возмутилась я. – Вы уж мне поверьте, вот и в ремпоезде так было: то, что ругают, на самом деле ценят. Просто никто первым его не надел, не решился. А это должна быть очень знатная особа. И повод нужен исключительный.
Мой язык не просто враг, он хуже врага. Я могу контролировать себя, не черпать удачу и не ругаться мамиными южными звонкими словами. Но если разойдусь – все, дело пропащее. С зимы приметила: удача сама плетется нитью, толкает речь. Как теперь. Я уставилась на сумочку, щелкнула еще раз резким, как движение револьверного барабана, замком. Серое платье с кожаными вставками. Куда такое можно надеть важной даме?
– Через три недели будет открытие прогулочной дороги, – прикинула я. – Знаете наверняка, сорок километров, от столицы до Златолесья.
– У меня уже шьют наряды, – заинтересованно кивнула лучшая столичная портниха. – Загородный пикник на траве… – Она осеклась и улыбнулась. Глянула на платье, на меня: – Деточка, у тебя есть хватка. Вещь сшили по эскизам моей дочки, это первая ее большая работа, я сомневалась… но пока ждала и собирала мнения. Ты натолкнула меня на верную идею: подарю его дочке Потапыча от имени своей девочки.
Идея была безупречна, как выверенная отцом дуга рельсового пути. Я кивнула. Сударыня Ушкова – а я не сомневаюсь, мне повезло увидеть именно ее – снова улыбнулась, мягче и теплее:
– Вот там, на столике, лежит книга. Запиши адрес своего пансиона и имя. Платье я тебе не пришлю, не рассчитывай. Но сумочку моя Аня соорудит. Само собой, в случае успеха нашей затеи. Анна, иди сюда!
Младшая портниха семьи Ушковых была так же худа и легка, как и ее мать. Она ощупала меня одним опытным взглядом. Кивнула. Я поняла, что женщина слышала разговор и восторженная оценка ее платья была очень для нее важна.
– Сделаю, – отрывисто бросила портниха. – Но не такую, я вещи не повторяю. Тебе надо будет подобрать нечто свежее. Ты сама решаешь, что красиво и что достойно внимания. Редкая способность в столь юном возрасте.
Она развернулась и ушла. Ее мама тоже. Я в последний раз щелкнула замком и вернула сумку одной из работниц ателье. Проследила, как вещица занимает место в витрине. Что же теперь думать? Меня удачно облили грязью… Ничего себе везение! Благодаря неприятности я потрогала сумку и даже обзавелась надеждой на иную, еще лучшую и сделанную лично для меня. Грязь в плохо промытых, прилизанных волосах отвратно чесалась. Запах машинного масла не желал исчезать с кожи. Ну и пусть. Я миновала улицу под бдительным присмотром Яши и зашагала к владениям Потапыча. У меня в запасе еще два с половиной часа до отправления поезда. Успею сыграть партию‑другую.
У Потапыча в зале за кабинетом стоит лучший стол в городе. Дорогое зеленое сукно. Резное дерево. Поверхность ровная, ее выверяли и доводили до идеального состояния здесь же, в депо. Ножки сразу отрегулировали по большому инженерному уровню, к тому же проверяют горизонтальность стола с завидной регулярностью. Шары из слоновой кости и рога мамонта тоже безупречные, выточенные в ведомстве по строжайшим допускам геометрии. В общем, если меня ждут, а я опаздываю, это беда…
– Потапыч уже закончил совещание?
– Нет, благодарение Богу, – отозвался Яша, распахивая дверь зала отдыха. – Задерживаются они. Уже велели, ежели что, поезд ваш с расписания снять до специального распоряжения.
– Ужас.
– Ничего, нам настроение Самого важнее графика, – усмехнулся посыльный. – Обед изволите? Велено легкий. Суп куропаточий, трюфели, печень гусиная, икорка. Все установим удобно, чтоб вы могли не отвлекаться.
Я благодарно кивнула, посыльный удалился исполнять поручение. Вот и шкаф. Потапыч – солидный человек, до ужаса солидный. У меня свой набор «оружия», все заказано еще в зиму. Оно и понятно, играть с всесильным начальником всерьез и с азартом, да еще безнаказанно ругаться при этом, – такое дозволено только «пигалице». Мы настолько разные, что врагами быть не можем. Друзьями, наверное, тоже. Зато мы мило воюем – на конфеты и прочие мелочи. У Потапыча, кстати, я выиграла табакерку для деда. Точнее сказать, он мне проиграл эту вещицу, и со значением проиграл.

Поле стола ровное, зеленое и бархатистое. Само по себе оно не содержит никакой странности, магии, уклона или иной провокации движения. Оно – покой. Шары на нем лежат неподвижно. Как судьбы, которых не коснулись внешние обстоятельства. Всю жизнь так и не шелохнутся, ограниченные рамкой треугольника. Игра сосредоточена на движении и смещении обстоятельств, и в пределах этого стола мне подвластно и то и другое. Занятное состояние. Наверное, для меня более полное и сложное, чем для любого иного игрока. Прочие толкают шары и надеются на выигрыш – деньги, престиж, азарт… А я тренируюсь и размышляю. Для меня сложные соударения шаров – сама судьба, сплетенная с удачей и характером. И без партнеров я играю в странную, никому не понятную игру. Сегодня вот хочу вспомнить ту сказку, что рассказал мне Марк Юнц год назад, в нашу первую встречу. Я много раз над ней билась. И пока не в состоянии отделить правду от домыслов, удачу от судьбы и расчета, реальные обстоятельства от подстроенных. Но здесь, в столице, близ рельсов, в здании главного вокзала, где удача гудит и звенит от своей густоты, думать и искать проще.
Я взяла кий и небрежно, не глядя и не примеряясь – а так оно и было, ведь разве кто помнит начало этой истории? – разбила шары.
Жила‑была на юге Ликры девочка по имени Леся. Алеся? Люся? Или леди Алиса? Не знаю. И Юнц не помнит точно. Зато он сказал, что Леся родилась птицей, как и я. Только у меня папа – Король, мама – бесподобная Ленка. На удачу мне чихать, а вот Леся на трещины не наступала. Берегла свет самых малых успехов и опасалась тьмы ничтожных неудач. Мечтала о великом будущем. Впустую мечтала, сидя на крылечке дома и глядя вдаль.
Шары закончили движение, разбежавшись вяло и неохотно. Не было в жизни Леси ничего, готовящего перемены. Не было до тех пор, пока младший сын императора Угорова – а тогда Ликрой правил император, и без всяких там рельсов у нас было то еще застойное, гнилое болото – не возжелал власти.
Я выбрала темный шар и поместила его у бортика, далеко от прочих. Шансов у его высочества Василия Третьего было ничтожно мало, и он поставил на удачу. Все поставил, без остатка. Сошелся с канцлером Арьи своего времени и вытребовал у того магов‑пси для дела. Нашел трех девушек на роль личной счастливой птицы. Выбрал самую никчемную – эту вот Лесю. Я осмотрела шары вблизи от назначенного «птицей». Хорошо играется. Магов было, как помнит Юнц – а точнее, его предшественник, ректор фон Гесс, – четверо. Они поселились недалеко от жилища Леси, и скоро ей стали сниться красивые цветные сны. Да и наяву грезы были яркими, живыми. Высокая задача спасения мира. Богоизбранность. Уникальность силы удачи. Да мало ли что! Теперь уже не скажешь точно. Собственные фантазии переплелись с привнесенными. Девочка начала прорицать везение и одаривать успехом. Сперва по соседям прошлась, потом весь Таврский уезд о ней заговорил.
Когда Лесе исполнилось восемнадцать, она прославилась на всю страну. Спасла от неминуемой смерти сына императора. Рассмотрела черноту удачи в подточенном врагами перекрытии моста, остановила карету и уехала на ней же объездным путем в столицу – уже как невеста Василия Угорова. Одного из магов его высочество тогда же и сдал, вывел из игры, как опасного и знающего слишком много. У агента Арьи был найден подробный план обрушения злосчастного моста. Казнили мерзавца, а как иначе?
Я прицелилась темным шаром по «магам». Выбив крайнего, мой «принц» прокатился и затих возле «птицы Леси», в самом центре группы. Поди его там достань. Девушка искренне верила в свою избранность и удачу. Но Юнц полагал, что везение ее было ненатуральным. Что это означает? Да ровно то, что в Лесю верила вся страна. Их вера трансформировалась, не без помощи магов, в удачу и окрыляла никчемную птицу. Эту страусиху, не умеющую летать и готовую при первой угрозе сунуть голову в песок, сочли журавлем. Я быстро убрала еще три шара. Брат Василия впал в немилость и заболел. Странно заболел, непонятно. И умер он слишком уж быстро. Жена его удалилась от тягот мира в монастырь. Император переехал в южную резиденцию, доверив правление новому наследнику.
Партия моя двигалась ни шатко ни валко. То есть ровно так, как жил и правил Василий Третий. Ликра потихоньку нищала, родовитая знать пировала и танцевала, не замечая перемен. Окраины то голодали, то мерзли, то страдали от болезней. Потом случилась война с Франконий, не верившей в Лесину удачу. Трудно война далась Ликре… И вера в чудесную диву постепенно сошла на нет, не помогла и победа. Местами вера перерастала в новое качество, Лесю уже звали темной, а ее удачу – ночной…
И тогда, повременив, уже Арья, ждавшая своего часа с достойным истинного стратега терпением, объявила нам войну. Агенты знали твердо: птицы удачи, настоящей, у императора нет! Обучение магии в стране пребывает в небрежении, на него не выделяют никаких средств, а Василию присоветовали что следует его «надежные» друзья. К тому же единственный деятельный, здравствующий в то время высший маг обосновался в Арье. Жил тихо, писал мемуары, похоронив жену и переживая эту утрату тяжело, но стойко. Лет ему самому было немерено – за сто…
Я нашла взглядом пару самых дальних шаров. Говорят, высший маг создал некий трактат о птицах. Обосновал и систематизировал принцип нашего воспитания. Разделил и разобрал то, что дает цвет удаче. А еще наотрез отказался участвовать в войне и поступил того хуже: сбежал из Арьи в Ликру, к врагу. По мнению Юнца, он пытался остановить нашего императора, подозревая, что маги‑пси загадили мозги не только Лесе, но и ему. Может быть, не успел. Или его не услышали, или судьбу страны не всегда посильно перевернуть одному магу, даже великому, или эта версия истории поддельная… Я прицелилась по «магу», и он странно и сложно срикошетил от бортика, чуть сместил другой шар, снова сменил направление и ушел с поля. По воле отца Фридрих фон Гесс стал ректором нашего, созданного на пустом месте, нищего колледжа. Его университетом‑то назвать постеснялись…
Шаров на поле осталось очень мало. Пришло время уходить «императору». Эту часть сказки я считаю правдивой. Марк Юнц излагал ее живо и образно, прямо‑таки в лицах.
Василий Третий решил сменить жену на новую птицу, уже подобранную магами. И, как он верил, настоящую. Осталось лишь избавиться от прежней. Попытка вышла грубой и гнусной… Как рассказывал Юнц?

В коридоре раздались звучные шаги. Стража. Кованые латы, звонкие пряжки – так сообщает о себе подданным император, давая им время согнуть спины достаточно основательно. Дверь нараспашку – и вот он. Обрюзгший к пятидесяти, с нездоровой зеленоватой бледностью неотступной злобы, со взором, полным алчной жадности ко всему чужому, еще не присвоенному, – качествами удушающими и душу, и тело… Он полагал войну с Арьей благом. Войну – победоносную.
– Ты, старая курица, вставай, – презрительно бросил правитель жене. – Пришло время поселить здесь птичку помоложе, и я уже нашел такую.
– Нельзя изменить одной удаче ради другой, – отозвалась Леся. – Утратишь все. Я бы ушла, но ты правитель, отблеск твоей удачи лежит на всей стране. Если…
– Маги посоветовали мне проверить, жива ли удача, – резко перебил император. – По древнему обычаю. Стража!
Леся охнула, когда ей грубо заломили руки за спину. Это оказалось так невыносимо больно, что в глазах потемнело. Когда дурнота отступила, рядом уже стоял главный маг страны, назначенный в советники самим императором. В столице поговаривали, что он служит канцлеру Фальку. Маг коротко ударил женщину по губам, и мысли отказались становиться словами…
Еще минуту назад императрица, а теперь жалкая пленница, бессильная хоть что‑то изменить. Маги‑пси давно прекратили ее обхаживать, женщина прекрасно знала, что ее умение создавать и менять удачу фактически иссякло, даже если и было когда‑то настоящим. Ее вели, а скорее тащили, без малейшего уважения и почтения. Люди мужа знали, как обращается с законной женой их господин. О его молодых подружках ведали и о том, что утратившая везение – беззащитна… День опалил солнечным огнем глаза, привыкшие к полумраку. Широкая внутренняя стена, внизу – каменный мешок малого двора. Императрицу небрежно толкнули к чугунной ограде:
– Сегодня его величество желает проверить слова первого мага, утверждающего, что удача покинула вас по вашей же вине. В подтверждение или опровержение тяжкого обвинения правитель повелевает женщине, заявляющей, что она и есть белая дива, а удача ее крылата и велика, избрать хранителя и совершить полет.
Женщина молчала и смотрела вниз, на ровную чешую брусчатки двора. Светлую, розовато‑песочную. Скоро ее толкнут – и камни метнутся навстречу, чтобы свершить страшное. Если бы маг не лишил ее дара речи, то, может, был бы ничтожный шанс объяснить, что на самом деле творится. Господин фон Гесс не зря приходил на прием и пытался объяснить. Она не слушала, упиваясь кажущейся полнотой власти…
Солнце достигло зенита, высветив двор внизу до последнего камешка. Особый двор, созданный в незапамятные времена для таких испытаний. Правда, древние были не столь жестоки, если разобраться. Они вроде бы вынуждали к полету диву и ее нареченного до признания их брака и тем исключали любые возможности ловцов ухватить удачу за хвост. Лишенные единства душ падали. Познавшие его… Впрочем, ей второе не дано, к чему бередить сердце? Император оттолкнул стража и сам встал за спиной.
– Ну что, птичка, насмотрелась? – насмешливо уточнил он и толкнул вперед, к краю. – Ты старая, бездетная уродина, не обеспечившая меня сыном! Как я ждал этого дня, глупая курица. Завтра начну готовить новую сетку для птицы. Она куда красивее тебя, ей всего девятнадцать. Как ты, конечно, знаешь, я обожаю наивных девчушек.
Птица прикрыла глаза, новый толчок в спину качнул ее вперед. Розовато‑песочные камни приблизились, даже из‑под плотно закрытых век была видна каждая трещинка, каждая пылинка на дне глубокого колодца двора. И в каждой трещине копилась тьма. Та, которой пугал Фридрих фон Гесс, – проклятая и проклинающая всю страну. А что теперь страна, если жизнь исчерпана? Что теперь проклятие, если отвернулись те, кто вчера кланялся? Достойная месть, и всего‑то. Она вытянула руки вперед, пальцами ловя узор тьмы. В нее не верят более, как в белую диву. Так получат черную! Сила общего убеждения велика, так сказал и глупец фон Гесс. Сам не понял, что дал ключ к решению.
Женщина упала без звука, по странному стечению обстоятельств ни единый взор не сопровождал ее последний полет: все склонились перед императором. Снизу, из колодца двора, потянуло холодом. Василий Третий, уже готовый покинуть узкую дорожку над пропастью, обернулся и охнул. Он успел только это – охнуть… Птица уже стояла рядом. Черная, как сама тьма. Вокруг нее день утрачивал яркость и теплоту. Птица была совсем иной, нежели «курица» Леся. Темные прямые волосы, узкое молодое лицо без единой морщинки. Пустые черные глаза.
– Шаг в бездну делают вместе, – прошелестел насмешливый голос.
Тонкая рука птицы едва приметно шевельнулась, отсылая со стены вниз тело бывшего мужа и императора… уже вполне бывшего. Покойного.
– Стать вдовой не так уж и печально, – усмехнулась черная птица. – Соберите совет, я намерена сегодня же вступить в законные права. Не будет больше ни империи, ни иных глупостей. Надо многое менять. Мы отстали от жизни, мы слабы. А я хочу стать сильной. Очень сильной. Непобедимой. Имя мое отныне будет тоже новым, ибо я единственная взлетевшая и доказавшая свою состоятельность дива этой страны. Дивана.

Я заинтересованно рассмотрела последний шар на поле. Бывшую Лесю, нынешнюю Дивану. Партия окончена, а она осталась здесь. Правит и чувствует себя окрепшей, даже непобедимой. Научилась многому, повзрослела, поумнела, накопила прорву пустой, обесцвеченной удачи на чужих несостоявшихся судьбах… так я полагаю. Течет удача по рельсам, ведь да? И течет она во дворец. Все логично.
– Ренка, ты готова к бою? – пробасил Потапыч, шагая через зал.
– Пока нет… – задумчиво шепнула я. Вздрогнула, возвращаясь к реальности. – Конечно, о мой самый щедрый враг.
– За час щедрость особо не выказать даже в конфетах, – вздохнул Потапыч. – А расписание… Неловко мне у тебя же воровать лето. Давай так, партию по‑быстрому – и остаемся в графике.
– Я вас в пух и прах, – пообещала я.
Большой Мих восторженно взревел, ниже и гуще чем «Черный рыцарь». Кто еще рискнет так угрожать ему, опасному воистину смертельно? Только я – пигалица… такая мелкая и ничтожная, что мне любую обиду можно простить просто так, без учета. Впрочем, я его ни о чем ни разу не просила. И это он тоже ценит.
– К Донову едешь? – уточнил Потапыч, собирая шары.
– С Тамарой. На все лето.
– Хорошо у них, – заверил меня этот всезнающий человек. – Дом на берегу залива. Я Михаилу Семеновичу своего врача отослал. Толковый он мужик, беречь его следует, у меня во всем ведомстве не желают воровать от силы человека три! Подлечу да поставлю повыше. У арьянской отрыжки, Юнца, колледж имеется. А дорожных инженеров в общем заведении готовим. Надобно высшую школу открыть. Опять же – Потапыч хищно прищурился, – автомобили. Есть в них толк. Пока Дивана не желает видеть Юнца, я хочу их под свою руку взять. Ренка, ты уж никому!
– Ой, испугали. Ладно, на площади кричать не стану. Хотя… Я сегодня видела такую штуковину непонятную: у нее два колеса. Рычит, дымом пыхает и едет.
– Это псих городской, Юрка, – сообщил Потапыч, оживляясь. – Боевитый парень, с первой своей идеей он сам ко мне в приемную прорвался. Оказалось – умное изобретение. Я его три раза в депо приманивал на инженерные должности. Потом ругался и выгонял. Характер у парня хуже твоего. А сверх того, непонятный он. Одни говорят, на тайную полицию работает, иные – что у арьянцев самый первый шпион. Но вранье и то и другое. Люди одаренные всегда не без чуди, он же дурью мается за троих.
– А в депо что делал?
– В последний раз привод «Рыцаря» пересчитывал и выверял, – громогласным шепотом поведал мне тайну Потапыч. – Исключительно грамотный инженер. На полтонны паровоз облегчил помимо прочих доработок. Потом сказал мне, что воевать с Арьей глупо. Я ему тоже кой‑чего ответил.
– Вы можете.
– Забирай конфетку, партия твоя. Ну еще одну – и я провожаю до вагона.
Я кивнула. Яшка принес чай и мелкие, на один зуб, прянички, столь любимые Потапычем. Для меня добыл две порции мороженого. Впереди уже виделось интересное путешествие, звало и сияло теплом южного лета. А на душе было темно и страшно. Шары судеб моих близких пребывали в движении. И тот, кто сейчас разыгрывал партию, не отличался ни добротой, ни порядочностью. Как узнать, если беда велика? Письма будут ждать меня в пансионе. Да и опаздывают они, письма.
Зато не отстает от жизни чутье. Я буду думать о них – о моей маме, отце, Сане, дедушке. Стану слушать соударение и движение обстоятельств и, если что, пытаться успеть. Вмешаться, хотя Юнц строго запретил мне это делать.
Я ведь потихоньку начинаю соображать, как двигаются и взаимодействуют случайности. Толкнула шарик, тогда еще именуя его по наивности камнем, – и вместо скорой смерти в нищете и унижении нашего начпоезда ждет долгая и достаточно интересная жизнь. Одна беда, это изменение затронуло слишком уж многих, в том числе моих близких. Не сомневаюсь, что уже катится темный шар, готовясь цокнуть по белым – по моим родным. Норовит снять их с поля. Только кто ему позволит это сделать в полную силу и успешно?

Потапыч сдержал слово, он всегда исполняет обещанное. Проводил до самого вагона, взглядом, как вилами, пару раз ткнул туда‑сюда, проверяя порядок и вороша страхи в душах проводников. Забегали, постанывая от неподдельного усердия. Сам их посетил! Сам пришел с девочкой и, страшно сказать, мило улыбался, гладил по голове и конфетами потчевал. Удалился, шагая на удивление легко при его‑то массивности, а я осталась стоять в тамбуре и махать вслед своему партнеру по бильярдному столу.
Когда поезд выполз из недр стеклянного перрона и привычный, родной моему сердцу стук колес выровнял ритм, я прошла в наше с Томой купе. Нимб железнодорожной святой был настолько ярким и зримым, что я его ощущала, даже голову нагибала от тяжести: у дверей строем, навытяжку, замерли два официанта, спешно вызванные из ресторана. Рядом с ними едва дышала проводница. И все ели меня глазами, как и подобает кушать наилюбимейшее и высочайшее начальство.
– Чего изволите‑с? – выдохнул старший официант. – Любое ваше пожелание‑с, у нас образцовый поезд, никаких сомнений даже не может быть‑с.
– Фисташковое мороженое, – заказала я себе. Подумала о ближних и добавила: – Кусочек сырного пирога моей подруге, пирожки с повидлом для мага Бризова. Им полезно есть сладкое. Итого?
– Как можно‑с, – ужаснулся официант, бледнея и вздрагивая. – Подарок от нашего состава гостям‑с…
Ну и стоит ли сомневаться в причинах непомерной любви Потапыча к отцу Тамары? Донов подарков попусту не делает и нимбов над головой приятелей начальства не наблюдает. Потому что не ворует, неучтенных пассажиров в поезд за мзду не принимает. И бурый уголь в антрацит не подмешивает для удешевления. Я пожала плечами и шагнула в свое купе. От меня честно откупились едой, стоит ли требовать большего? Зачем мне превращаться в ревизора? Я монстра на отдыхе…
– Бэкки, тебя пытались убить? – ужаснулась Тома, судорожно сжимая ладошки на груди. Она резко дернула шнурок колокольчика, и проводница возникла в дверях мгновенно, как неутомимое и вездесущее привидение магического колледжа. – Моей подруге плохо, разве вы не видите? Немедленно воду, полотенца, мыло… Бэкки, ты точно цела?
– Вполне.
Я упала на диван и запоздало сообразила, на что сейчас, когда я сняла шляпку, похожа моя, так сказать, прическа. И как моя шея подобна трубе паровоза – есть такая шутка. В смысле, шея и черная, и жирная, и вонючая. Тамара отдышалась и стукнула костяшками пальцев в стенку купе. Лешка тотчас явился из соседнего и принялся рассматривать меня с немалым интересом.
– Рена, тебя нельзя выпустить из виду даже на две минуты, – удивился он. – Неужели ты кого‑то утопила в грязи?
– Алексей, ты ей не сочувствуешь, – насторожилась Тома. – Человеку плохо!
– Томочка, посмотри внимательнее: она сыта, она объелась любимыми конфетами у Потапыча, она обставила Большого Миха в бильярд. А прочее… Пойду, приведите в порядок ее голову хотя бы снаружи.
– Невыносимый. Ты невыносимый! – расстроилась Тома.
– Рена, спасибо за пирожки, – подмигнул мне маг и скрылся в коридоре.
Проводники уже волокли огромный таз, подносили новенькие узорчатые полотенца в количествах, намекающих на ревизию всего бельевого запаса состава. Тома распоряжалась тихо, но решительно. А я сидела закусив губу и тупо смотрела в стену. Или я уже поглупела до предела, или Лешка ничуть не удивился моему виду. Он же не приносил саквояж, просто передал квитанцию Яше, а тот получил и доставил. Кто сообщил Бризову о случившемся? Когда? Насколько подробно? Как понимать происходящее? Он не спросил, как я пострадала, где и при каких обстоятельствах…
– Тома, а Лешка все время был с тобой в кафе?
– Да, мы обсуждали новый метод укладки путей, – вздохнула подруга. – Приходил посыльный, Лешенька дал ему квитанцию багажа. Потом сам сбегал за цветами, это тоже рядом, пара минут. А что?
Фиалки на столе я рассмотрела сразу. Их продают прямо на вокзале… Полнейшая глупость получается. Тот, кому поручено меня охранять, меня не охранял, но выглядит спокойным и довольным. Так кто же меня оберегал на площади и почему не уберег?
– Я заказала тебе сырный пирог, – припомнила я.
– Как хорошо! – Тома умеет радоваться мелочам. – А себя не обидела? Ты такая хрупкая, Бэкки. Ты не умеешь о себе помнить, все время уходит на войну с чужими бедами.
– Тома, как хорошо, что ты есть на свете. Возле тебя я спокойна, в точности как дома.
– Спасибо.
Пять сортов мыла прибыли вместе с тремя ведерными чайниками кипятка. И мы взялись вымывать грязь из моих волос, попутно обсуждая свежайшую секретную сплетню, добытую у Потапыча. То есть готовящийся к открытию колледж инженеров путейцев и место ректора, а почему бы нет, для Михаила Семеновича.

Глава 5
Ночная удача Короля

Птицу удачи не стоит ловить за хвост. Сверните шею этой твари, для трофейной охоты довольно сохранности оперения. А для варки супа нам надо и того меньше.
Первый маг тайной магической полиции Ликры

Лето – любимое время года, спросите каждого путейского пацана, он так ответит. Саня и сам полагал, что лучшего сезона не существует. Тепло, сытно, интересно. График на магистрали строгий и плотный, но отец иногда умудряется выкроить свободное время, чтобы вместе обсуждать важные вопросы, мастерить игрушки или ходить в лес по грибы‑ягоды, на рыбалку. День длинный, его хватает и на игры, и на занятия с учебниками. Да решительно на все!
В этот год привычное мнение изменилось у многих. Каждый новый день пребывания в ремпоезде Фрола Кузьмича добавлял кому‑то бед и неприятностей, примитивных, убогих, унизительных. Получить со склада продукты? Для этого теперь имеется особый человек. Надо искать его, кланяться и просить, писать бумагу. В начале лета при съестном состоял бывший вор, и его ухватки довели людей до настоящего бешенства. Настолько окончательного, что выжил кладовщик чудом. Его отбил у разъяренных женщин Король. Долго и упорно обсуждал сложившееся положение с самим перепуганным уголовничком, его приятелями и представителями вагонов. Наконец разобрались. Сменили человека по общему согласию, даже начпоезда с перепуга не уперся, и с продуктами стало попроще.
Потом оказалось, что отходить от состава на километр – это нарушение устава и даже преступление, а за сообщение о нарушении выдается премия от начальника. К ней, а как иначе, немедленно добавляются синяки от соседей и общее презрение. Корней, долго сомневавшийся в зловредности Фрола Кузьмича, и тот не выдержал, приложил свою тяжелую руку к воспитанию собственного помощника и взялся с обновленным усердием за пополнение записей для доноса.
Поводов начпоезда давал много. Материалы он закупал сам, сменив прежних подрядчиков сперва частично, а к концу лета – полностью. Проверяя щебень, песок и шпалы, работники мрачнели и кривили губы. Шли к Сане или Олегу – диктовать грамотным пацанам отчеты. Потому что материал негодный и отвечать головой за возможное крушение на отремонтированном участке никому не хотелось.
То, что делал начпоезда по инженерной части, тоже выглядело как минимум убого. До поры до времени спасали усердие людей и доработка планов Королем. Но потом, в начале августа, Фрол Кузьмич решился‑таки на обострение отношений с проклятым. Каждое слово обладателя черного шрама неудачи считалось ложью, требовало проверки и подтверждения. Каждое решение оспаривалось. Ремонты двигались все медленнее, план работ трещал по швам. Оплата труда людей, служащих в поезде сдельно, за жалованье, сократилась до наименьшей возможной.
Саня помнил тот день, когда отца окончательно отстранили от дел. Король осмотрел шпалы, зло и коротко хохотнул и пошел к седьмому вагону. Там, возле тамбура, уже стоял Фрол Кузьмич. Ждал.
– Я не стану укладывать эти шпалы. – Отец говорил спокойно и внятно, со своим обычным прищуром глядя на начпоезда. – Они в растопку и то гниловаты и сыроваты.
Фрол Кузьмич как‑то странно и неловко повел ноющим плечом. За лето он «падал» дважды. То есть вечером был человек как человек. Но поутру – уже примечательное зрелище. По словам начпоезда, он с трудом привыкал пользоваться крутыми сходнями из вагона, особенно в темноте. Однако цвет, стойкость и форма синяков выглядели до странности знакомыми. Да и Лена после всякого «падения» улыбалась начальству как‑то слишком многообещающе и даже ласково, а сам Кузьмич испуганно вздрагивал и отворачивался, стараясь не замечать непомерно красивую чужую жену. И на Короля не смотрел… Но, само собой, впечатления копил – так определил неизбежную злость Фрола машинист. Оформились эти впечатления достаточно внезапно и заметно для каждого. А именно: выслушав заявление Короля, что шпалы плохи, начпоезда повел себя необычно. Кивнул, словно иного и не ждал.
– Темная удача портит материал‑с, – громко заверил Фрол Кузьмич. – Но если сменить бригадира, дело пойдет успешно и быстро. Я поговорил с людьми. Федор Буев им по душе‑с. В его удаче имеется свет, а в характере – деловитость и такт. Сдавай полномочия, проклятый.
Король без малейшего удивления принял новый поворот своей судьбы. Он передал рослому глуповатому Федору ключ от маленькой каморки, где хранил приборы и книги учета, пошел сделал запись о своей отставке в журнале у помощника начпоезда, туда же вписал: «Шпалы негодные, такие не исправят ни удача, ни даже великое чудо и могучая магия». Взяв в руки остроносый молоток на длинной ручке, заинтересованно прищурился, глядя на недоделанный за смену путь.
– Приступайте, – кивнул начпоезда, празднуя победу.
Федор затоптался, озираясь по сторонам и сопя. Показал на шпалы:
– Надобно класть!
– Смена закончилась, – задумчиво отметил Саша, сдавший дела вместе с Королем. – И так полторы нормы люди отработали вчистую. Устали.
– Надобно поднажать, – попробовал напирать Федор.
Однако поддержки не встретил и снова засопел, обернувшись к Фролу Кузьмичу. Тот поморщился, оглядел путейцев. Он понимал, что за победу над Королем придется заплатить, но не ожидал, что средства потребуются сразу и немалые.
– Сверхурочные двойные, – выдавил начпоезда фразу, которую не произносили в составе с весны.
Народ зашевелился, одобрительно загудел. Работа пошла споро, с огоньком. Правда, к некоторому удивлению Фрола Кузьмича, его денежная щедрость оказалась приписана к числу заслуг Короля и Саши. Но в целом сознание путейской массы сместилось в нужную сторону. Люди стали привыкать: начальником может быть даже туповатый и исполнительный Федор. Дня три и точно мог, вполне успешно. А потом потребовалось менять рельсы и выравнивать новые…
Федор делал все точно так, как и Король. С бычьей твердолобостью копировал и движения, и манеры, и даже слова. Ложился на рельс левой щекой. Щурил глаз, чуть присвистывал, задорно улыбаясь. Невнятно и едва приметно кивал, вроде бы нащупав неправильность в кривизне дуги рельса. Кричал разборчиво и четко: «Саша, лево два» – и так далее. Фрол смотрел и мрачнел. Рельс, даже его неопытному глазу видно, изгибался самым причудливым и опасным зигзагом, готовым выбросить вагон с насыпи. Путь получался неровным, совершенно несовместимым с ничтожной допустимой погрешностью в промере точности дуги и постоянства расстояния между рельсами.
– Поскольку дела переданы вам, господин Буев, в спешке, – предложил начпоезда, – вы вправе настаивать на обучении данному тонкому и сложному навыку.
– Король! – взмолился Федор.
– За обучение будет заплачено, – сморщился начпоезда.
Король нехотя кивнул. Ему совершенно не нравилось происходящее, за кажущейся простотой смещения проклятого мнилась более сложная игра, непонятная и оттого опасная. Ему‑то что, он выкрутится и осилит, а если беда коснется Лены, Сани, Корнея? Как защитить их, как отвести незримую угрозу? Не он один ждал дурного, недосказанность и смутные предчувствия висели над поездом как темная туча… Саня видел настроение отца и тоже хмурился.
Только Лена не разделяла общего тяжелого и мрачного настроя. Она верила, что начпоезда скоро сгинет, а зло, причиненное им, рассеется. Зато о замечательном, погожем и теплом лете останется память. Будет у Сани братик. Или сестренка. Лучше бы, само собой, девочка, о чем Лена повторяла по сто раз на дню, придирчиво выкраивая и украшая распашонки. Хватит в ее нелепой семье беспамятных магов и отъявленных драчунов. Надо вырастить еще одну милую певунью – Беренике в пару.
Король, возвращавшийся с работы мрачнее тучи, слушал, улыбался и начинал мастерить игрушки. Постепенно увлекался, вроде бы успокаивался. Однако стоило Лене отвернуться – смотрел на нее с затаенной болью. Чутье не обещало хорошего, здравый смысл ему вторил. Увы, нынешнее состояние жены делало ее вдвое более беззащитной, и это Король тоже понимал…
Корней дописал и отправил свое письмо в главное управление путей на исходе второй недели сентября и стал ежедневно высматривать паровую дрезину большой столичной проверки. Он до смешного свято верил, что для него удача в конвертах густа и светла.
Меж тем небо затянули низкие осенние тучи. Ветер с севера усердно гнал и намывал их, как илистый тяжелый песок на отмель, – темные, наполненные влагой. Сперва ползущие быстро и заметно, затем все медленнее, тучи перегородили течение воздушной реки и сплошной низкой хмарью стали копиться, напирать, тесниться в русле большого осеннего ветра, влажными пологами ложиться на деревья, вымачивать лист, гноить траву и превращать короткое, как один счастливый вздох, бабье лето в предзимье – раннее, унылое и затяжное. Дни сделались смутными и недолгими, сумерки загустились серым, низким небом без просветов. Состав откочевал с магистральных путей на боковую дугу и там увяз в нудном длинном ремонте всего полотна и насыпи…
Саня сидел теперь над учебниками с утра и до сумерек. В школе столичного колледжа его ждали зимой, после окончания празднования Нового года. Времени оставалось удручающе мало, толщина же малопонятных книг, изученных лишь частично, давила одним своим видом… Конечно, ректор не настаивал на полном освоении того или иного курса, только разве можно остановиться и успокоиться, позволить себе оказаться на экзамене хуже неизвестных «других учеников»? У них‑то и учеба идет давно, лет с пяти, пожалуй, и родители состоятельные, и наемные наставники в наличии – репетиторы. И стипендия этим детям не требуется так отчаянно.
– «…Стихийная магия есть способ овладения сокрытыми ресурсами собственного существа человека, – бубнил Саня, бессмысленно глядя в стену и не видя ее. – Основывается она на таланте, упорстве и расчете. Первым этапом овладения этой простейшей, в сравнении с иными, техникой следует считать восприятие базовых стихий, то есть состояний вещества и энергии – тверди, огня, воды, воздуха. За восприятием идет понимание их связей, которое создает возможность исследования магической механики природных явлений. Третьим шагом должно стать постижение допустимых и посильных магу воздействий, формирующих, направляющих, возбуждающих или угнетающих различные потоки стихий…»
Саня встряхнулся, потер гудящую голову обеими ладонями, энергично взъерошив короткий ежик остриженных летом волос. Он ненавидел определения так же отчаянно, как ценил саму возможность учиться и узнавать новое. Течение базовых стихий! Надо же нанизать подряд столько слов. Бессмысленных… Сколько ни учи определения – магом не станешь. В них мертвая теория, высушенная до трухи. А тучи – вот они, над головой. Давят, гнут, неодолимой массой прут со стороны моря. В них так просто ощутить ток темного нисходящего ветра, именуемый магами «нагнетенным фоном стихии воды». Несложно посчитать силу «динамического напряжения потока» и прийти к закономерному выводу: ни стихийный маг‑одиночка, ни все маги Ликры, вместе взятые, не одолеют природу, озабоченную немедленной и даже преждевременной сменой сезона. Погода осени предрешена и совершается столь могучей и древней машиной мира, что преодолеть ее силой не сумеет никто. Не поможет и опыт более тонкого воздействия мага‑пси, способного убедить население города или ремпоезда, что зима прекрасна, а промозглая осень полна романтики. Людьми манипулировать проще, чем природой.
Остаются за гранью понимания лишь единицы, избранные, те, кто распоряжается удачей… Об их способностях Саня не знал практически ничего, но втайне предполагал, что Марк Юнц может уговорить тучи если не остановить свой бег, то обогнуть важный для ректора район. И там, локально и вполне случайно, благодаря удачному стечению обстоятельств еще месяц‑другой простоит великолепно теплая сухая погода. Золотая осень будет отгорать медленно, красиво. Иней станет серебрить багрянец листьев по утрам, наполняя его яркостью оттенков, но не нарушая великолепия цвета и не оголяя кроны прежде срока.
Еще, Саня не сомневался, маг удачи способен развести пути ремонтного поезда и его начальника так ловко и решительно, что ни единый человек не пострадает. Одна беда: нет поблизости подходящего мага! Зато есть тоненькая брошюрка «Течение удачи и опознание ее пиков и провалов». Сам ректор велел беречь ее, листать исключительно аккуратно, сдувая страницы простейшей магией ветра. Редкое издание, номерное – так и указано на обложке. Читать его содержимое разрешается лишь ученикам столичного колледжа. Экземпляров во всей Ликре семьдесят пять, и этот – тридцатый. Получен у курьера под роспись. Почему тонкая книжечка так ценна, Саня не смог понять. В ней нет конкретных указаний по работе с удачей и тем более нет заклинаний либо практических упражнений. Но сам факт важности передачи тонкой брошюры впечатлил будущего ученика Юнца. И он перечитал «Течение удачи» раз двадцать, выучив практически наизусть. Но ничего не понял!
Да, потоки света и тьмы на рельсах – они есть, опознаются и без заумных определений, горохом рассыпанных по страницам. Имеется в книге занятная идея, а точнее вялый и глубоко припрятанный намек на связь густоты и знака удачи с рельефом и типом местности, положением на ней объекта и направлением движения. А толку? Разве что одна мысль: рельсовые магистральные пути в Ликре проложены с учетом рельефа удачи.
Саня бережно погладил обложку и убрал книжечку в кофр. Сам ректор прислал это массивное и удобное книжное хранилище. Спрятанным в нем наиболее ценным записям не угрожали ни сырость, ни замины, ни потертость обложки.
Дверь вагона скрипнула, по коридору простучали быстрые шаги отца. Давно пора! День угас, обрубок рельса прогудел еще два часа назад, в сумерках, отмечая окончание смены. Сейчас за дощатыми стенами царила ночь, беспросветная и холодная. Мама уже дважды разогревала ужин и гремела посудой, ругаясь вполголоса.
– Явился, бисово отродье! – заявила Ленка с облегчением в окрепшем и зазвеневшем радостью голосе. – И чего я душу себе точу? Жрать ты горазд, уж борщом тебя отколь угодно можно выманить.
Король согласно хохотнул и зашуршал бумагой, что‑то выкладывая на стол. Звякнули бутыли. Лена больше не шумела и не ругалась. Значит, отец добыл важную и полезную вещь. Саня закрыл кофр на замочек, сдул со свечного огарка магию огня, давая ей отдых, и выбрался в общую комнату, за тканевый полог.
На столе стояли две бутыли. В одной было налито нечто странное, с большим количеством белесого осадка. Другая содержала более понятное и знакомое – рыбий жир. Имелась на стекле даже заводская этикетка. Значит, не техническое, тайком слитое из цистерны. В свертках, высокой горкой сваленных на столе, оказались редкие для севера сухофрукты: изюм, урюк, инжир. Отдельно отец выложил здоровенный окорок и пару довольно емких мешочков с крупами.
– На станцию бегал? Да нет же, в поселок за лесом, – ужаснулась Лена. – А ну как прознает наш вимпирь?
Кровопийцей и вимпирем с легкой руки Лены едва не все бабы в поезде звали понятно кого – начальника. Король отмахнулся, сел, быстро разгреб добытые в поселке богатства и придвинул к себе миску с борщом.
– Ты, главное, кушай как следует, – улыбнулся Король жене, ополовинив миску и чуть замедлив темп поглощения горячего борща. – Тебе без толковой еды теперь никак нельзя.
– Заботливый, – со смесью насмешки и благодарности фыркнула Лена и стала убирать добычу. – Коля, а ты ведь немножко маг. Кого нам ждать – пацана или девочку?
– Не знаю и знать не хочу. Как будто это что‑то изменит! – вроде бы слегка возмутился отец. – Главное – кушай, не перегружай себя работой и не волнуйся.
– Тогда сами тут и убирайтесь. – Лена сделала широкий жест над столом. – А я пойду отдыхать. Прямо сейчас.
К ее удивлению, возражений не последовало. Саня достал магическую палочку и ушел чистить сковороду, перегрузив солянку в отцову тарелку. Забрал он и кастрюлю, и ложки, и все прочее. Когда вернулся, мама уже спала, а отец старательно протирал стол.
– Саня, у тебя есть вопросы? – оживился он, глянув на сына мельком. – Прежде умела спрашивать только Рена. Растешь!
– Есть, – гордо кивнул Саня. – Я так понимаю, что магов удачи никто не способен выучивать по‑настоящему. Нет даже нормальных книжек. Одну мне прислали, и та тоньше мизинца, вся из сплошных невнятностей. Словно Вдова боится этого знания. Откуда же они берутся, что могут и как их определяют?
– Ничего себе вопрос, основательный, – похвалил отец. – Ты почти что в точку попал. Не исключено, что сама Вдова опасается магов. Но куда вернее и важнее, я бы сказал, то, что маги тайной полиции боятся распространения этого знания.
Отец улегся на дедову лавку – Корней сегодня дежурил при паровозе, приглядывал за профилактикой. Раньше утра его дома не ждали, потому и пользовались местом свободно. Прикрыв глаза, Король чуть помолчал.
– Не помню всего и точно, – вздохнул он наконец. – Однако кое‑что я тебе могу сказать. Очень важно само отношение мага к удаче. Для одних она вроде камня, который можно бросить во врага с непреодолимой меткостью. А еще она средство для самовозвышения, осознания своей уникальности.
– Так это же черные маги получатся, – ужаснулся Саня. – Совершенно черные! Ну если по науке, то управляющие потоком отрицательной удачи.
– Именно так, отрицательной, – согласился отец и даже сел, оживляясь. – Их проще воспитать. Юнц таких не ценит и не учит, это помню безусловно и наверняка: отбраковывает и отсылает с третьего курса в особое заведение, действующее под контролем дворца, а того точнее, под управлением первого мага, начальника тайной магической полиции. Бестолковые людишки оттуда выпускаются во взрослую жизнь. Однако власти им достается немало, такова наша действительность.
– А белые маги?
– Саня, да не бывает их вообще, белых или черных, имеются недоученные и полноценные, – усмехнулся Король. – Все внутри человека. Магия удачи – она лишь нить знаний, опыта и таланта на стержне. А стержень – это ты сам. Твой характер, твое представление о добре и зле, о допустимом и запретном. Твоя вера в себя, в судьбу… я бы больше сказал, но не помню!
Король расстроенно потер ладонью лоб, пару раз стукнул себя кулаком в переносицу. Рассмеялся, порылся в карманах, сходил в Санин закут и пошуршал там. После этого снова лег, подбросил и ловко поймал черный кремень, добытый из знаменитой банки, подаренной давно еще самим Михаилом Семеновичем. Шевельнул пальцами, и в них мелькнула тонкая сухая палочка.
– Допустим, темная удача – камень. А вот – человек. Средний, обычный. Жизнь его пообломала, высушила детскую влюбленность в мир и веру в свои силы. Стукни его настоящей бедой – сломается, рассыплется в труху. Таковы жители хвостовых вагонов. Ничего не помнят и не желают помнить. Жить, не отвечая даже за самого себя, просто.
Саня отобрал у отца сломанную палочку. Бережно положил ее на стол, словно и правда имел дело с больным, слабым человеком. Король хохотнул, опять шевельнул пальцами, вышло у него ничуть не хуже, чем у настоящего фокусника. Теперь между большим и указательным блеснул тонкий прочный гвоздь.
– Другой человек. Крепкий, как ему мнится. Удары его, однако же, меняют не меньше, чем сухую палку. Гнут. – Король поманил сына пальцем и виновато шепнул в самое ухо: – Таков в некотором отношении наш дед Корней. Человек замечательный, но лестью его пронять легко. Да и на звания‑похвалы отзывается, гнется. Однако же есть у него стержень.
– Деда запросто не согнуть, – вступился Саня за Корнея, укладывая гвоздь возле палочки.
Король кивнул, не пытаясь спорить. В третий раз раскрыл ладонь. На ней лежала упругая черная масса, названия которой Саня не знал. Зато сейчас он сам и без слов понял, что таким веществом отец отмечает совсем иных людей. Сколько ни бей камнем – пружинит масса и возвращает себе прежнюю форму. Зато в руку держащего камень отдает силу удара, словно мстит за грубость.
– Это мы с тобой. Еще не маги удачи, но изменить нас трудно. Упрямые мы, Саня. И сами решаем, что в жизни хорошо и что дурно. В удачу же не верим, ударов ее не страшимся. Пусть себе трудится, таков ее удел. Главное – не поддаваться. Не терять себя.
– А кто же маги? – окончательно запутался Саня, отбирая темный кусочек упругого вещества и укладывая в рядок, после гвоздя.
Трудно представить себе, что именно может продолжить ряд на столе. Даже, пожалуй, невозможно.
– Чем плох последний вариант? Упругая штуковина.
– Маги не только остаются собой, они меняют окружающее, – назидательно молвил отец. – Эта штуковина, как мне помнится, называется каучуковой смолой. В нее добавлена сажа, оттого она и черна. Но для нас сейчас это неважно. Смола хороша. Но есть кое‑что поинтереснее. Сейчас припомню, как оно заклинается. Я же знал…
Король снова стукнул себя кулаком по лбу, смешно сморщился и зашипел – перестарался, выбивая память. Хмыкнул, шепнул неразборчиво пару слов. Теперь на руке лежала упругая стальная пластинка, усиленная незнакомым Сане заклинанием.
– Ударь ее камнем, – велел отец, укрепив пластину вертикально в малой щелке досок. – Мама нам здорово ввалит за царапину на столе, но вопрос‑то важный. Так что бей, не сомневайся.
Саня кивнул. Примерился, пару раз вскинул кремень на ладони. Сжал его поудобнее и изо всей силы опустил на тонкое ребро пластины. Результат он знал заранее: железка согнется, жалко звякнет – и распадется надвое… Но вышло иначе. Пластина зло взвизгнула по кремню, высекла искру, царапая камень и отбрасывая вверх. Даже руке стало больно от резкой отдачи. Саня заинтересованно рассмотрел царапину на тяжелом камне – и ударил снова. Кремень щелкнул, от него откололся изрядный кусок.
– Вот это, – гордо сообщил отец, укладывая пластинку в общий ряд «людей», – наша мама. Она меня с того света вытащила, переупрямила темную удачу. Проклятые долго не живут, а я двенадцатый год вполне здоров и даже счастлив. Чем не магия? Наша мама умеет не просто быть собой вопреки всему. Она борется за свое самое дорогое и меняет тяжесть камня темной удачи. Даже уничтожить его способна. Ты, Саня, если поймешь ее силу и будешь хорошо учиться, сможешь стать настоящим последователем ректора Юнца. Как мне думается, я в свое время не справился. Так что старайся за двоих!
Отец виновато вздохнул, сгреб со стола все предметы и ссыпал сыну в ладошку. Придирчиво потер ногтем вмятину на том месте, где крепил пластинку. Вроде бы она едва приметна. Может, Лена и не будет их ругать.
– Папа, а дорожницы и дорожники, которые торговые караваны через рельсы переводят, они не маги?
– Недоученные. Самородные, случайные, с низким уровнем таланта, – зевнул Король, кутаясь в одеяло. – Обычно «зародыши» темного мага удачи. Используют силу ради личного обогащения. Рано или поздно их ловят и доставляют в столицу. Кого‑то проклинают, кого‑то доучивают, пристраивая дознавателями и иными, более мелкими чинами в тайную магическую полицию. Саня, на сегодня все. Вам с Олегом еще учить свои уроки, а я так набегался – веки сами слипаются.
Утром отец ушел на работу до зари. Рассвет, как показалось Сане, вовсе не наступил. Серые сумерки повисли, не желая бледнеть. Тучи хмурились, истекали пасмурным, мелким и холодным дождем. Ветер то стихал, то порывами норовил забить сырость в каждую щель рассохшихся за лето вагонных досок. Мама сердито фыркала, перебирая и пряча поглубже в сундук последние летние вещи, встряхивала и развешивала зимние, недовольно поглядывала в угол, на жидкие и тонкие бревнышки поленницы. Деду некогда, Король устает. Дров маловато. Но их можно и теперь набрать, и ближе к зиме. А вот настоящих, сухих растопочных, ровно столько, сколько есть, и ни веточкой более.
Грустные мысли не отпускали. Саня вздыхал, он ощущал в тучах давящее зло темной удачи, копящейся над поездом. Нечто тайное ворочалось, разбухало и угрожало. Крупное, тяжелое. Мама, на которую Саня теперь поглядывал с новым удивленным уважением – как же, она умеет переупрямить зло! – тоже ощущала беду и оттого пуще обычного ругалась и суетилась. Выдала подзатыльник Олегу, по обыкновению постеснявшемуся сразу сесть к общему столу. Мстительно влила в его миску двойную порцию и заставила выхлебать до самого донышка. Отрезала изрядный кусок от окорока и завернула в бумагу – для стариков Олега. Им в поезде при новом начальнике жить тяжело. Работы много, но денег за нее почему‑то выдают в обрез, только‑только на прожитие.
День прошел, темнота копящейся беды не прорвалась событиями. Вернулся с ремонта дед, долго вздыхал и сетовал на погоду. Еще бы! Вороватый до одури начпоезда, Корней так и сказал, распорядился пробные прогревы котла после профилактики делать на дровах. Да и уголь в нынешнем сезоне на смех селянам. Такой при Михаиле Семеновиче с руганью возвращали поставщикам, угрожая судом. А теперь молча принимали и сыпали в тендер.
Корней поужинал, еще разок спросил у Сани, не было ли почты из столицы, и стал укладываться. Скоро дед сопел во сне, вздыхал как‑то на редкость обиженно и простуженно…
– Изведется он со своей почтой, – вздохнула Лена, принюхиваясь к густому настою заваренного кипятком инжира. – Вкусно‑то как! Саня, давай жуй, не могу я одна. Что я, больная?
– Папа тебе принес, – прищурился Саня, выбрав самый тощий кусочек. – А почта… Так вроде есть основания надеяться на удачу.
– Для деда есть, – отмахнулась мама. – Для нас – именно «вроде».
Саня кивнул, с тяжелым вздохом встал и пошел собирать книги для вечерних занятий. Про дедову шальную удачу в ремпоезде судачили год. С недавних пор шепот возобновился. Фрол Кузьмич извел всех, и единственная надежда на избавление от него была в дедовых письмах… Но время шло, а ни малейшего улучшения не отмечалось. Не было даже намека на проверку, способную поймать изворовавшегося господина Сушкова за его цепкую тощенькую руку, гребущую от средств поезда все злее и увереннее.
Утром дощатые стены вагона покрыла тонкая глянцевая корочка льда. Насыпь стала скользкой, а серая смесь снега и дождя все валилась из прохудившейся тучи. Люди на путях работали неохотно, озябшими руками ворочая шпалы – гниловатые, это видели все. Шепотом ругались и озирались на Федора, который столь рьяно гордился местом, что материал не проверял. От усердного контроля недалеко до ссоры с начпоезда! И станет он снова Федькой Буйком, в лучшем случае – сударем Буевым, как уважительно именуют приятелей или знакомых. Но никак не «господином». Это прозвание иноземное, вошедшее в обиход в Ликре за последние лет сорок, а то и меньше. Используется лишь в сочетании с названием официальной должности. Вот он – господин бригадир ремпоезда Буев. Высокого полета птица! Сам выбился в люди, сам всего достиг. Саня смотрел на нового начальника, сидя на пороге двери хвостового вагона. И припоминал человека‑гвоздя из отцовых рассуждений. Таков был Буев. Крепкий, сильный, мастеровитый, не особенно умный, но порядочный и совестливый. Один удар по «шляпке» неожиданной удачей – и согнулся человек. Себя потерял. Перед Фролом стелется, научился тихо и подобострастно хихикать. Услышав «господин Буев», светлеет лицом и поправляет куртку. А еще отцову работу принимает вдвое злее, чем задания прочих путейцев. За обучение укладке и выравниванию рельса ни разу простого «спасибо» не сказал.
– Ой, гляньте, господин Буев! – громко крикнула одна из женщин, работающих на подаче шпал. – Сам идет и имя свое несет! Тяжело ему, оттого молоток в руках и не поместился.
– Начальник, – согласно подхватила вторая. – Большой человек. Такие носом в грязь особенно больно падают. И, смешно сказать, не умнеют.
– Разговорчики! – потемнел лицом Федор.
Женщины рассмеялись хором, замахали руками, дружно и весьма ехидно извиняясь за слова. Зашептались ненамного тише. Теперь Федьку Буйка обсуждали уже детально, от портянок и до коренных зубов… Слов он не разбирал, но мучился страшно, вполне точно представляя себе изобретательность бабских сплетен и их злость. Лена, споро стучащая ножом по разделочной доске, готовя общий обед, сжалилась над «господином», тряхнула рыжими волосами и завела песню. Нескончаемую, неторопливую, удобно раскладываемую на голоса. Люди охотно подхватили. Саня удивленно глянул вверх. Похожее серостью и гниловатой сыростью на старую мешковину небо вроде чуть приподнялось, уступив неиссякаемому жизнелюбию мамы. Даже тень беды дернулась, отползая… но тотчас вернулась, клубясь темным пятном в одном месте. Так вещало чутье мага. Конечно, пока он не маг и даже не ученик колледжа, но прочел немало, да и отец не зря тратит на его обучение все свободное время. Кое‑что за год стало гораздо заметнее – незримое иным, но реальное.
Саня обернулся, глянул в хвостовой вагон, заваленный малоценным имуществом. Пусто. Спрыгнул на рельс, шагнул правее, чтобы изучить насыпь вдоль состава… и наткнулся на Фрола Кузьмича. Начпоезда слушал Ленкино пение и смотрел на нее так странно и пристально, что Сане стало не по себе. Впрочем, Сушков тотчас развернулся и пошел к своему вагону. Темное пятно беды висело над его головой. Пока лишь копилось.
Первый снег выпал через три дня. Лена напекла блинов и устроила праздник проводов осени, ей не нравилось общее уныние. Люди снова пели, живущая в седьмом вагоне на смутных правах экономки Люся пришла к общему угощению. Молча, вроде даже виновато, выставила две банки меда, выложила сахар.
– Тошно тебе у вимпиря, – посочувствовала Лена. – Да брось его! Было бы о ком жалеть. Не мужик, а сплошная гниль. Ты ж не муха, чтоб в эдаком копаться.
– Обещал жениться в зиму, – вздохнула Люся, комкая подол платья. – Сказывал, уедем на станцию и станем жить своим домом.
В темных крупных глазах билось отчаяние. Своим собственным надеждам Люся не верила, словам Фрола Кузьмича – тем более. Однако к жизни в лучшем вагоне она привыкла и находила в ней немало хорошего. Саня обмакнул блин в мед, съел, облизнулся и сочувственно глянул на женщину. По отцовой классификации, эта – сухая палочка. И себя ей жаль, и несбывшегося, и ничтожной толики полученных благ. А еще ей совестно и больно: всем вредит Фрол, но тень его мерзости падает и на нее.
– Люська, брось поганца! – еще раз сказала Лена, уже требовательно и жестко. – Он тебя со свету сживет. Ну прости меня, я виновата в первую голову. Я тебя к нему повела знакомить и устраивать, думала – не согласишься. Еще думала – просто возьмешь что можно и поживешь немного себе в удовольствие. А вышло иначе. Перебирайся к нам, у тяти есть комната, я с ним поговорила. Он тебе отдаст ключ, документ составит. Он машинист, вольнонаемный. Это его собственная комната, которую можно поменять на жилье на станции. Понимаешь? Пошли вимпиря куда следует. Не хозяин он тебе. И ты не вещь.
– Я не умею так, – вздохнула Люся, но глаза ее были полны удивления.
– Адреса не знаешь, куда послать? – громким шепотом предположила Ленка. – Слушай, подруга, тут я могу тебе помочь как никто другой.
Кругом оживились, зашевелились, переговариваясь и ожидая продолжения. Самая рыжая и красивая женщина поезда передала сменившей ее у сковородок приятельнице лопатку для переворачивания блинов и половник для заливки жидкого теста. Вздохнула, разгибаясь, пошевелила плечами, взглядом нашла начпоезда, тотчас нырнувшего за угол дальнего вагона, – Сушков снова тайком приглядывал за общим неожиданным оживлением – и стала громко и внятно излагать маршрут движения Фрола Кузьмича, ведущий все дальше от поезда, частым ельником, в непролазную глушь. Черных слов Лена не использовала, но и без того получалось ловко и звучно. Люся слушала, то и дело прикрывая губы ладонью, словно пыталась удержать себя от высказывания любых подобных слов. Да разве такое может выговорить кто‑то, кроме Лены?
Саня ловко выхватил только что шлепнувшийся на макушку стопки горячий ноздреватый блин, макнул в мед. Теперь он сполна видел то, что пытался ему объяснить отец. Мама не просто шумела и ругалась. Она меняла удачу. Более того, перекраивала всю судьбу Люси, только что раздавленной и жалкой, согласной до бесконечности терпеть брезгливое, презрительно‑насмешливое безразличие Фрола, тихо плакать и рассыпаться в труху… А после маминых слов – уже иной: решившейся попробовать изменить то, что минуту назад выглядело незыблемым.
– Ты иди, не мерзни. – Лена приобняла приятельницу за плечи, поправила ее тонкую кофту. – Я от сказанного не отрекаюсь, ты меня знаешь. Ключ твой. Не спеши сразу все менять. Такое требует обстоятельности.
– Спасибо, – тихо шепнула Люся.
– Тятю благодари, – фыркнула Лена. – Он не всякой станет помогать, отец у меня человек жесткий, но справедливый.
На том разговор и закончился. В сумерках праздник отшумел, люди стали расходиться по вагонам.

Утром иней высеребрил пути. Серость неба подалась вверх, проредилась. Дыхание теперь висело белесыми облаками мерзлого пара, долго копившаяся сырость из воздуха выпадала в болотистую низину близ путей редкими мелкими снежинками, высветляя жухлую траву и намечая узор для зимней росписи. Звуки разносились далеко, лес окончательно оголился, обрел прозрачность, прорисовался четче и ярче по седине первого зазимка.
Надеясь на улучшение погоды и радуясь бодрому морозцу, люди работали споро. Ободряло и то, что затянувшийся ремонт участка близился к завершению, не сегодня завтра сходни будут втянуты в вагоны, «Букашка» привычно загудит, собирая свое население, и отправится на новое место. Значит, будет отдых во время переезда, а перед этим сдельщики получат кровные за исполненную работу. Пусть шпалы гниловаты, костыли изготовлены сомнительными производителями, а рельсы уложены гораздо хуже, чем при бригадирстве Короля, однако близость денежного расчета сделала людей сговорчивыми. Народ судачил, что, если случится авария, отвечать за нее Фролу и новому бригадиру. А они люди маленькие, с них и спрос невелик. Корней заново осматривал паровоз, слушал общий гомон и все сильнее злился. В нем кипела и бурлила иная правда. Он, машинист, лучше прочих понимает, как страшна авария и что это такое – сход поезда с рельсов. Разве можно допустить подобное, даже простым молчанием? Разве посильно чужую смерть, твоими руками уготованную, списать на Сушкова и объяснить его жадностью? Но вот беда: из столицы не шлют ни ответа на письмо, ни проверки… Конечно, в прошлый раз тоже не особенно быстро откликнулись. Без малого год думали, примерялись, ждали случая. Так ведь с наградой и переводом можно погодить. А вот с гнилыми шпалами – совершенно нельзя.
Саня слушал дедово бормотание с самого рассвета: он пошел с Корнеем к паровозу, забросив уроки. В пробуждении машины от долгой спячки ему виделось некое чудо. Холодный, заиндевелый и темный паровоз медленно прогревался, оттаивал, наполняясь кипящей и шумной жизнью большого котла. Обретал голос, раздышивался – любимое дедово словцо в отношении пуска машины – на морозце, выбрасывал пар высокими острыми струями. Протертая заново медь отделки, казалось, теплела, словно в ней копились солнечные блики. Резкий дух угля мешался с иными дорожными запахами, знакомыми и притягательными. Паровоз копил силы, чтобы в первый раз прокрутить колеса, поднатужиться и нарушить сонный покой состава. Тягучим хрустом катилась волна звуков по сцепкам как по позвоночнику. Дед улыбался, гордый любимым стареньким «Букашем», безотказным и неприхотливым, бормотал одобрительно, что иные современные на таком дрянном угле и не раздышались бы, а этот паровоз притерпелся, освоился, сдюжил, уверенно набирает рабочее давление. Саня слушал и кивал, полируя поручни и медный номер «БуСт‑1456» – полное официальное имя паровоза. Он знал, пока дед лишь проверяет любимца. Вот уже и закончили бросать уголь, и котел более не греется… Сигнала к отправке нет, и поступит он в сумерках, никак не ранее. Завершив полировку, Саня спрыгнул на шпалы и огляделся: деда нигде поблизости не оказалось. Решив, что Корней ушел к отцу, мальчик неспешно зашагал к своему вагону, пиная мелкие камешки и пробуя высвистывать сложную мелодию, которую старался перенять у Васьки еще прошлым летом.
Возле «семерки» Саня споткнулся, подозрительно изучил невидимое прочим темное пятно беды, сегодня уже вовсе густое и страшное, юркнул под вагон, выбрался с другой стороны и прижался ухом к щели. О ней знали немногие даже среди ушлых мальчишек. Мала, звука настоящего не дает, хоть и позволяет проникнуть в тайны господина Сушкова, поскольку находится в доске стены его купе‑кабинета. Но если прислушаться и добавить чуток магии…
– Фрол, он точно решил дать телеграмму, зуб даю, – буркнул голос кладовщика Ефима. – Говорил я тебе: не мудри, доиграемся.
– Часы у тебя? – коротко уточнил начпоезда.
– Да, Король их даже не хватился пока что.
– Ладно, делай как решил, твоя правда‑с. Люди как раз к ночи явятся, нужные. Однако же учти, я знать ничего не знаю‑с. Если все пойдет криво, сам тебя и…
– Не советую. – Голос кладовщика прозвучал спокойно и даже мягко. – Ты все знаешь и ты в деле. Больше скажу: сам ручки запачкаешь. Баба твоя письмо видела. Я на сходнях с ней столкнулся. Белее мела, налетела слепо и понеслась по шпалам – только подол замелькал. Уйми ее, Фрол. Хоть язык вырви, хоть вовсе удави, а молчать она должна накрепко.
– Выбей дурь из нее. Дело несложное, это ж не рыжая Ленка, которая и Михею не испугалась бы зубы пересчитать или челюсть сковородкой выправить, – хмыкнул третий голос. – Эй, Фрол, зря ты на нее пялишься. Не про тебя баба.
Начпоезда отозвался, но его слов Саня уже не стал слушать. Он закусил губу и огляделся. Никого… Хоть бы Олег рядом был! Надо и отца предупредить, и деда, и маму, и тетю Люсю. Всех сразу! Но сперва следует убраться от опасного вагона. Пробежав по шпалам мимо «семерки» и следующего за ним девятого, Саня нырнул под вагон и оказался у переднего тамбура родного пятого. Прыгнул на ступеньки, оглянулся, стараясь не высовываться и не показывать любопытства. От «семерки» спустились по насыпи трое, у кромки леса их поджидал еще один бездельник. А как еще можно назвать путейца, не занятого работой в середине дня? Карман Ефимовой стеганки странно топорщился, скрывая нечто тяжелое и крупное, и Сане стало окончательно не по себе. Люди огляделись – и сгинули в болотистой лощине. Мимо сходней, спотыкаясь, прошла Люся. Она всхлипывала, куталась в платок и явно ничего вокруг не видела и не слышала. Саня попробовал окликнуть – бесполезно…
Сзади за рукав требовательно дернули, и Саня вздрогнул.
– Жду тебя уже час, – вслух пожаловался Олег. – У нас уроки…
– Хирургический набор с тобой?
– Тут. – Олег хлопнул ладонью по холщовой сумке и удивленно сморгнул. – Сань, что случилось?
– Где сегодня работает бригада?
– Ну часть людей проверяет склад, крепит неиспользованные рельсы, иные…
Дослушивать Саня не стал: судя по обстоятельности начала, Олег знает, где искать Короля. Пробежав по коридору, Саня заглянул в свою комнату, кивнул маме, которая сосредоточенно наблюдала за не теряющим привлекательности чудом очистки сковороды от жира, проглотил комок азартного колючего беспокойства.
– Начпоезда собирается тетю Люсю прибить, – бросил он с ходу. – Ты позови кого‑нибудь и туда сходи, к «семерке», а я побегу деда искать. Неспокойно сегодня.
Лена поставила сковороду на стол и кивнула, не задавая никаких вопросов. Саня уже бежал назад и думал о том, что у него лучшая мама на свете. Кто еще из пацанов может вот так сказать пару слов – и не сомневаться, что понят взрослыми до конца и, более того, сразу же воспринят всерьез? Олег ждал на шпалах.
– Тебе ведь Король нужен? Там, – указал он в сторону хвостового вагона.
Добежать до хвостового вагона – дело двух минут. Нашептать отцу на ухо все подслушанное – вообще несколько мгновений. Вот теперь можно передохнуть и чуть успокоиться. Потому что Король обязательно во всем разберется и не допустит беды.
– В лощинку пошли, – прищурился Король, щупая карман и убеждаясь в пропаже подаренного Береникой хронометра. – И деда дома нет. Вот старый упрямец! Точно, сунулся обойти поезд лесом. Он еще третьего дня грозился прицепиться к телеграфу и дать срочную, да по своей привычке – шумно, Ефим наверняка разобрал, стал приглядывать…
Рядом спрыгнул на рельс из вагона Саша, вопросительно глянул на Короля. Подтянулся Федор Буев, начальственно огляделся:
– Чего не работаем? Все заняты, а вам…
– И верно, все заняты не тем. Шабаш! – рявкнул Король, не слушая насупившегося от важности бригадира. Люди стали удивленно оборачиваться, и Король громко пояснил: – Корней пропал! Не найдем сейчас, в живых ему не остаться. Я полагаю, он там, за первым поворотом, туда и побегу с Сашей. Вы ищите двумя группами вдоль путей. Заморозок нам на руку, любой след виден.
– А я… – охнул Буев. Затоптался, озираясь. Люди привычно послушались Короля, стоило ему возвысить голос. – Эй, так и я с вами!
– Федька очнулся, – рассмеялся один из путейцев. – Не спешит Фролке докладывать, вот чудо.
Король и Саша уже бежали по шпалам, Саня припустился следом. В затылок дышал Олег, немного окрепший за лето на Лениных борщах. Бежать было страшно. Очнувшееся впервые по‑настоящему чутье Сани, не желавшее ничего замечать во время практических занятий, теперь вещало вовсю. Виделось темное облако впереди и левее, за путями. Второе ощущалось позади, над поездом. И оба были в движении, оба разбухали и готовились пролиться большой бедой. А еще из неоглядной дали спешило, гонимое темным ветром, третье, совсем чужое и тоже опасное…
Король первым приметил фигуру деда в прогале безлиственного кустарника у телеграфной линии. Одним длинным прыжком одолел насыпь и помчался напролом. Саша ругнулся, споткнувшись, неловко скатился вниз и тоже заспешил по болотистой низинке, пару раз оглянувшись влево. Саня никуда не глядел, просто старался по мере сил не отставать слишком уж крепко от взрослых. Однако он едва миновал сырые, чавкающие камыши топкой болотины близ насыпи, когда отец и его напарник уже скрылись далеко впереди. Жидкая ледяная грязь налипла на штаны, сделала ботинки пудовыми и неподъемными, связала ноги, подсекая их при каждом шаге, словно и в ней копилась злая темная удача. «Сегодня целиком ее день», – запоздало сообразил Саня, подал руку отставшему Олегу и принялся тянуть его, ускоряя бег. Черный день. Оттого все дела шли криво, а решения запаздывали.
За густой черной сеткой кустарника крикнули, то ли командуя, то ли ругаясь. Сухо хрустнул выстрел, потом второй, третий. Лес вздрогнул от резкого звука и замер. Кто‑то упал и покатился, взвизгнул шало, тонко – и смолк. В липкой тишине Саня выпустил руку приятеля, продрался через кусты и увидел полянку. Взгляд сразу и страшно наткнулся на лежащего ничком деда. Саня мельком отметил, как отец вминает сапог в ребра Ефима, рубит ладонью его затылок. Не успели? В голове стало пусто, эта мысль не желала там утверждаться, слишком она была темна и ужасна. Но и света вроде неоткуда больше ждать. Мимо протопал задыхающийся Олег, упал на колени возле Корнея и стал усердно пытаться его перевернуть. Саша помог и замер, кривясь и мрачно сопя.
Сразу стали видны три дырочки в любимой старой кожанке машиниста, две кучно, рядом, на груди, третья ближе к рукаву. А еще Саня с замиранием сердца встряхнулся, разобрав тот самый свет, которого уже и не ждал в этот день. Блестело нечто маленькое, но яркое. Олег всмотрелся, достал из сумки свой набор в кожаном футляре, судорожно вздохнул, ощупал грудь деда под курткой, залез глубже, тронул плечо. Размазал по лицу грязь пополам со слезами и обернулся к Королю:
– Он жив.
Король присел рядом и неуверенно похлопал по дедовой куртке. Тихонько рассмеялся, извлекая из внутреннего нагрудного кармана табакерку.
– Саня, ты видел хоть раз такую странную, неявную и в то же время плотно упакованную удачу? – спросил он, изучая серебряную безделушку. – Ренка такие вещицы не дарит зря.
Лицевая часть толстого серебряного узора крышки была в одном месте прорвана насквозь, табак свободно сыпался наружу. Рядом узор вмялся до самого донышка. Но серебро по‑прежнему лучилось светом, не различимым обычным глазом, и цепко хранило две пули из трех.
– Помогите снять куртку, – прервал общее оцепенение Олег. – Плечо у него задето. Но, как мне думается, ничего опасного, мягкие ткани. Только крови теряет много, надо срочно остановить.
– Саша, делай в точности, что прикажет доктор, – велел Король.
Он выпрямился, расправил плечи. Глянул вверх. Саня тоже посмотрел. Тень над головами таяла. От путей уже спешили люди, кричали на бегу, спрашивали, цел ли Корней. А над поездом темное пятно все еще висело, это видел сам Саня и, теперь у него не осталось сомнений, нечто подобное различал отец.
– Пошли выручать маму. – Король помрачнел и зашагал через кустарник, больше не оборачиваясь в сторону деда. – Плохо, когда беда приходит не одна, Саня. Как бы не опоздали мы. Надо было мне Сашку к «семерке» отослать. Впрочем, от «бы» пользы мало. О сделанном жалеть поздно, о несделанном – тоже.
– Один ты бы их не сумел так быстро одолеть, – утешил Саня, изо всех сил стараясь не отставать. – Папа, а дед успел отбить телеграмму?
– Полагаю, что нет, – сразу отозвался Король. – И это плохо.
Он выбрался к самой насыпи, подал сыну руку и зашагал вверх быстро и уверенно, чуть не волоком втаскивая на крутой подъем Саню. Люди спешили навстречу, кивали, а услышав, что дед жив, светлели лицами. Кто‑то додумался, что нужны носилки, в орешнике застучал топорик.
У поезда было тихо и пусто. Король шел не задерживаясь и не оборачиваясь. Добрался до «семерки», глянул на Саню:
– Стой тут. Если кого‑то или что‑то важное увидишь, крикни мне. Понял?
– Да.
Саня сгорбился и вздохнул. Напряжение короткого и страшного бега покинуло его, а тревога осталась. Стоять и ждать невесть чего оказалось труднее, чем мчаться опрометью по путям. Олегу – и то проще. Он, оказывается, настоящий врач, он теперь оперирует деда! И надо же, ничуть не сомневается. Казался таким тихим, в себе копался. Над лягушками иногда плакал: жалко, видите ли, их, здоровых и живых, резать…
За спиной хлопнула дверь вагона. Король силой стащил по сходням Люсю, едва способную стоять на ногах, помятую и какую‑то перекошенную. Следом виновато и тихо спустилась мама.
– Обе – в нашу комнату и не высовываться, – резко распорядился Король. Дернул жену за плечо, разворачивая к себе: – Лена, ты меня знаешь. Никаких споров. Как скажу, так и будет правильно.
Мама молча кивнула, она выглядела непривычно бледной, до синевы.
– Собирай вещи. Найди Санькин пропуск в столицу, ректором выписанный, мало ли как сложится. Иди.
Лена снова кивнула, обняла за плечи и повела прочь бессмысленно постанывающую экономку Фрола Кузьмича. Люся все время оттягивала с шеи платок и надрывно кашляла. Король звучно вздохнул, сел на ступеньки и задумался. Похлопал по деревяшке, приглашая устроиться рядом Саню:
– Верно я понимаю, что до сумерек сюда должны прибыть некие люди, вызванные Фролом со станции?
– Я так слышал.
– Ясно. Дед не успел отбить телеграмму, события же вышли из‑под контроля. Так что виновного им надо найти срочно, пока дело не достигло внимания начальства, а то и до столицы не добралось… и они не уймутся, пока не спихнут вину на этого самого крайнего. Чтобы закрыть вопрос тихо и быстро. – Король снова вздохнул. – Саня, слушай меня внимательно. Мы с тобой ведь должны оберегать маму, так?
– Конечно.
– Вот твоя часть работы. Сейчас Сашка снарядит дрезину. Деда надо срочно везти отсюда прочь, в надежное место. Вы поедете с ним. Станция, ближняя к нам, ненадежная и плохая, оттуда Фрол получал шпалы. И оттуда же к нам едут теперь его… знакомые. Понимаешь?
Саня кивнул. Еще бы не понять! Одни воры прикрывают других. Как прорваться через эдакое кольцо? Вот в чем загвоздка. Отец достал из кармана дедову табакерку и перевернул ее донышком вверх:
– Красивый узор, правда?
– И что?
– Я сам понял недавно, хотя Рена намекала в письме. Мол, не всем подарки одинаковые и достойные… Эту вещь она не по‑настоящему выиграла. Скорее получила как особую охранную грамоту. К нашей Беренике весьма тепло относится Платон Потапович. Слышал про такого?
Саня ошарашенно кивнул. Странно было бы прожить на рельсах весь свой недолгий век и не знать о наиболее могущественном человеке в железнодорожном ведомстве. Одни уважительно зовут его Большим Михом, иные робко кланяются и именуют по имени‑отчеству, третьи вообще теряют дар речи, едва разговор касается Самого – так его тоже величают. Все знают, что власть Миха огромна и неоспорима. Попытаться ослушаться любого его прямого приказа не просто смерть, но смерть медленная и трудная.
– Ты на станции сразу пойдешь к телеграфисту. Закроешь дверь на запор и стукнешь этим вот узором по столешнице. Понял?
– Магический знак? – охнул Саня, рассматривая табакерку заново, с растущим изумлением.
– Полагаю, что так, хотя полной уверенности нет, – вздохнул Король. – Он незаметен до активации и неустраним после, ты читал в учебнике.
– Это точно знак, – уверенно кивнул Саня, гладя пальцами узор вензеля.
– Слушай дальше. Прикажешь отбить телеграмму Большому Миху, вот текст. После прикажешь телеграфисту сидеть запершись до конца смены. – Король тяжело нахмурился. – Должно сработать. Деда разместите в больнице или ином надежном месте, при нем останутся Олег и Люся. Вы с мамой обязаны исчезнуть со станции прежде, чем там разберутся, что происходит. Понял?
– Не совсем.
– Чего тут не понять… Фрол душил Люсю, а наша мама его урезонила. Крепко урезонила, едва жив остался и выживет ли еще… Так что увози ее отсюда. Ясно?
– Да. А ты…
– Саня, не трать время впустую, – строго велел Король.
По шпалам вдоль вагонов уже бежал Сашка. Он глянул на своего обожаемого бригадира, пусть и смещенного, нахмурился и молча замер рядом.
– Грузи на дрезину деда, Ленку, Саню, Олега и Люську. Довези до тупика у станции по старой ремонтной ветке. Понял? Прямо сейчас. Саня, не стой. Время утекает, и оно против нас.
Пришлось кивать и шагать за Сашкой. Тот обнял мальчика за плечи и уже толкал к родному вагону. Оборачиваться и оглядываться помощник Короля не позволял. Он всегда исполнял поручения в точности, не сомневаясь в том, что они мудры и верны. Подсадил в вагон, дал на сборы две минуты, а сам умчался снаряжать дрезину. Мама выглядела неузнаваемой, серой и усталой. Губы ее сошлись в строгую линию. Руки же уверенно и споро паковали вещи в маленький дедов саквояж. Люська сидела на лавке и тихо выла на одной ноте, порой переходя на хрип и задыхаясь. От ее невменяемости становилось по‑настоящему страшно. Саня решительно вытряхнул на пол книги, не думая об их сохранности. Сунул в кофр три ценные – номерную про удачу и еще две личные, из библиотеки Юнца. Добавил смену белья, теплые носки, другие важные вещи, удачно подвернувшиеся под руку. Всхлипывающий стон Люси уже удалялся по коридору, и Саня побежал следом, по сходням из вагона и далее вдоль поезда, краем глаза отмечая испуганные лица людей и их неуверенные движения. Он остановился у дрезины, на задней скамье которой был устроен дед Корней, надежно усаженный вплотную к спинке, наспех наращенной досками.
Загрузились все перечисленные Королем люди тесно и неудобно. Сашка встал к приводу, и хвостовой вагон знакомого поезда – основы всей жизни Сани, единственного его родного дома – стал удаляться. Редкие снежинки сеялись, делали даль нечеткой и блеклой. Дрезина поскрипывала. А вот судьба, вздумавшая так резко, в одночасье, сделать крутой поворот, совершала его в полной тишине большого и трудного непонимания происходящего.
Дед очнулся скоро, завозился, ругаясь и обзывая себя дурнем. Выслушал короткий отчет Саши о там, как его нашли, как Король разметал троих негодных людишек Фрола и сам он, Саша, приложил четвертого.
– Ты телеграмму отбил, Михалыч? – с надеждой уточнил помощник Короля.
– Нет, – подтвердил худшие подозрения дед.
Снова повисла тишина. Лена попыталась поправить кофту, ощупала ватник и сгорбилась. Зато Люся перестала выть: Олег ей что‑то нашептал в ухо, дал разведенные водой капли и принялся тереть руки, явно используя знания из странной книги о важных точках, управляющих болью душевной и телесной…
– Мой Колька сильно помял тех, на поляне? – прервала молчание Лена.
– Двоих не особенно, – дернул плечом Саша и отвернулся.
– Ясно, – поникла мама, и Саня запоздало сообразил: он ведь не видел драки и не знает ее последствий. – Саша, тормози. Не поеду я никуда.
– В твоей семье дела решает Король, – уперся Саша. – Он велел везти вас до самого тупика и тащить деда в больницу или в избушку путевого обходчика возле станции. Так и будет.
– Дознаватели приедут. – Теперь на лице Лены отчетливо читалось отчаяние. – Понимаешь? Его во всем обвинят. Он, дурень бисов, на то и нарывается. С его шрамом и разбираться не станут, под арест в лучшем случае. Нельзя нам уезжать. И как я согласилась?
– У тебя дите, – буркнул дед, норовя обернуться и морщась от боли. – И к тому же, дочь, делай, что муж велел. Сама его выбрала, сама поперек моего решения в дом притащила, сама теперь и слушайся. Должна же ты хоть кого‑то без оговорок признавать главным.
– Изведут моего Кольку, – вздохнула Лена и сжалась еще сильнее. Фыркнула, поправила волосы, разогнулась и глянула на Саню. – Хотя это мы еще посмотрим. Он прав, в поезде нам правды не найти. В столицу ехать надобно. Срочно!
В маминых глазах Саня заметил знакомый огонек бешеного и неодолимого упорства, приугасший ненадолго и теперь быстро восстанавливающий яркость. Несколько минут спустя Лена уже уверенно раздавала указания. В местную больницу велела деда даже на осмотр не показывать: там из лекарств самое действенное – молитвенник, а такое целебное средство имеется и у обходчика. Зато у него нет лишних глаз, уютно, сам он человек положительный и деда уважает. Опять же добро помнит, Корней не раз подбрасывал приятелю уголь в трудные зимы.
На поезд следует подсесть возле вокзала, где паровоз пополняет запас воды и угля. Первая треть состава недоступна: там вагоны богатые, их подгоняют к платформе больших станций, оттого и дверь тамбура делают высокой, на уровне пола вагона, и не углубляют ее внутрь на ширину трех‑четырех ступеней лестницы, обычной для задних вагонов, откуда пассажиры спускаются прямо на насыпь, спрыгивают или пользуются сходнями.
– Мам, мы купим билет, – возмутился Саня, слушая эти дикие планы.
– Нам велено не показываться на станции лишний раз, – снова фыркнула Лена. – К тому же денег у нас очень мало.
Старая ветка путей закончилась тупиком, Саша подставил плечо бледному и решительному Корнею. Люся подхватила саквояж деда, вцепившись в него как в самую понятную и ценную вещь. Олег пошел налегке. Саня с матерью сразу свернули на узкую тропку к станции, коротко простившись с дедом и остальными. Следовало спешить. Отправка телеграммы займет некоторое время, а скорый на столицу, дед это помнил, пройдет станцию через час, задержавшись лишь для пополнения запаса воды своего паровоза.

Пробраться в помещение станции Сане удалось сразу. Найти комнату телеграфиста тоже было несложно. А уж стукнуть донышком табакерки оказалось проще простого. Вензель исправно оставил на столешнице серебряный след, быстро растекшийся в ровный яркий узор оскаленной медвежьей пасти. Худой, невзрачный служащий за аппаратом подпрыгнул как укушенный. И сесть на свой стул более не рискнул. Он никогда прежде не исполнял прямого приказа Самого! Вздыхая и кланяясь, принял четверть листка бумаги, на котором ровным почерком Короля был написан текст сообщения. Дрожащей от важности и ответственности момента рукой отбил адрес, известный каждому и никогда прежде не использованный здесь. И затем – текст.

«Связи безмерным воровством ремонты путях проведены ненадлежащим образом тчк Пытаясь избежать наказания начпоезда изъял мое письмо столицу зпт попытке отсыла телеграммы получил ранение тчк Ремпоездом сейчас управляют воры зпт находящиеся под судом тчк Требую провести полное расследование зпт временно запретить движение тяжелых составов зпт бронепоездов тчк
Машинист Суровкин »

– Бред какой‑то, – всхлипнул телеграфист, сжег листок с текстом, затем послушно запер дверь и придвинул к ней тяжелый стол. – Полный бред, не иначе! Машинист приказывает Самому. Наверное, скоро свету конец… бежать надо. Домой, в село. Там хоть репой, а прокормлюсь, а тут быстро на баланду переведут. И меня, и прочих. Бежать… Ох и темна удача на станции!
Он ныл и торопливо собирал свое невеликое имущество: карандаши, отличную точилку, писчую бумагу и прочие мелочи. Мера густоты и опасности удачи и неудачи для каждого своя, в значительной степени им лично определяемая…
Саня, думая о телеграфисте, миновал богатую высокую платформу, спрыгнул в хрустящую изморозь покрытой тонким слоем снежка травы и помчался по шпалам.
На скорый удалось подсесть ловко и незаметно. Правда, дверь тамбура была заперта. Ехать снаружи, держась за стылые поручни и стоя на ступеньке, оказалось страшно и невыносимо холодно. Вдвойне ужасно оттого, что сам он был прижат к двери – запрятан в самое тихое и теплое место. А вот мама, которую следовало беречь, стояла внизу, упрямо закусив выбившуюся прядь рыжих волос. Смотреть на ее синие, застывшие руки делалось все тяжелее.
«Зайцев» ссадили возле следующей станции, безжалостно и безразлично, среди ночи, в безлюдном, глухом месте. Пришлось идти пешком, а потом ехать на другой подножке. И снова их заметили и ссадили. В третий раз повезло: пассажиры оказались людьми душевными, заступились, оттеснили хмурого проводника и втащили окончательно окоченевшую Лену в вагон отогреваться. Накормили пресной кашей, напоили горячим чаем. Само собой, на станции вреднющий проводник сбегал и вызвал полицию… представители которой немедленно явились, подобострастно кланяясь, и вручили ошарашенной Лене и ее сыну билеты в первый класс. Там, в тепле, под присмотром вышколенных проводников, удалось по‑настоящему согреться, отдохнуть и отоспаться, подлечить растрескавшуюся кожу рук, а также за три оставшиеся дня пути к столице исчерпать все домыслы по поводу столь странных перемен в комфорте передвижения.

Общее направление мыслей не могло быть ошибочным: телеграмму на главном вокзале получили. Легла она, ввиду странности текста и указания на магическую метку, прямиком на стол Яши, благополучно прижившегося в приемной Потапыча и прекрасно усвоившего, когда следует беспокоить Самого даже и внеурочно, во время совещаний.
Платон Потапович прочел текст, задумчиво пришпилил взглядом к стулу начальника восточной ветки путей, держащего отчет и тотчас поперхнувшегося словом.
– Иди, не у тебя пока что беда стряслась, – милостиво пророкотал Большой Мих.
Чиновник сгинул, мысленно благословляя светлоту своей сегодняшней удачи, а заодно обещая сразу и ангелам, и чертям больше никогда не брать лишнего. И вообще не брать! Судорога запоздалого ужаса свела желудок, выворачивая наизнанку все естество. Говорят, и не напрасно, что прежний начальник главного управления путей сообщения в ранге министра крепко воровал. Рискнул разок даже на святое покуситься: позаимствовать часть средств экспериментального депо. И на следующий день был подан к столу Потапыча на большом блюде с яблоком в зубах. Живой, хотя в последнем сильно сомневался даже он сам. Вроде бы Большой Мих сказал: «Уберите эту старую свинью, она протухла», и министр плакал, хрюкал и дрожал. Чудачества Потапыча порой бывают ужасны. На сладкое министр, прямо лежа на блюде, подписал прошение об отставке и добровольно уехал надзирать за установкой телеграфных столбов на крайний север, в тундру…
– Яша… – Голос Самого звучал спокойно, и оттого в его ведомстве притихли все, ожидая большой бури.
– Весь внимание! – Бывший посыльный возник в дверях с вечным пером и жестким планшетом, на котором укрепил лист для записей.
– Суровкин – это ж машинист с прежнего ремпоезда Донова? – спросил Потапыч, хотя помнил всех людей, хоть раз попавших в поле его зрения.
– Точно так. И дед сударыни Береники.
– Ясное дело, иначе откуда еще он мог взять мою личную метку, – буркнул Потапыч. Он тяжело вздохнул и похрустел пальцами, словно кого‑то душил. – Министра нашего нового спешно найти. Ребят кликни, пусть волокут хоть откуда, час им на все про все, это самое большее. Магистральные поезда далее первой дуги на север не пускать, спешно организовать проверку путей повсеместно. Начальника тайной полиции пусть парни тоже подтаскивают. И отыщи этого арьянца гнусного… куда я его загнал от расстройства?
– Если вы имеете в виду Отто Мессера, то в прошлый раз вы разложили на столе карту Ликры и кинули шар, – напомнил Яша, делая пометки на листке. Он знал, что Потапыч сейчас думает и нуждается в напоминаниях бессмысленных, но точных и забавляющих его. – Шар докатился до второй дуги северной ветки путей. Туда и отправили. Чтобы знал, каких воров можно ловить, а каких нельзя.
– Памятливый ты и бойкий, – похвалил Потапыч. – Отправь ему телеграмму, этому циркулю ходячему. Восстанавливаю в должности генерального инспектора. Пусть подавится, исполню что обещал, раз он мне надобен. Ну не сидят министры на месте больше года. Яш, может, тебя туда задвинуть, в главное кресло ведомства?
– Обижаете, – расстроился Яша. – Чем я провинился?
– Пока ничем, а то бы сослал на повышение. Да, обычную полицию за шкирку – и в приемную. Пусть потеют. Телеграфируй Отто, что он должен немедленно извести всякое воровство на ветке. Чтобы на каждом столбе жулик висел, так ему и укажи. Меня повесит – и то смолчу… наверное.
Министра доставили первым и очень быстро, прямиком из бани, в одной махровой простыне. Вид толстого, розового, перепуганного до полусмерти чиновника умилил Потапыча.
– Слышал я, – сообщил он, тыча пером в чернильницу, – что ты похвалялся, будто приручил Большого Миха. И что ежели ты мне двоюродный зять, то в любых делах неподсуден.
– Спьяну, – всхлипнул министр, кутаясь в простыню и теряя яркость распаренной красноты кожи.
– Тебе кто сказал, дурья башка, что ты имеешь право назначать начальников ремпоездов? – ласково уточнил Потапыч, проверяя перо. – Это мое дело! Мое!
Бас прокатился по кабинету, стекла отзвенели и замерли, министр же стал подергиваться – непрерывно и как‑то желеобразно, всей своей тушей.
– Я тебе дозволил людей на станциях расставлять кое‑где, – продолжил Потапыч, отдышавшись. – Но не в ремонте. Потому как воры, на билетах наживающиеся, неопасны. А по гнилым шпалам сама смертушка бродит, нечего ей жатву облегчать. Ну чего встал? Античный герой, тогой жир прикрывший…
Потапыч басовито рассмеялся и толкнул в сторону министра чернильницу:
– Пей. Весь ты черный изнутри, пусть это заметным сделается. Жаль, что чернила не ядовитые, вот была бы польза от них, а? Ты простынку не одергивай, стесняться нам нечего. Ты пей и пиши туточки: в отставку, мол, желаю всей душой. На юг, песок сгребать и неустанно грузить в составы. Ибо баню ценю и пар мне костей не ломит. Всё не север… Это я тебе по большой дружбе одолжение делаю, зятек.
Бывший министр еще послушно давился чернилами, когда в кабинет ворвался оскаленный от злости начальник чужого для Потапыча ведомства – тайной полиции. Человек сложного характера и немалых возможностей, одетый по полной форме и явившийся самостоятельно, при личной охране.
– Ты что, озверел? – сухо отчеканил он с порога. – Медведь, да я тебя заломаю! Ты на кого руку поднял?
– Садись и слушай, во что мы с тобой влипли, – набычился Потапыч, мрачным взглядом провожая и подталкивая пятящегося к дверям бывшего министра. – А потом и решай сам, кого ломать и как. Ты, арьянец половинчатый, господин Евсей Оттович, куда желал моего обожаемого «Черного рыцаря» для маневров сослать? На север? Тюленей в дрожь вгонять?
– Уймись, – поморщился начальник полиции, озираясь на закрытую дверь. – Это дело большой секретности.
– И для того ты подсадил мне своих уток на разбор доносов и жалоб, – буркнул Потапыч, заново наливаясь злобой. – Они разбирали, тебе отчеты слали, а мне шиш без масла доставался. Ты был доволен? А теперь что получается? Ты и есть шпион Арьи. Иди сдайся сам себе. И застрелись с горя.
Ошарашенный обычной для Потапыча дикой логикой, Евсей Оттович откинулся на спинку кресла, чуть помолчал и жестом отослал замершего у дверей адъютанта.
– Говори толком, – обратился он к Потапычу.
– А что тут можно добавить? Мой зять воровство развел, твои утки‑соглядаи продались и доносы отсылали назад тем, на кого было донесено. Шпалы на северной магистрали теперь лежат гнилые. – Потапыч наклонился вперед и ласково улыбнулся Евсею, с которым приятельствовал весьма часто, то есть когда не находился в очередной ссоре. – Тебе как, прямым текстом пояснить, в какой заднице твои учения и заодно мой любимый «Рыцарь»?
Начальник тайной полиции скривился, словно испробовал кислятины, и принял папку с текстом телеграммы Корнея, оказавшейся столь неоценимо полезной. Прочел, повторно пробежал глазами и виновато дрогнул бровью.
– Хорошие у тебя машинисты. Ладно, уберу своих людей с вычитки почты. Только сперва выясню доподлинно, кто из них устроил себе столь смелую подработку. – Евсей Оттович нагнулся к столу и тоже улыбнулся. – А стреляться не стану, шиш тебе. Не дождешься. Довел ты меня, свою бестолковую родню рассадив по доходным местам, вот и зверею. Этого идиота Карпа ты в начальники над собой приподнял? Крутить им хотел, с себя скучные дела снимая. Докрутился. Сам стреляйся, коль мочи нету. Мессера у меня переманил, а теперь в смотрители путей его сослал.
– Не верну я тебе инспектора, не скалься, – взревел Потапыч.
Яша толкнул дверь и бочком протиснулся в кабинет, бережно удерживая поднос. Все как обычно: раз шумят на две глотки и ругаются бойко, главный страх уже позади. Успокоятся, выпьют по паре стопок любимой имбирной настойки Евсея Оттовича, добавят еще пару – перцовой или кедровой, ценимых Потапычем, и перейдут к деловитому, несуетливому обсуждению срочных мер.
– Яков, а не хочешь перейти ко мне, с повышением? – благодушно и привычно пошутил начальник тайной полиции.
– Яша, скажи этому жандармскому придурку в приемной, – бросил новое указание Потапыч, пропуская гнусный намек мимо ушей, – что, если его лодыри в два дня не найдут мне всю семью Ренки, сгною. Мамку ее и прочих сюда доставить, в столицу. Машинисту отправить врача и охрану. Мы с Евсеем его награждать будем, когда закончим ругаться.
Через четыре дня после указанного разговора жена Короля ступила на полированный мрамор перронов главного вокзала. Подходящее к случаю платье доставили нарочным за сутки до прибытия в столицу, а к нему и обувь, и шляпку, и теплое пальто. Лена сперва не желала принимать подарки, но отчаяние полицейских и проводников по этому поводу – «Потапыч нас убьет!» – оказалось столь искренним и глубоким, что спорить стало бессмысленно. К тому же явиться на прием к столичным чиновникам в растрепанном виде было решительно невозможно!
У вагона Лену ждал молодой улыбчивый мужчина в форме железнодорожного ведомства, он представился без формальностей – просто Яша, друг Береники и «состоящий при вокзале чиновник, не из самых больших». Он мельком оглядел проводников, кивнул, отпуская всех без замечаний. Саня усомнился в незначительности ранга Яши: кланялись ему с подобострастием и испугом. Обращались шепотом и весьма вежливо: Яков Ильич, господин и даже – сельское прошлое порой пробивается сквозь выучку – барин… Впрочем, сам Яша, несмотря на почтение к своей персоне, нос не задирал и сверху вниз на людей не смотрел, что очень понравилось и Лене, и ее сыну. Им помощник Потапыча вежливо улыбнулся, кивнул, Лене так и вовсе поклонился, согласно столичной манере вежливого обращения с женщинами:
– Вы не представляете, сударыня, какие события закрутились после телеграммы вашего отца! Платон Потапович не отдыхает третьи сутки. Никто не знает точно, какие чиновники еще работают, а какие уже признаны бесполезными и покинули места. Однако простите, вы с дороги, а я тут со своими сплетнями. Привык обсуждать Потапыча с вашей Реной, вот и не уймусь никак. Идемте.
– Но я бы…
– Идемте, – повторил Яша и вежливо подал руку. – Я на ходу все объясню, так спокойнее. Вдоль путей магами натянута дюжина звуковых мембран, так плотно, что даже самая хитрая прослушка невозможна. Знаю, все дело в вашем муже, вы приехали из‑за него. Я тщательно изучил этот вопрос. Крайне сложная ситуация. Крайне. Все обвинения нелепы и уже сняты. Но, увы, эти торопливые недоумки успели посадить его в арестантский вагон, так некстати подвернулся поезд… И телеграмму дали в столицу, это еще хуже.
Яша виновато помолчал, ненадолго остановился, глядя на вагоны, на перрон, на высокие окна. Убедился, что поблизости нет подозрительных личностей, слишком внимательно прислушивающихся к чужим словам.
– Если бы получателем был Потапыч или начальник тайной полиции, – шепнул он, – мы бы все уладили в полчаса. Но в дело замешана полиция магическая, это весьма дурно, весьма. Шрам проклятого, знаете ли, должен был давно погубить вашего мужа. И теперь дворцовые маги желают понять, отчего этот человек еще жив. Арестантский вагон прибудет сюда сегодня ночью. И пока мы не знаем, что следует предпринять. – Яша снова осмотрелся. – Ваш муж чем‑то насолил самой Вдове. Полагаю, он весьма занятный человек. Мы приложим все усилия, но особой надежды нет, не стану лукавить. Тем более нет оснований рассчитывать на быстрое решение дела.
Лена понимающе кивнула: именно такого развития событий она и опасалась. Не зря ректор Юнц прошлой весной после истории с аварией на северо‑западной дуге исключил упоминание Короля из всех сообщений и даже из наградного листа. Не зря сам Король отослал телеграмму, подписав ее фамилией Корнея. Пока он оставался в тени, незамеченный и забытый, большие беды его миновали…
– Куда же мы идем? – удивилась Лена.
– Ах, Елена Корнеевна, простите, я снова упустил из виду важное, – нахмурился Яша. – Знаете, я, наверное, должен признать, что и сам нуждаюсь в отдыхе, постоянно теряю детали. Я нашел вам прекрасное место для проживания. Вы решительно никому не будете должны, это условие для вас, полагаю, немаловажное. Вы ведь надолго в столицу прибыли. Сына опять же к учебе определяете. А общежитие в колледже для младших курсов платное, будет лучше и удобнее поселить мальчика в семью. Я позволил себе спросить совета у господина ректора Юнца, хотя Платон Потапович едва ли будет рад такому консультанту, если узнает о моем самоуправстве. Мне рекомендовали связаться с сударыней Фредерикой и уточнить, не нужна ли ей компаньонка. Все благополучно, она вот‑вот прибудет к вокзалу. Идемте.
– Какая от меня польза как от компаньонки? – поразилась Лена. – Да и «сударыня» из меня хуже, чем из черта попадья, простите за прямоту. И нечего звать меня по имени‑отчеству, раз себя именуешь Яшей.
Яша тихонько рассмеялся. Пожал плечами. Он и сам немало времени затратил, подыскивая место жительства, удобное и необременительное для женщины, выросшей в диких и вольных условиях ремпоезда. К тому же являющейся мамой будущего мага! Та еще задача. Первое же короткое знакомство с Фредерикой разрешило ее, кажется, наилучшим образом.
– А Ренка, она уже знает? – вздрогнула Лена.
– Да, я вчера говорил с вашей дочерью, – мрачно отозвался Яша. – Отреагировала странно. Молча кивнула и ушла – ни слова, ни вздоха. Боюсь, она слишком потрясена. Мы навестим ее, обещаю.
За разговором движение по длинной платформе вдоль состава прошло незаметно. Саня шагал последним, пораженный красотой вокзала и уже влюбленный в это чудо – огромное сияющее вместилище людей, паровозов, вагонов и багажа. Потоки низкого утреннего света пронизывали здание насквозь, причудливо высвечивая одни детали и пряча от внимания другие. Вот лоток с фиалками, вот кофейный столик и тонкие пальцы, бережно прихватившие прозрачную на просвет чашечку из ажурного фарфора. Перстень с брызжущим искрами камнем, одно движение – и он погас, спрятался в тени. Вот переплет окна, ковровым узором лежащий на мраморе, позолоченном солнцем. И мамина тень уверенным шагом пересекает узор. Вот медью горят массивные ручки сдвоенных дверей, ведущих на площадь. Служащий вокзала предупредительно распахнул их – и взору Сани открылся город. Розовая утренняя мостовая в бархате инея, несколько конок, замерших у дальней остановки слева, холодные плавные дуги сияющих рельсов. Гул голосов, шагов, движения, далекие свистки паровозов. И люди, люди, люди всюду. Нарядные, шагающие праздно, неспешно, до смешного чинно. Бездельничающие средь бела дня! Ни молотка в руках, ни иного полезного приспособления… Да и одеты куда богаче и наряднее, чем пассажиры на любой станции, мимо которой проходил ремпоезд.
От изучения чинно гуляющих горожан Саню, да и всех на площади, отвлек звук, похожий на сухие частые выстрелы. Он приближался из темных недр улицы напротив вокзала, извилистой и зачерненной тенями. Нарастал волнами, вынуждая людей оглядываться и спешить отойти в сторону.
– Мама, это автомобиль, – восхищенно шепнул Саня. – Я их ни разу близко не видел.
– Насмотришься, – пообещал Яша.
Черный длинный нос машины высунулся из тени и тотчас вспыхнул хромом отделки. Колеса с праздничными белыми боковинами – подобные производят лишь в Арье и Франконии, у Ликры своего современного завода нет, так говорил отец – взвизгнули на повороте. Машина накренилась, заскрипела и заскользила боком, поскольку шофер – Саня вспомнил, что автомобиль водят не машинисты, – не пожелал тормозить. Чихая, стреляя сизым дымом и сигналя, автомобиль пролетел через площадь и завизжал повторно, стараясь не протаранить вокзальное окно.
Вблизи он оказался для взгляда Сани огромен! Мотор прятался под скругленным кожухом, формой подобным паровозному котлу. Зато большие колеса ничуть не напоминали о железной дороге, они были весьма современные, на тонких, натянутых как струны, металлических спицах. Над колесами красиво изгибались просторные арки, переходящие в широкие подножки. Верх автомобиля, выполненный из темной кожи, был сложенным, он оставлял салон открытым и для ветра, и для холода, и для солнца. Передний диван имел изрядную ширину, задний был чуть уже, его зажимали арки колес. Впереди, на верхней части капота – Саня вспомнил это название довольно быстро, – имелась удивительно красивая полированная фигурка крылатой девушки. Не штамповка, ручная работа: очевидно, что лицо – взрослое, сильное и решительное – исполнено по некоему исходному портрету.
Водитель в последний раз дал сигнал, дернул какой‑то рычаг, отозвавшийся недовольным хрустом, стащил потрясшие воображение Сани очки в кожаной оправе, закрывающие пол‑лица… и оказался женщиной.
– Скользко тут до одури, – решительно сообщила она. – Привет, Яша. Это и есть моя компаньонка? Лена, да?
– Именно, – улыбнулась Санина мама, светлея лицом.
– По слухам, ты умеешь варить суп, – мечтательно вздохнула странная женщина, задумчиво изучая свой рукав, сильно испачканный чем‑то темным и маслянистым. – А я за всю жизнь только раз попыталась отравить мужа – и он сбежал, слабак… Потом вернулся, но я уже его не ждала.
Саня восхищенно рассматривал женщину в машине, все больше подозревая, что именно она и была прообразом крылатой статуэтки. Лет тридцати пяти – сорока на вид, стройная, крепкая, с породистым и жестким лицом, длинноватым, несколько хищным за счет разлета бровей и довольно крупного прямого носа. Темные глаза не очень большие, весело щурятся. Кофейные волосы посеребрены на висках преждевременной сединой и уложены в красивую, но несколько растрепанную прическу.
– Чего мы ждем? – возмутилась женщина. – Я Фредерика, но лучше звать просто Фредди. И я зверски проголодалась, поскольку эта колымага изволила сломаться по дороге. Я на иное и не рассчитывала, выехала заранее, но, увы, без припасов. Садитесь, бросайте вещи. Лена, мы спешим. Сколько тебе надо времени, чтобы соорудить суп? Любой, лишь бы съедобный. Я не ела домашнего супа невесть сколько лет.
– Минут двадцать, – задумалась Лена.
– Ты настоящий маг! – Фредерика резким движением распахнула дверцу и выпрыгнула на мостовую. Подкованные каблучки ее модельных сапожек звонко цокнули по камням. – Лена, я тебя никуда и никогда больше не отпущу. А эти… как их… блины, да? Их можешь?
– Сударыня, прекратите столь изрядно шалить, – строго велел Яша, пряча улыбку. – Вы знаете про блины. И вы умеете готовить суп, пусть и не самый вкусный в городе. Но я вам признателен, вы на сей раз не изволите изводить гостей арьянским акцентом, как меня вчера.
– О, йа‑а, – рассмеялась Фредерика. – Я есть искать торогу корошо и желать бить тут.
Она снова рассмеялась, ловко пнула вторую дверцу, не открывшуюся сразу и по‑хорошему, и широким жестом пригласила Лену занять место на переднем кожаном диване.
– Мех сразу под себя тяни, холодно сидеть, – велела Фредерика. – И вон ту лысую шкуру барана набрось на колени. Ты как, тряски не боишься? А то роды я принимать сегодня не готова, руки, сама видишь, в графитовой смазке.
– Мне еще не скоро, – чуть смутилась Лена. – Опять же не жестче поезда ваша повозка.
– Твоя, – резко обернулась компаньонка. – И не повозка, а автомобиль. У него дурацкое имя «Тачка Ф». Сын додумался, собрал невесть из чего и подарил мне. Намекал, что эта дрянь лучше садовой тачки и сделана с душой. А я полагаю – с норовом она, и мы порой враждуем. Но лошадей у меня нет, парадного выезда не держу, извозчики же дерут по‑свински – втридорога, ехать нам отсюда неблизко. Ладно, двигаемся. Яша, спасибо за помощь, Ленка мне очень подходит, я уже извелась искать нужного человека. Но это наша порода, сразу видно. Пока, мы отбываем.
Кожа сидений была толстой, грубой, потертой и оттого еще больше понравилась Сане. Не надо опасаться испачкать или поцарапать ее. И в целом, судя по первому впечатлению, на новом месте жить будет интересно. Лишь одно соображение мешало радоваться. Их с мамой сразу же стали размещать надолго, у чужих людей. Значит, вызволить папу из беды трудно. Если вообще возможно…
– Фредди, ты надолго нас согласна приютить? – думая о том же, уточнила Лена.
– Во‑первых, изволь молчать в дороге, не то язык прикусишь, – посоветовала Фредерика, надевая очки. – Во‑вторых, я уже сказала, что вообще тебя не отпущу. У меня единственная в столице автомобильная ремонтная мастерская, где берутся за все самобеглое, независимо от страны и завода, выпустившего монстра.
Женщина резко дернула рычаг, вмяла кулак в грушу сигнала и топнула ногой по педали. Все это она продела ловко и быстро. Машина взвыла, клаксон разразился крякающим стоном. Очередное облако сизого дыма вырвалось из‑под хвоста машины, пугая людей на площади. Женщины заохали, морща носы и пытаясь демонстративно разогнать руками неприятный запах. Фредерика рассмеялась, машина взревела еще злее и рванула с места – резко и быстро, визжа колесами и пританцовывая на скользких булыжниках.
– У меня работает восемь мастеров, – прокричала, перекрывая шум, компаньонка Саниной матери. – На сухом пайке сидят ребята, понимаешь? Я уже обещала им обед. А ты «уеду»…
Фредерика рванула рычаг, машина опять взревела и покатилась еще быстрее. Лена натянула шкуру повыше и вцепилась обеими руками в удобную ручку на передней панели. Вовремя: «Тачка Ф» прыгнула на верхушке горба улицы, с грохотом и лязгом приземлилась и понеслась дальше, шарахаясь от левой стены слепленных боками домов до правой. Саня тоже нашел удобную ручку и стал держаться за нее. Автомобиль оказался гораздо более тряским, чем любой поезд. И это мальчику тоже нравилось. Люди разбегались, едва заслышав крякающий сигнал: явно уже знали ужасную поспешность машины. Кошки висли на заборах и стволах деревьев, распластавшись и впившись в кору всеми когтями. Собаки поджимали хвосты, не рискуя облаивать вонючее, стреляющее чудище.
Столица, которую Саня полагал огромной, кончилась, если верить ощущениям, через несколько минут. Дома расступились, чинно отодвинулись от дороги, отгородились ажурными коваными заборчиками, садиками и даже большими парками.
Мостовая сменилась стылой, накатанной землей пополам со щебенкой, движение сделалось мягче и ровнее. Ветер бил в лицо, студил кожу и раздувал в душе радость стремительного полета. Фредерика еще раз профессионально влепила прямой удар кулаком в грушу клаксона и крикнула:
– Держитесь!
Машина затормозила, пошла боком, едва умещаясь между обшарпанными столбами широких ворот, давно и бесследно лишенными самих створок, как и заборчика, остатки которого кое‑где выпирали старым скелетом из зарослей кустарника. Но уцелело от заборчика так мало, что невозможно было восстановить даже примерный узор ковки…
Впереди показался дом. Четыре тяжелые колонны подпирали портал классической двускатной крыши. Три высоких стрельчатых окна между колоннами были зашиты добротными деревянными створками ворот. Средние как раз спешно открывали, услышав сигнал. «Тачка Ф» вкатилась в дом – прямо в старинный бальный зал, как предположил Саня, – фыркнула и успокоенно затихла.
– Моя мастерская, – широко махнула руками Фредерика.
– Необычно, – отметила Лена, изучая лепнину потолка и заметный кое‑где под грязью бледно‑розовый тон штукатурки стен.
– Лена, ты все равно станешь гадать и спрашивать, – вздохнула Фредерика, открывая дверцу и спрыгивая на пол. – Слушай уж сразу. Лет эдак двенадцать назад я была та еще фифа. Брат вел все дела, а я коллекционировала поклонников. Тут они, подлецы, танцевали и золотые сердечки мне дарили… вместо настоящих, которых и не имели. Потом нас ударило так основательно, что лучше не вспоминать. Все мои мужики, женихи недоделанные, сгинули в одночасье. Как же, немилость Вдовы, расследование и прочее… Думали, я сдохну.
Фредерика возмущенно хлопнула дверью, подхватила небольшой чемоданчик с вещами и пошла через помещение, ловко уклоняясь от многочисленных острых углов станков и малопонятных частей полуразобранных автомобилей. Указала пальцем на одного мастера, вежливо поклонившегося ей, бросила:
– Леха. – Мотнула головой в сторону второго, перебирающего инструмент на дальнем столе: – Макар. – Едва не споткнулась о сапоги третьего, лежащего под большой машиной: – Селиван, по ремонту главный человек.
После чего Фредерика толкнула дверь, перешагнула высокий порог и застучала каблучками по лестнице, ведущей на второй этаж. Еще одна дверь – и гости попали в жилую комнату, большую, теплую, полутемную, пахнущую пылью, заваленную книгами и заставленную чем‑то неопознаваемым, укрытым чехлами.
– Тут был кабинет брата, – сухо, вроде бы нехотя, сообщила Фредерика. – Когда нас перестали обыскивать по три раза на дню, я не стала разбирать вещи, просто накрыла. Все надеялась, что псих уцелел и однажды вернется. У нас семья странная, мы порой из‑под такого выбираемся…
– Не вернулся, – догадалась Лена.
– Пока нет, – упрямо прищурилась Фредерика. – Но твоему Сане я разрешаю тут убираться и все рассматривать. Знаешь ли, я никогда не умела запрещать мальчишкам шалить. И теперь ужасно страдаю, что ты привезла всего одного негодяя. С тех пор как мой Рони слег, а потом и вовсе повзрослел, соседи не жалуются на раздавленные цветники, разоренные сады и разучившихся кусаться сторожевых собак. Скучно.
– Олег приедет к Новому году, а может, и гораздо раньше, – предположил Саня.
– Уже радость, – улыбнулась Фредерика. – Вдвоем вы точно научите соседских доберманов подавать лапу и по команде лаять на своих же хозяев. Это моя большая просьба, понял?
– Само собой.
Фредерика прошла комнату насквозь, открыла дверь и зашагала по коридору. Указала пальцем налево, обозначая свою спальню, затем комнату сына, свободную гостевую, неиспользуемую кладовку. Толкнула легкую дверь справа:
– Кухня. Лена, я всерьез говорила про суп. Ты уж займись, сейчас работают в мастерской четверо, да нас тут трое.
– А ваш Рони?
– Я видела его в последний раз дня три назад, – уточнила Фредерика. – Это нормально. Я понятия не имею, где он пропадает и чем занимается, он уже взрослый, ему вообще‑то двадцать пять… Можешь не тратить силы на любезность, я знаю, что выгляжу моложе своих лет. Мы активные долгожители, вся семья. Так, это холодильник, еще с прежних времен роскошь, добротная старая магия. А вот эта смешная штуковина именуется свежатником. Его соорудили маги‑недоучки ректора Юнца, когда проходили практику в моей мастерской. Держит ровную температуру, мясо в нем не портится две недели, зелень у нас до середины зимы своя и отменная.
– Какие славные юноши, – удивилась Лена. – Заботливые…
– Ну да, только они для пива его делали, – фыркнула Фредерика.
Она задумчиво оглядела высокий запыленный комод, ряды полок с разнообразными емкостями, густо заплетенные паутиной сундуки и бутыли в углу обширного помещения.
– Лен, ты только не спрашивай, что у нас есть из припасов и чем тут так гадко воняет. На кухне я мало что понимаю. Это плита, тут два кольца магического огня, вот регулировка, тоже старинное заклятие, толковое. Тут спиртовка. А там, сбоку, большая печь. С этой стороны она годится для готовки, а если обойти через ту дверь, то попадешь в котельную. Топим мы углем, мы теперь богатые и можем себе это позволить.
Саня заглянул в котельную, уважительно погладил горячий бок добротного медного котла, провел пальцем по трубе. Дед и тот бы не придрался, все собрано на совесть, отлажено и вычищено. Он внук машиниста, он видит сразу! Задвижки ходят мягко, уголь заготовлен грамотно. Вернувшись на кухню, Саня застал маму за восторженным изучением развешанных на стене предметов. В одном он смог опознать магическую палочку для чистки от жира – двухзарядную, с незнакомым вензелем. Прочие вещицы, видимо, обещали неменьшее облегчение в готовке и последующей нудной чистке посуды.
– Саня, пошли заселяться, – распорядилась Фредерика. – Жить будешь в бывшей кладовке. Потом перетащим туда же вторую кровать для твоего Олега. И стол. Я скажу, чтобы ребята приволокли дедов секретер из подвала.
– У меня будет своя комната?
– Именно. – Фредерика прищурилась и погрозила пальцем: – Учти, устройство пожаров в доме строго запрещаю. Порчу мебели – тоже. Да, и еще. Лена, вон в той большой жестяной банке лежат наши деньги на прожитье. На закупку еды и так далее. Это я намекаю, что если суп соорудить не из чего, то я быстренько съезжу в ближнюю лавку.
– При такой посуде и таком обеспечении магией можно варить и из топора, – счастливо вздохнула Лена, регулируя странный синий с прозеленью огонь под кастрюлей, уже заполненной водой. – Идите, я быстро.
– Н‑да, повезло мне, – уверовала в лучшее Фредерика и толкнула Саню к двери в коридор. Усмехнулась и выговорила начало фразы с легким акцентом жительницы Арьи, явно забавляясь: – Алекзандер, тфоя мама уже нашла и обезвредила раскисшую до равномерной гнилости картошку, о которой я и не знала, хотя воняла именно она. Кажется, Лена наведет в доме порядок. А я полагала, что это невозможно. У меня даже Фредди‑старший не любит являться, он чистюля, знаешь ли.
– Ваш дедушка?
– Что за намеки, молодой человек! Я не так безнадежно стара, чтобы быть его внучкой! Дедушка, вот еще… Ты собираешься учиться у Юнца и не слышал о ректоре Фредди? – поразилась женщина, отпирая кладовку и небрежно разметая ногой мусор на полу.
– О Фридрихе фон Гессе?
– Ого, знаешь, – успокоилась Фредерика, отодвигая плотную пыльную занавеску и впуская в помещение тусклый свет, пробивающийся в щели забитого досками окна. – Он у нас часто бывает. Так что, «если увидишь», не робей. Саня, ты сможешь сам тут убраться?
– Запросто. Мне бы воду, тряпку и веник.
Фредерика указала рукой в угол, на ведро и прочий запрошенный инвентарь. Объяснила, где можно налить воды, и ушла.
Было радостно стоять в собственной комнате. Большой, с удивительно красивым круглым окном, с настоящим паркетным полом, пусть черным и местами вздувшимся. Саня привстал на цыпочки и заглянул в широкую щель меж досок. За окном тонкие ветки старой раскидистой яблони пытались стряхнуть последние неопрятные листочки, словно стеснялись их убогости. Дикий, неухоженный парк, больше похожий на лес, был целиком захвачен зловредным бурьяном, задушившим даже кустарник. Саня восторженно рассмотрел дерево с красивым стволом, разделяющимся натрое на значительной высоте.
Однажды отец выстроил для путейской детворы шалаш. Поезд стоял на месте долго, было лето, и помост из старых досок стал самым любимым местом игр. К нему приладили крышу из камыша, сплели из ивовых прутьев стенки. Прекрасное воспоминание. Но это дерево еще лучше. И, кажется, оно в свое время имело помост. Обломки досок висели теперь жалко, никчемно. Кто‑то намеренно и грубо разрушил игрушку местного ребенка. Кажется, мальчика по имени Рони…
Саня отвернулся от окна, выбрал из кучи хлама в углу два ведра, вполне годные и нехудые на вид. Огляделся. Нашел большой мешок и для начала быстро сгреб в него превратившийся в труху хлам. Сбегал вниз, с удивлением отметив, что он не на втором этаже. Это крыло дома находится на холме, и указанный Фредерикой коридор выводит прямиком на высокое крыльцо с помпезными мраморными перилами и даже скульптурным львом, которому давным‑давно отбили ухо и раскрошили хвост, а потому сидит он, жалко сжавшись, и с эдаким недоумением смотрит в сторону далекого соседского забора, словно охранял дом от беды – и не справился…
Набрав воды в колонке, Саня вернулся в свою комнату, разыскал тряпку и стал бережно протирать пол, сгребая толстый войлочный слой пыли и пытаясь не мочить излишне паркет. Потом сменил тряпку и вымыл пол начисто. Огляделся, довольный результатом. В дверь постучали уверенной рукой, одновременно со звуком протиснулся за порог рослый, смуглый до бронзовости Макар, улыбнулся и подмигнул:
– Ловко наводишь чистоту. Меня Фредди прислала, чтобы доски снять с окна. Поможешь вынести – и срочно побежим на кухню. В первый раз оттуда пахнет, а не воняет.
– Давно вы тут трудитесь, дядя Макар? – заинтересовался Саня.
– Пять лет, – отозвался тот, ловко орудуя гвоздодером. – Фредди меня от каторги избавила. Молодой был, глупый, коня свел у наших соседей. А разве есть хоть какая лихость в воровстве?
– А в чем она? – заинтересовался Саня, принимая очередную доску и укладывая в стопку.
– Я могу любой мятый кузов до нового выправить, – гордо заверил Макар. – Ко мне на полгода вперед графья да князья в очередь пишутся. Титул есть, а руки не оттуда растут, вот оно как бывает. И сосед, коновод убогий, тоже в списке – последним! Фредди с него двойную плату берет, она памятливая. К тому же добрая, деньги мне отдает по совести, еще грамоте обучила и на курсы пристроила. Одолею – в инженеры подамся. Рони сказал, от меня будет прок.
По коридору дружно загремели шаги двух пар ног. Люди с надрывом в голосах советовали друг другу, как лучше протиснуться, и считали шаги. Дверь грубо пнули, Саня подбежал, открыл и охнул. Он представлял себе секретер как нечто маленькое и дощатое, а увидел настоящего великана: из дуба, с массивной объемной резьбой, с парой статуэток вместо боковин верхней полки, со вставками из перламутра, частью утраченными, частью потрескавшимися и выкрошенными. Само собой, все в пыли, одну ножку подпортила трещина. Состояние, характерное для имущества этого дома.
– Привет, Саня, – выдохнул низкорослый широкий парень, названный Лехой, разгибаясь и осматриваясь. – Решай, куда ставить. Если по уму, то свет должен падать слева, коли ты сам не левша. Может, вон в тот угол? Но учти, мы после обеда еще шкаф занесем. И сундук, а попозже вторую кровать. Так что думай крепко.
– В угол, – кивнул Саня, потрясенный обилием личного имущества.
– Ты ничего, толковый, – отметил Леха. – Быстро пыль разогнал. К вечеру, если хочешь, приходи, надо посольскому «хорьгу» полную мойку сделать, а потом полировку.
– Хорьгу?
– Это автомобиль, делается на заводе в Арье, – важно пробасил третий мастер, старший из всех, сивоусый и обстоятельный; установив секретер, он добыл из кармана щеточки и принялся сметать с куртки пыль. – Их на всю столицу таких, новейшей модели, четыре штуки. Три ничего, толковые. А этот не шибко удачливый. То крыло ему замнут, то двигатель перегреют, то кожу на сиденьях прорежут. Едва успеем привести в надлежащий вид да за ворота выкатить – уже опять он туточки.
– Поэтому мы в удачу не верим, – блеснул Макар белыми, как сахар, зубами. – Им она черна, а нам – так лучшего клиента и желать не приходится. Посольство платит щедро. Фредди молодец, она умеет из господ деньги вытряхивать.
Хозяйка дома возникла в дверях, словно отозвалась на упоминание своего имени. Изучила чистый пол, довольно хмыкнула:
– Алекзандер, затащи потом сюда шелковый ковер. У меня их три. Один, малый, еще вполне ничего, цветы на нем видно. А к секретеру он ляжет удачно, да и ходить по нему тепло без ботинок. Так… Пару стульев возьми внизу, сюда еще пуфик. И туда – вешалку.
По коридору прокатился протяжный медный звон. Мама Лена по путейской привычке выбрала самую звучную кастрюлю и влепила по ее боку чем‑то тяжелым, собирая голодных к столу. Фредерика задумчиво улыбнулась и вышла. Мастера и Саня заспешили по коридору к кухне. Макар от изумления – обед уже готов! – вспомнил почти вытравленное из речи черное слово, смутился и засопел.
Большой стол из сплошной старой дубовой доски был выскоблен досветла. Под тарелками лежали наспех простиранные и еще влажные льняные салфетки. Столовое серебро имело цвет и блеск серебра, что сильно удивило всех обитателей особняка. Передник у Лены тоже был вполне даже белым и ровным, хоть и влажноватым. А запах супа… Леха облизнулся и быстро занял ближайший стул.
– Фредди молодец, – отметил он. – Такую хозяйку нам нашла! Не зря долго искала.
– Все, съеду со съемной и буду жить под крыльцом, там отапливаемый полуподвал, – порадовался Макар.
Каблучки сапожек Фредерики простучали по коридору. Она вошла и торжественно установила на середине стола темную бутыль.
– Настоящий франконский коньяк, – сообщила она. – Лена, я просто счастлива, что ты здесь, что Саня здесь и что мы теперь одна семья. Всем по рюмке.
– Гуляем дорого, – отметил сивоусый солидный Селиван. – Фредди, он же стоит невесть сколько. Кажется, в прошлом году граф какой‑то заезжал, Макару денег сулил.
– Сто рублей за простейшую кражу, – охотно подтвердил смуглый Макар, прочесав пятерней густые черные кудри. – Ну я ему устроил другое удовольствие, бесплатно. Торг до изнеможения… Он, дурак, решил, что я отказываюсь воровать, поскольку в напитках дока. Настоящую цену назвал. Мол, за эту бутыль можно две тыщи взять – и будет не жаль.
– Его еще старый Фредди получил в дар, это не для продажи напиток, а для больших праздников и хороших людей, – подбоченилась Фредерика. – Я сказала: всем по рюмке! А мне, щедрой и богатой, две порции супа.
Лена усердно протерла пузатые рюмки темного узорчатого стекла, расставила. Селиван на правах старшего по мастерской разлил напиток, плотно закупорил бутыль. Все выпили – даже Сане капнули на донышко, так незначительно, что достался ему только запах.
– Сорок рублей отхлебнул, самое малое, – расхохотался Макар. – Что же, разница с обычным пойлом есть, но эта штука все же для ценителя. Жаль ее на нас переводить.
– Греет душевно, – прогудел Селиван, жмурясь. – Лена, вы явно здесь приживетесь. Вы нам всем по сердцу. И не только из‑за вашего бесподобного супа. Жаль, Рони в отлучке. Он бы тоже порадовался.
Лена улыбнулась, переместила с плиты на деревянную подставку кастрюлю и стала разливать суп. Ели молча, часто вздыхая и благодарно кивая. Потом Лена подала чай и маленькие булочки, вызвавшие за столом новый приступ восторга. Впрочем, работники у Фредерики были толковые: надолго не задержались, высказали благодарность и ушли в мастерскую, обсуждая очередной дефект многострадального «хорьга».
– Фредди, – осторожно спросила Лена, заново наполнив чашки чаем, – я правильно понимаю, что первый ректор тебе родня?
– Я дочь Леопольды Мильс, но это фамилия ее мужа. Она же сама была ребенком Фридриха‑младшего, который приходится родным внуком Фридриху‑старшему, ректору и барону фон Гессу по происхождению, – кивнула Фредди. – Когда я вернулась из Ганзы, где в юности прожила семь лет, я привезла с собой сына и скандальную репутацию… И стала добиваться того, чтобы мне позволили вписать вместо Мильс нашу настоящую родовую фамилию и себе, и Рони. Как раз четырнадцать лет назад мои усилия увенчались успехом, и потому все беды брата не миновали меня. Умные люди советовали быстренько заново сделаться Фредерикой Мильс, но я их не слушала. Мы фон Гессы, и эту трусливую рассудительность мы не ценим.
– За что Вдова вас невзлюбила? – робко прошептал Саня, не в силах смолчать.
– Спроси у магической полиции, – поморщилась Фредерика. – Я ничего толком не знаю. Брат сгинул, а Рони… Его привезли почти мертвого. Выбросили из кареты возле дома, прямо в снег, была зима. И сказали, чтобы я не кричала, он сам во всем виноват и еще дешево отделался. Потом у нас долго взламывали полы, простукивали стены, крушили мебель. Увезли безвозвратно на «экспертизу» большую часть запасов винного погреба. Дела пришли в упадок, остатки денег я истратила на врачей для Рони.
Фредерика упрямо прищурилась и подвинула к себе чашку с чаем. Отпила пару глотков, успокоилась и глянула на темную бутыль, чудом уцелевшую при обысках:
– Хотели лишить и этого особняка за долги, место‑то весьма дорогое, соседи от нас шарахались как от зачумленных, доносы строчили не разгибаясь… Но тут вмешался старый Фредди, его чудачеств даже маги опасаются, а год спустя Юнц стал ректором, и прыти у многих поубавилось. Он сильно рисковал, защищая меня.
Женщина снова замолчала, плавно проворачивая чашечку в выемке блюдца и глядя в нее совершенно слепым взглядом. Лена погрозила сыну пальцем – дескать, некстати задал вопрос, к тому же бестактный, – звонко клацнула донышком фарфорового чайника по подставке.
– Фредди, сколько денег в месяц ты выделяешь на питание?
– Понятия не имею, – вздрогнула Фредерика, отвлекаясь от грустных воспоминаний, и указала на банку на полке. – Вот наш банк, он жестяной и потому надежнее любого иного, никогда не лопается, всегда доступен. Я оттуда беру – и все. Сейчас денег много, можно не считать. А я, знаешь ли, после обысков не верю в ценные бумаги и прочую дрянь. И учета не веду. Оно ведь как бывает? В один день раз! – и все, и на нуле.
– Но я‑то заведу учет, – решительно сообщила Лена. – Пока что возьму много, сразу тридцать рублей, надо впрок полезного купить, а цен столичных я не знаю. Где здесь лавка?
– Не‑ет, – оживилась Фредерика. – Я туда езжу лишь в крайней спешке. Без таковой мы двинемся на рынок. Там весело, дешево и все есть. Что нам нужно купить?
– Продукты, веники, щетки, тряпки, садовые ножницы и пилки, косу, несколько корзин… И домашнюю обувь, – угрожающе непререкаемым тоном заявила Лена. – Ты права. Я здесь наведу порядок. Саня! Не радуйся заранее, ты никуда не едешь, ты моешь весь дом. И крыльцо. Потом снимаешь шторы и замачиваешь их. Посуда тоже на твоей совести.
– Чудесный ребенок, не спорит, – вздохнула Фредерика, бережно обняла обеими руками бутыль и ушла.
Следом удалилась Лена, цепко сжимая пухлый кошель, куда Фредди для надежности утрамбовала сумму вдвое большую, чем была сначала названа.
Саня остался на кухне, мрачно взирая на семь пустых тарелок, грязные кастрюли и черные, в застарелых разводах, полы. Уныние было коротким. Саня вздохнул и взялся за дело. Ничего необычного или неправильного он в мамином поручении не находил. Угнетало лишь то, что совсем рядом без него моют и полируют «хорьг»…
Когда ранние осенние сумерки сделали и пыль, и ее отсутствие малоразличимыми в общей серости, Саня разжег на свечных огарках несколько магических огоньков, осветил коридор и задумчиво замер у двери в комнату сына Фредерики. Нехорошо входить без спроса, но мама велела вычистить весь дом! Приняв решение, Саня быстро толкнул дверь и стал убираться, усердно не озираясь по сторонам, а уткнувшись взглядом в пол. К его удивлению, комната оказалась весьма опрятной, вещи лежали на своих местах, дверцы шкафов были плотно прикрыты, книги на полках выстроены в линеечку.
Под шторой обнаружились старомодные ботинки с яркими медными пряжками. Саня протянул руку, чтобы их переставить, и вздрогнул. Левый ботинок сделал шаг вперед, и сквозь ткань, не нарушая ее покоя, просочилась фигура невысокого пожилого человека. Кожа его выглядела зеленовато‑бледной, белки глаз сияли, словно фосфорные, от одежды исходил переливчатый свет. Саня отдернул руку, выпрямился и вежливо поклонился:
– Добрый вечер, сударь Фридрих‑старший.
Рыжие усы ректора пришли в смешное частое движение, словно он принюхивался. Зеленовато‑голубые глаза возмущенно сощурились. Крепкая рука поправила камзол, сделала короткий жест, создавая туманное кресло, и покойный маг в нем устроился.
– Пугаться, кричать и охать что, не будешь? – с интересом уточнил он.
– А надо? – задумался Саня, с восторгом наблюдая, как меняется призрак. Кожа приобретает здоровый тон загара, сияние белков глаз гаснет.
– Занятный ты человек, – признал ректор. – Я же не просто явился из темноты. Я был в новом обличье, и этим видом намерен напугать первокурсников колледжа на Новый год. Такова традиция. Понимаешь?
– Эдак вы никого не напугаете, – усомнился Саня, внимательнее изучая наряд ректора. – Даже девчонок, если они не особо робкие.
– Беда, – вроде бы расстроился старый фон Гесс, хотя в его глазах светился озорной огонек. – И как же, по‑твоему, надо нарядиться, чтобы было страшно?
Саня отнес в коридор веник, совок, ведро и тряпки. Вернулся, испросил у ректора разрешения сесть на стул в чужой комнате и задумался. После этого изложил старую страшилку путейских детей про утопшего обходчика. Обсудили – сошлись на том, что являться среди зимы в водорослях и тине неактуально. Саня поднатужился и припомнил ночного бродильщика. Несолидно… И тогда, просияв, мальчик предложил вниманию Фредди любимую дедову байку про адского машиниста. Призрак вдохновился.
– Технологично, оригинально и неожиданно, – похвалил он. – Пойду потренируюсь. Скажи Фредди‑младшей, что я заглядывал. Что дело, возможно, уладится странным способом, – это мое предсказание. Запомнил?
– Дословно.
– Молодец. – Ректор подмигнул, поманил пальцем ближе и шепнул в самое ухо: – Только ты меня не подводи. Ори в Новый год вместе со всеми, а то традиция по твоей нелепой смелости враз накроется!
Саня кивнул, но рядом уже никого не было. Призрак сгинул так же мгновенно и неприметно, как и возник.
– И не спросил я у него, можно ли вымыть полы в комнате тети Фредди, – пожаловался сам себе Саня. – Хорошенькое дело! Не отчищу грязь – мама уши надерет. Отчищу – Фредди…
Он заранее потер уши и пошел по коридору к последней неизученной жилой комнате. Она оказалась маленькой и неуютной. На столе во множестве валялись деловые бумаги, частью сложенные в стопы и даже подшитые в плотные корочки, а частью – мятые, брошенные в спешке общей пухлой горой. Кровать была застелена небрежно: просто накрыта тяжелым покрывалом. На полу имелись следы от подкованных сапожек. Саня заподозрил, что уборкой Фредерика себя утруждала не чаще одного раза в сезон. И то чудо, ведь она одна управляется в столь огромном доме, сама и деньги добывает, и мастерской занимается, и с заказчиками общается, и с соседями воюет.
Самую страшную грязь быстро удалось вымести веником, а потом стало сложнее. Склонный тщательно исполнять поручения, Саня пыхтел и корчился, норовя дотянуться тряпкой, намотанной на длинную палку, до дальнего угла под широкой кроватью. Мешали и покрывало, свисающее до самого пола, и большой чемодан, угрюмо растопырившийся посреди подкроватного пространства. Дважды пребольно стукнувшись головой о его жесткий бок, оцарапав руку о заклепку и надышавшись пылью, Саня решился потревожить неудобную вещь: переместить на середину комнаты, чтобы позже задвинуть назад, на место. Облезлая ручка угрожающе скрипнула, шершавая кожа заскребла по вздувшемуся паркету, сопротивляясь движению. Мальчик уже решил бросить свою затею, но тут ручка звонко лопнула. Саня упал на спину, чемодан прыгнул вперед, его крышка жалко искривилась, приоткрывая уголок, и оттуда стали выезжать, словно без того их в комнате было мало, новые бумаги – а точнее, весьма старые…
Саня потер ушибленный локоть, виновато вздохнул: теперь уши будут драть в четыре руки. А ведь он хотел как лучше, но разве поверят? Поднатужившись, попробовал отпихнуть чемодан на старое место. Боковина промялась, бумаги зашуршали гуще. Пришлось сгребать их и укладывать поверх крышки. Ругая себя за непомерное любопытство, Саня все же принялся рассматривать свидетельства чужого прошлого. Ему очень хотелось понять, за что таинственная магическая полиция так невзлюбила Фредерику и всю ее семью.
А потом в руки попал цветной рисунок в плотной прозрачной рамке из незнакомого материала, и мысли улетучились все до единой.
Вдали хлопнула дверь, застучали каблучки Фредерики, донесся мамин голос. Обе женщины вошли в коридор и с изумлением заглянули в открытую дверь хозяйской спальни.
– Саня, ты копаешься в чужих вещах? – не поверила своим глазам мама Лена.
– Убирается он, разве не видно, – заступилась за мальчика Фредерика. – Ручка эта заразная на чемодане уже в третий раз лопается. Там заклепка старая, а новую я все забываю поставить. Саня, что это ты так побледнел? Ничего страшного, ты все делаешь правильно. Тут грязи больше, чем в свинарнике, надо выгребать.
– Мама, – хриплым шепотом вымолвил Саня, едва не плача, – кажется, нам следует съехать. Тут вот что… – Он потряс рисунком и сник. – Он же, наверное, тете Фредди тоже муж… Что ж вам теперь – воевать?
Фредерика удивленно подняла бровь. Нагнулась, отобрала у Сани рисунок, охнула и села на край кровати. Жалобно глянула на новых жильцов:
– Вы его видели? Давно?
Лена возмущенно фыркнула. Пока она одна не понимала в происходящем ровным счетом ничего. Но быстро разобралась, глянув на рисунок. Фредерика отняла его снова:
– Это мой брат.
– Хоть раз бисов чертеняка ни в чем не виноват. – Ленка вспомнила свои южные выражения, села рядом с хозяйкой особняка и обняла ее за плечи: – Фредди, а ты не знала, кто мы, когда нас приняла? Но Юнц‑то знал!
– Погодите… – Фредерика испугалась путаницы и даже заткнула уши. Чуть посидела и решительно вздохнула, обличающе ткнув пальцем в рисунок: – Лена, кем тебе доводится этот… чертеняка? Как его теперь зовут, если он правда жив?
– Это мой муж, Король.
Фредерика истерически хихикнула, вытерла слезинку и снова рассмеялась, излишне живо, до икоты. Отдышалась, выпила воды, которую принес в бокале расторопный Саня. Глянула на рисунок и снова засмеялась.
– Ты представляешь? – кое‑как выговорила она, обращаясь к Лене. – Раньше он был всего лишь нищим таким, совсем незнатным бароном. А как потерял память – иного варианта я не вижу, – произвел себя в короли. Очень похоже на Карла. Одно меня удивляет: он женился. Лена, мы же все неугомонные. Поймать нас всерьез и надолго очень трудно. Говорят, это тоже фамильное проклятие… или наследственный дурацкий характер, что почти одно и то же.
Лена отобрала рисунок и еще раз пристально его рассмотрела, стараясь избавиться от сомнений. Ей было странно видеть знакомое лицо гораздо более молодым, без приметного шрамика на скуле, без упрямой морщинки на лбу. Вдвойне нелепо выглядел Король в бархате и при белой рубашке с кружевом на манжетах.
– Карл, значит… – буркнула Лена. – Я его зову Колей. Вот уж чего угодно от паразита можно ждать. Оказался бароном. Ну ладно… попробую пережить. Так и так здесь надо порядок в доме наводить. Лучше нет дела для размышления. Погоняю пылюку – и подумаю. Опять же половички надо положить у входа, обувь сменную всем выдать…
– Живой, – всхлипнула Фредерика, не слушая бормотания ошарашенной Лены. Зашипела, снова вытирая слезы: – Прибью Юнца! Знал – и не сказал.
Фредерика охнула, выпрямилась и снова помрачнела, утрачивая недавнюю радость:
– Значит, опять его доставят в столицу, арестантом, да в ту же магическую полицию? Ох, плохо…
Саня вздохнул с облегчением, убедившись, что маме не за что бить замечательную Фредерику, как била она в поезде всех женщин, обнаруженных поблизости от папы. И потому ни малейшего повода для огорчения нет, и веры в грядущую беду – тоже нет. Он дернул Фредерику за подол платья, добиваясь внимания:
– Тут ваш старший Фредди появлялся. Он сказал в точности вот как: передай… сейчас припомню… «…Дело, возможно, уладится странным способом – это мое предсказание». Может, он полагал, что все обойдется?
– Не знаю, Александр Карлович, – прищурилась Фредерика, с новым интересом изучая племянника. – Не знаю… Зато я спокойна за поручение с собаками. В нашей семье не бывает тихих детей.
– А на правах Карловича, – нагло прищурился Саня в ответ, шалея от своего безобразного поведения, – я могу попросить вас принять моего друга Олега вместе с его дедом и бабкой? Им ведь не на что в поезде жить.
Лена всплеснула руками. Фредерика рассмеялась, на сей раз нормально, без истерики. Встала, поставила рисунок на стол, отогнув ножку на задней стороне его рамки. И глубоко, отчетливо кивнула:
– Значит, Фредди обещал нам странное… Что ж, будем надеяться на чудо, скорое и серьезное. Потому что завтра доложат Вдове – и станет весьма трудно исправить дело даже посредством чудес.

Глава 6
Ослепшая птица

Удача играет с людьми как кошка. Вот только одних она когтит, как мышей. А к другим льнет, поскольку они податели несравненной сметаны. Разные получаются игры…
Фридрих фон Гесс, привидение

Осень выдалась странная. Обычно я люблю это время года, оно такое тихое, умиротворенное. Воздух до сияния прозрачен, и нет в нем ни намека на темную удачу, только покой сбывшегося лета. Листья кружатся, выбирают себе на рыжей, старой траве наилучшее место, чтобы вплестись в шуршащий золотой узор. А небо в просвете тонких, оголившихся черных веток особенно синее, словно этот контраст его подкрашивает.
Нынешняя осень и не пыталась дать хоть малую толику покоя моей душе. С самого лета тяжелыми оводами кружили предчувствия. Я отгоняла их – а они подбирались и жалили, да как! Боль прокалывала сердце, я замирала затаив дыхание. Внимательная Тома охала, доставала из сумочки пузырек с настойкой и принималась дотошно считать капли, чуть шевеля губами. Сколько раз объясняла ей: не болит у меня сердце! Душа ноет… Но ее не переупрямить. Тихая, а своего всегда добьется. Упорная.
Я рвалась съездить к родным, но директриса пансиона была глуха к моим просьбам. Знаю почему – ей так велел Марк Юнц. Он полагал, что мне не следует привлекать внимание к нашей семье. Даже малое, случайное. К тому же в предчувствия ректор не верит, он так мне и сказал, что от судьбы не надо пытаться убежать и мое дело не охать, а учиться быть птицей. То есть расти, привыкать осознавать и анализировать свои смутные сомнения и предчувствия, чтобы со временем приступить к активному воздействию. И я учусь.
Каждое воскресенье мы с Томой и Лехой выезжаем на пикник. Места выбираем разные, но неизменно близ магистральных рельсов, на живописном пригорочке. Чтобы и соглядатаев издали увидеть, если имеются таковые, и заодно не дать им решительно ничего рассмотреть и ощутить. Тамара и Алексей поездками довольны. Очень смешно смотреть, как они вдвоем пытаются сооружать бутерброды. Впрочем, я не злыдня и Томе не враг, я не смотрю, отворачиваюсь. Хотя в итоге остаюсь голодной. Эти городские ухаживания ну нечто: Леха ей глупости в ухо шепчет, руку выше локтя и тронуть не решается. Воспитание…
А я им не завидую. Во‑первых, не умею, тем более Томе. За нее можно только радоваться. Во‑вторых, некогда мне. Сижу смотрю на рельсы и пробую разобрать пульс текущей по ним крови нашего нынешнего миропорядка в стране – удачи темной и светлой. Сперва ничего не выходило, но к первому серьезному похолоданию дело сдвинулось с мертвой точки. Я стала различать состояния удачи. Покой – когда ею никто не пользуется. Приливы – это когда невесть где, на окраинах, что‑то происходит и эхо события катится к столице. Кольцевые расходящиеся волны и узконаправленные точечные броски силы – это уже прямое действие магов из окружения Вдовы и, наверное, иногда даже работа самой правительницы.
Еще я научилась брать силу, немного и незаметно, чтобы пользоваться ею для простейших упражнений. Две «шестерки» в кости я могу выбросить и без того. А вот при пяти‑шести фишках в стаканчике уже нуждаюсь в помощи внешнего источника. Скучно это – сидеть и бросать по схемам, выданным Юнцем. Его указания мне доставляет Леха, сочувственно вздыхает и советует терпеть. Может, оно и кажется бессмысленным – бросать кости, однако именно так следует тренировать дозированность воздействия и его точность. И я терплю… «6‑5‑6‑4‑3 выложить в ряд»; «1‑1‑1‑6‑1 рассыпать кольцом» и так далее. До тяжелой, неснимаемой головной боли. Мне эти кости снятся. Я их ненавижу всей душой и глубоко убеждена, что выдумал их ректор исключительно с одной целью – чтобы отвлечь меня от моих черных предчувствий. Как будто не думать и не слушать свое сердце – значит подготовиться к приходу беды…
Лешка иногда с интересом наблюдает за моей практикой. Однажды не выдержал и спросил:
– Как ты их ощущаешь? Я неплохой стихийщик, могу идентифицировать каждую кость и слегка добавить искажение в механику ее движения. А ты?
– Опускаю, как на нитях, – пожала плечами я. – Эти кости вроде марионеток. Послушные. Все вместе они р‑раз – и выкладываются в нужный узор.
– Непостижимо мне твое «р‑раз», – вздохнул Леха. – Я отслеживал – никаких изменений в физических параметрах объектов. Вес, ускорение, дополнительный подвод энергии… Что же их заставляет лечь именно так?
– Случайность, – отозвалась я гордо, хоть и нет для этого особых причин. – Я просто отпускаю их в полет в нужный момент. И знаю, какой момент нужный.
– Тогда в упражнении есть смысл, – отметил Леха. – Оно явно приучает тебя строить этот самый узор.
– Костей?
– Обстоятельств, Рена, – важно поднял он палец и изогнул бровь, пародируя Юнца.
Я запомнила. Стала бросать кости еще усерднее и нагибаться над ними ниже, потому что управлять этими игрушками с пятнышками на боках – детская забава. А вдалеке кто‑то могучий и страшный уже затеял иную игру, посерьезнее. Какую? Дни шли, а я все гадала, охала и пила успокаивающий настой.

Яша прибыл в пансион после обеда, мы с Томой как раз убирались в своей комнатке и обсуждали очередную поездку на пикник. Помощник Потапыча вызвал меня в парк, усадил на лавочку и, непривычно тревожно озираясь по сторонам и хмурясь, облек в слова то невнятное облако беды, которое меня душило все упорнее день ото дня.
– Твоего дедушку Корнея ранили, но неопасно. Твоя мама едет в столицу, а отца сюда везут, он под арестом.
Я молча кивнула, поскольку пока не услышала ничего страшного по‑настоящему. Все живы – уже хорошо. Дед выберется, для него удар даже пройдет с пользой, я сразу приметила, едва прозвучало имя. Яша, кажется, решил, что я плохо поняла сказанное или нахожусь в ступоре. Помолчал, виновато поджав губы.
– Твоим отцом заинтересовалась магическая полиция. Даже Потапыч пока не может никак повлиять на дело. Имеется прямой приказ первого мага страны.
Я прикрыла глаза и еще раз кивнула. Яша немножко посидел рядом, ожидая хоть какого‑то ответа, и ушел, не рискнув беспокоить снова. Вот теперь мне было страшно. Перед мысленным взором с удивительной и небывалой прежде четкостью возникло зеленое поле стола, шары – людские души. Я знала каждую, имела информацию об обстоятельствах и потому прекрасно понимала грядущие движения. Главная угроза исходно нацеливалась на маму, выглядела неотвратимой, весьма темной. Но люди – они ведь не бильярдные шарики. Не всякий безвольно поддается удару, не всякий ждет его, замерев на месте. Король – тут и вглядываться не надо, я папу знаю – сразу прикрыл семью, действовал решительно и не думая о последствиях для себя самого. Новое размещение не просто зачернило удачу отца, оно сделало следующий удар последним для него. На воображаемом поле, где Вдова без малейшей жалости играла живыми людьми, сбрасывая их в смерть и забвение ради успеха партии, именно теперь любое новое движение шаров, любое, уничтожало самого дорогого мне человека. Он так выбрал. Вот только до сих пор партия игралась нашей повелительницей без настоящего партнера.
Я открыла глаза. Рядом, само собой, уже стояла Тома с теплой шубкой через руку и очередным стаканчиком успокоительной настойки. Смотрела на меня со слезами в глазах:
– Бэкки, не надо так убиваться. Платон Потапович к тебе благоволит, он что‑нибудь да придумает. И ректор Юнц нас не бросит, и мой папа. И даже Лешенька. Все обойдется. Идем домой, тебе надо отдохнуть, успокоиться.
Она так мягко и настойчиво укутала меня, что я и не пыталась спорить. К тому же отдых мне точно нужен. В покое легче проследить не только саму угрозу, но и положение находящегося в опасности. Наверное, я справлюсь, по крайней мере мне так казалось. Очередной удар в партии Вдовы еще не нанесен, и можно попытаться успеть что‑то подправить.
Тома подняла на ноги весь пансион, прибежал врач, всполошилась директриса. Меня накачали снотворным и освободили от занятий на ближайшие два дня, заподозрив модную ныне у состоятельных людей мигрень. Ночь прошла без приключений и сновидений: лекарства сработали. Лишь под утро я впала в состояние, когда и думать удобно, и видеть свет везения легко.
Удача слоилась и плыла, я в полудреме была так основательно ею пропитана, что смогла‑таки точно установить важное, ради чего стремилась к покою. Моя судьба странным образом неравнодушна к вокзалу Потапыча. Там меня облили грязью, там же я выиграла табакерку‑метку для деда, оттуда смогла заполучить дивную сумочку работы Ушковой‑младшей.
Теперь к вокзалу, а точнее, к тупику близ магического депо движется нужный мне вагон. И сегодня весь день для отца спокойный, равномерно серый. Значит, некто пока что пробует испортить жизнь Королю обычным способом. Немагическим и без вмешательства высоких чинов, я так полагаю. А вот ночь… Ночь чернее сапожной ваксы, бездоннее болота, из которого папа меня выволок давным‑давно, выкрикнув новое имя. Нет в ночи света удачи. Для моих родных и для меня самой – нет…
К полудню я сделала вид, что мне весьма и весьма плохо. В пансионе изрядно перепугались, перевели меня в больничное крыло, снова напичкали снотворным, которое я с моим везением, само собой, успела незаметно выплеснуть в герань. Она тут живет давно, привычная, и не такое терпела от нас, мнимых больных. Врач ушел, велел меня не беспокоить до рассвета. Тома упрямо осталась.
– Что ты выдумала? – спросила она, едва шаги стихли вдали, за поворотом коридора.
– Врать бесполезно? – уточнила я.
– Абсолютно!
– Мне надо в город, на главный вокзал. Обязательно до сумерек.
Тома вздохнула и стала снимать с меня свою приметную душегрейку. Сунула сумочку, шляпку. Указала рукой на вешалку, где пристроилось на плечиках ее аккуратное пальто.
– Я так и знала. Забирай и иди. Маша обещала посидеть тут, изображая тебя, она вот‑вот прибежит, едва занятия завершатся. Пожалуйста, не делай глупостей, мне Лешенька не простит, если с тобой что‑то приключится. И сама я себе не прощу. Учти, до полуночи тебе времени дам, как всем глупым королевнам в сказках. Позже задержишься – подниму на ноги даже Юнца с Потапычем.
– Спасибо.
Я чмокнула ее в ухо, накинула пальто, поглубже натянула шляпку, открыла окно и спрыгнула в сад. Маша, лучшая наша с Томой подруга, уже бежала по узкой тропинке от главного корпуса. Поравнявшись со мной, сунула мне в руку ключ от садовой калитки. Подмигнула и полезла в окно, подобрав платье. Я помогла, махнула обеим, проследила, как они закрыли створки окна, как Маша сбросила пальто, легла и натянула одеяло до самого носа, а Тамара села дежурить возле кровати. Год назад эта Маша была такая гадкая девчонка… злее всех прочих донимала нас. Ее папа богат, ведет дела с самим Потапычем. Маше всю жизнь внушали, что это важно. Ничего, перевоспиталась. Драть нос и фыркать гораздо скучнее, чем проказничать в нашем неспокойном обществе. И не у каждого князя есть среди знакомых маг уровня Лешки. И не у каждого мага есть приятели, способные ухаживать за Машей так изобретательно, как это происходит в последние два месяца. Опять же за ней, а не за ее кошельком или папиными связями. Большая разница…
Отперев калитку, я повесила ключ на завиток узора ковки, словно его тут по небрежению забыли. Побежала по пустой аллее, выбралась на узенькую дорожку, умеренно накатанную колесами карет, свернула к городку, до которого от нашего пансиона всего‑то две версты. Смену устаревших верст на современные километры произвели недавно, все мы то и дело путаемся. Но Вдова непреклонна: прогресс требует унификации единиц измерений. Вообще странное дело, по общему мнению, она злыдня, чудовище и даже непонятно, человек ли, но зачастую принимает правильные и взвешенные решения. Страна у нас большая, мягкости и доброты не понимает, почитая за слабость. Взять хоть моего любимого Потапыча. Дай ему чуть больше воли – и станет страшнее Вдовы. Бешеный он. Азартный, умный, до дела жадный, в людях толк понимает – а собой управлять не может. Без пригляда вмиг поднимет цены на перевозки до заоблачных, запретит строить любые дороги в объезд рельсов и введет личную семейную монополию на выпуск паровозов. По крайней мере, мне так кажется.
Рассуждая о правлении Вдовы и Потапыче, я быстрым шагом преодолела две версты. Думать о постороннем полезно, поскольку становится некогда переживать о личном. Обед в лавках еще не закончился, а я уже купила себе билет на местный поезд, который через полчаса ожидания подошел, загрузил нас всех – аж пятеро пассажиров со всего городка! – и запыхтел, стараясь не нарушать расписание. Паровозик нас тянул пожилой, ровесник «Букашки», даже из его серии. Звук радовал привычностью. Ровный, уверенный, без сбоев ритма и посторонних шумов. Все же я внучка Корнея, хоть и приемная, в голосах поездов разбираюсь. Этот знает регулярное обслуживание и поддерживается в исправном состоянии. Значит, довезет нас до главного вокзала в срок, за один час сорок минут, и ни минутой позже или раньше. У Потапыча с расписанием исключительный порядок. Разве что вмешается его знаменитое самодурство… Но не сегодня, я чувствую.
Еще я осознаю, что мама уже в столице, совсем рядом, и для нее серия перемещений по полю удачи обернулась ярким и ровным светом нового места и интересного дела. Такой вот я нелепый пророк: предсказываю сбывшееся, задним числом. И то лишь в отношении хорошо знакомых не ошибаюсь. Леха добрался до уровня пси, он бы при желании наверняка сказал больше, произведя настройку по личности: состояние бы уточнил, обстановку, отношение окружающих к объекту изучения. При исследовании людей, хорошо знакомых ему лично, указал бы точный адрес в пределах сорока – пятидесяти верст. Тома и вовсе отсылает ему почти что связные мысли. Я поежилась. Как пить дать уже транслирует: «Береги Бэкки!» Бедный Леха в ответ часто и мучительно икает прямо на ходу, а сам торопится к Юнцу. Это мои предположения, выстроенные на логике, без всякого обращения к дару. Но мне они не очень нравятся. Не следует никому лишнему оказываться на путях, когда я возьмусь играть там с удачей. Я неопытна, наверняка такого натворю – сама потом стану удивляться. Да и маги Вдовы заметят, они опасны. Не говоря о самой Диване – о ней лучше даже не думать, чтобы не утратить настрой!
Наш поезд из пяти вагончиков притормозил возле устья рельсовой реки, впадающей в залив вокзала. Тут стальные потоки ветвились широко и причудливо. Мы мелкая рыбеха на большой реке Потапыча. Нам выделен боковой путь, старый и несущественный. Даже стрелку надо переводить вручную. Я встала и пошла к тамбуру, выверяя каждый шаг. Мне казалось, что подковки на ботинках оглушительно гремят. Нельзя ни разу оступиться. Раз‑два‑три. Остановка, смотрим в окно и зеваем, вежливо прикрыв перчаткой губы. Проводник мелькнул в старом, истертом стекле, вопросительно глянул на меня и отвернулся. Ничего мне не надо, просто встала и любопытствую. Снова раз‑два‑три‑стоп, чуть погодить – четыре‑пять. Открываем дверь, быстро скользим в сторонку, где, наконец, отдыхаем. Никто не заметил странного. Отлично, первая часть дела почти завершена. Я вышла, и никто на это не обратил внимания. Теперь я в тамбуре, возле двери, и тут, в стороне от окошек, меня из вагонов не видно. Можно спокойно достать выпрошенный у Томиного папы из чистого баловства квадратный универсальный вагонный ключ, вставить в скважину, опустить ручку – и дверь открыта.
Я зажмурилась. Пульс торопился в висках. Нельзя‑нельзя‑нельзя…
Можно! Сейчас ровным счетом никто не смотрит в эту сторону. Я открыла дверь, спустилась на две ступеньки и плотно захлопнула ее снова. Стала ждать, пока помощник машиниста оглядит состав, высунувшись с платформы возле котла и посмотрев вправо и влево, даст разрешение к началу движения. Мы поползли медленно и чинно, я снова ждала того единственного просвета в серости сомнительного везения, когда меня никто не сможет рассмотреть. Спрыгнула на насыпь, обогнула хвостовой вагон грузового состава, загнанного в тупик под разгрузку, и пошла себе – невидимка средь бела дня. Я шагала по ярким бликам везения, и ни один человек не мог меня разглядеть. Они отворачивались, моргали, зевали, поднимали взор к небу, щурились или тупо изучали рельсы. Стрелочники, дежурные, грузчики, сторожа, хвостовые – те, кто следит, чтобы не загорелись буксы… Людей в этом провинциальном тупичке не особенно много. Но вряд ли хоть один иной человек, кроме меня, птицы, способен двигаться по вотчине Потапыча, не будучи ни разу окликнутым.
Зато я шла и четко видела цель своего пути. Толстую, надежную решетку, ограждающую депо магической полиции с его путями. И третий вагон стоящего вплотную к этой решетке поезда, над которым клубилось облако невезения моего отца. Кто додумался разместить состав так, возле решетки? Недотепа‑диспетчер и моя удача, толкнувшая его под руку. Хотел написать небось одно, а рука вывела иное. Отвлекся, задумался. С кем не бывает?
То бегом, то прячась и надолго замирая, я добралась‑таки до самой решетки. За спиной уютно и надежно возвышалась гора неохватных бревен северного состава‑лесовоза. В полуметре впереди были доски арестантского вагона. Между ним и мной решетка магов. Тронь ее – и не поможет даже самая лихая удача. Заметят. Сигнализация у них надежная, многоуровневая. Мне Лешка рассказывал то, что сам о ней знал: вроде бы просунуть руку можно, если действовать аккуратно. Я сняла пальто, порадовалась, что перчатки у меня модные – длинные и узкие, до самого локтя. Просунула руку меж прутьев, не касаясь их. Говорят, раньше тут была мелкая сетка, но с ней что‑то не сложилось: сбоила настройка, сигнализация поднимала панику из‑за любого незначительного сора.
Я постучала о гниловатую доску вагона легко, одними кончиками пальцев. Внутри тишина сменилась едва различимыми шагами.
– Рена? Ну ты даешь! Вот уж кого не ждал…
Вот бы понять, как он меня опознал. Ну как? Ох, если все непосильным образом получится, обязательно спрошу. У меня накопилось за этот год ужасно, невыносимо много вопросов. Никто не умеет на них отвечать так, как папа…
– Как ты, пап?
– Прекрасно, – знакомо хохотнул он. С оттенком злости в голосе добавил: – Мне тут подсадили парней, чтобы не скучал. Эдакая породистая гнусь! Я их отлупил… то есть воспитал. Теперь жду, когда очнутся те, которые еще вполне здоровы. То есть опять скучаю…
– Папа, ниже и левее есть гнилая часть в доске. Можешь ее как‑нибудь…
Любой другой истратил бы время и задал умный вопрос типа «зачем?». Король же хмыкнул и взялся за дело. Доска исправно поддалась, и папа разумно не стал ее выламывать окончательно. Просто чуть сдвинул, вырвав с нижних гвоздей, из захвата рамки.
– Что ты задумала?
– Дай руку. Я понятия не имею, что еще можно сделать, и не знаю, справлюсь ли с задуманным, но ощущаю точно: это правильный первый шаг. Прочее ты и без меня уладишь, если я справлюсь.
Я почти верила себе. А без «почти»… Знаете, я ведь еще не настоящая птица. Так, желторотик, в пуху и с зародышками крыльев. Нет для меня ничего точного и однозначного, когда дело касается людей, а не глупых игральных костей или бильярдных шаров. К тому же про папу я еще хоть что‑то понимаю, а вот как сама отсюда выберусь – это вопрос. Я стала стаскивать перчатку, торопясь и потому шипя на себя, на свою неловкость, на глупые облака, не желающие прикрыть низкое солнышко и сократить видимость.
– Рена, ты все продумала? – В голосе Короля прозвучала тревога.
– Все что могла.
Точно знаю, почти вижу: он там, за стенкой, коротко кивнул, принимая мое решение и доверяя ему. Оттянул доску и просунул руку. С парой новых ссадин, с глубоким и свежим порезом, явно ножевым, со стальным кольцом арестантской цепи, широким, не пускающим руку дальше. И со старым черным шрамом. Я не видела проклятие‑шрам более года. Мне казалось, что я не изменилась и ничему не выучилась, глядя на рельсы и кидая кости. Я боялась своей бездарности, потому что это означало бы, что я зря сюда пришла.
Шрам теперь казался не утолщением на коже и не рубцом. Он был чужеродным, темным и совершенно отдельным объектом. Не по‑человечески, но иначе, магически – живым, а еще точнее, видимой мне частью сложного саморазвивающегося проклятия, эдакого сорняка, паразитирующего на удаче моего отца, питающегося его жизнью и светом души. И я сорняк видела, ощущала и понимала. Осталось совсем немного, как приговаривала мама, толкая мне нож и кивая на полное, с горкой, ведро вялой весенней картошки, вымытой, но еще не очищенной: осталось непыльную работенку начать да закончить…
Рельсы тихонько загудели, белая и холодная, как вьюжный вихрь, сила удачи поползла, скручиваясь кольцами и танцуя у ног. Почему холодная – не знаю. Может, в противовес темному жару сжигающего отца проклятия. Я сняла одну перчатку, подложила затянутую в замшу ладонь под его руку, а ноготком второй стала осторожно тревожить шрам, часто глядя на ячейки решетки, чтобы не коснуться их, работать‑то неудобно. Шрам довольно скоро поддался, самый кончик чуть отошел от кожи, и я стала тянуть мягко и бережно, больше всего опасаясь порвать странный сорняк. Если хоть малый фрагмент останется в теле, снова разрастется, даже не сомневаюсь. Король охнул, скрипнул зубами и, судя по всему, сел на пол по ту сторону тонкой стенки.
Вьюга поднялась уже до колен, стало гораздо холоднее. Проклятие тянулось тяжело, сопротивлялось изо всех накопленных за минувшие годы сил. Норовило уничтожить хоть часть дорогого мне человека – память, которую оно отравляло и усыпляло до сих пор. Солнце садилось, багровые блики тускнели на досках вагона и на камнях насыпи. Вьюга белой удачи ползла все выше, и меня пробирал озноб. Одну руку пришлось убрать за ограду, я уже не могла уверенно унимать дрожь в обеих и грела пальцы под полой пальто. Серость сумерек угрожала превратиться в настоящую ночь, исчерпав отведенное мне время и затемнив удачу.
А потом как‑то сразу дело пошло быстрее. Я заметила, что корень стал тоньше, что теперь он не единый, а состоит из множества мелких, тоньше волоса, отростков. Они выныривали из отцовой ладони, скручивались, прихваченные стужей белой вьюги, и гибли.
– Рена, у тебя не хватит сил уйти, – едва слышно выдохнул отец. – Рена, задача для тебя слишком трудна. Кто тебя страхует? Не молчи.
Как будто я способна говорить! Судорога озноба уже давно свела челюсти. Я все больше удивлялась тому, что до сих пор цепко держу корень и тяну его, стоя на месте и не касаясь решетки…
Шрам прекратил сопротивление мгновенно. Я выпустила его остаток, скользкий и тонкий, похожий на пиявку чернотой и гибкостью. Белая метель уже шуршала в ушах, напевала тягучую сонную песнь. Я замерзала в ней спокойно, мне не было ни холодно, ни больно. Сны плелись приятные и уютные. Вроде бы меня кто‑то укутал в мех, а потом я поплыла над потоком удачи, текущим в рельсах, – невесомая, как перышко. Впереди разгоралось тепло. Каминное, живое, прекрасное; там было безопасно и хорошо – впереди. Для всех моих родных тепло и светло. И для самой меня, наверное, тоже.

Дрова потрескивали изредка, лениво и негромко. Под прикрытыми веками не было места даже малому отсвету огня. Но его жар, приятный и ласковый, я ощущала правой щекой. Еще подушку в тонкой наволочке, пахнущей незнакомо и пряно. Осенью не бывает таких запахов, да и вообще они чужие. Вдыхаешь – и вьются у самой границы сознания невнятные слова из рассказов о далеких землях. Мускус, амбра, имбирь… Не знаю, как они должны пахнуть, я всего лишь читала о них, а никак не нюхала. Вот сейчас нюхаю и гадаю, знакомо ли мне хотя бы название этого волшебного аромата. И кстати, где это я?
Попробовала шевельнуться. Бесполезно. Руки свинцовые, мышц нет как таковых, нервы чужие. Попыталась открыть глаза. Веки не согласились. Я прислушалась к привычному уже за последний год движению света и тени удачи. Пусто. До ужаса пусто. Только этот странный запах.
– Мадемуазель очнулась? Мадемуазель Бэкки, не стоит нервничать. Все хорошо, вы в безопасности. Скоро вам станет лучше, это всего лишь переутомление и переохлаждение.
Голос был мужской. Молодой, звучный, не особенно низкий и такой странно‑сладкий. Слова он выговаривал вполне правильно, в ударениях не ошибался. Вот только букву «р» не рычал, а мурлыкал тягуче, как здоровенный хищный кот, пребывающий в настроении благодушной сытости. От мурлыканья у меня по спине пробежали мурашки. Хотелось поверить каждому сказанному слову, больно уж голос красивый и теплый. Однако верить мешало отчаяние, охватившее меня вместе с утратой подвижности, зрения и даже чувства удачи. Лишившись всего, я остро страдала от беспомощности и беззащитности рядом с этим чужим сытым мурлыкой.
– Попробуем применить масло бергамота, – шепнул голос в самое ухо. – Оно действует мягко и создает энергию для пробуждения сил. Приятный аромат, не так ли? Еще немного лимона для свежести. Вот так.
Запах и правда сменился. Вместо теплого и душного возник иной, наполненный обещанной свежестью. Темнота под веками слегка расслоилась, сами веки стали гораздо послушнее, я на радостях распахнула их – и тотчас зажмурилась. Свет ударил болью по отвыкшим от нагрузки глазам. Мой невидимый врач, если он, конечно, врач, взволновался, зацокал языком.
– Не надо спешить. Я задерну шторы, и вам станет проще привыкать к свету.
Шагов я не расслышала, зато почти сразу прошелестели кольца штор, стало темнее. Я снова открыла глаза, на сей раз куда более осторожно. Глянула из‑под ресниц в приятный и безопасный для зрения полумрак комнаты, выныривая из пустоты непонимания окружающего.
Камин я заметила сразу. Огромный, выложенный светлым диким камнем, отполированным до глянца лишь на задней стенке, отделанный ажурной ковкой, с узорной решеткой. Потом взгляд пробежал по стене. Я слышала от Маши о такой отделке. Кажется, называется она франконским стилем, включает двухтоновую фреску по тонкой штукатурке и высокие вставки из гобеленовой ткани в обрамлении полированного дерева. Очень красиво. Я по рассказам Маши даже не могла представить, что настолько. Рамы буквально светились изнутри естественным причудливым узором волокон древесины. Мебель была не хуже. Гобеленовые подушки и сиденья повторяли рисунок на стенах, каркас был из того же дерева, что и рамы.
Стыдно сказать, но, засмотревшись на любимый мною сугубо теоретически, по Машиным рассказам, франконский стиль, человека в интерьере я заметила в последнюю очередь. Вряд ли его когда‑либо прежде замечали позже, чем мебель…
На мой вкус, красота для мужчины не особенно важна. Лешка вон каждую весну ходит конопатый – и ничего, хуже от того не выглядит. Потапыч в детстве неудачно болел ветрянкой, и левая щека у него сильно бугристая – ну и что? Красота, как мне казалось, куда важнее и нужнее нам, женщинам.
Однако этот «кот» был именно красив. И ему столь немужское качество не мешало ничуть. Он был не просто красив, но окончательно и безоговорочно совершенен. Ему вряд ли меньше двадцати пяти, уже не мальчик. Достаточно рослый, гибкий и плечистый. Кожа не бледная, но и не смуглая, разве что с некоторым золотистым отливом. Волосы волнистые, густо‑кофейные, почти до черноты. Глаза пронзительно синие, крупные и ясные. Как только я заглянула в них – буквально растворилась в этой теплой синеве, внимательной, доброй и заботливой. Целиком принадлежащей мне, как все внимание странного незнакомца.
Приятно, когда о тебе заботится очень красивый врач. Ох, будь Маша на моем месте, она бы уже пару раз шевельнула ресницами, начиная игру в кошки‑мышки… А я не кошка. И мышью мне быть тоже не очень хочется, даже в такой роскошной мышеловке.
– Мадемуазель очнулась, – промурлыкал кот. Улыбался он, увы, еще обворожительнее, чем говорил. – Шарман.
– Сударыня, – тихо и не особенно внятно прошептала я. – Шарман – это имя? Вам до сих пор не пришло в голову представиться.
– Вы сердиты, – удивился кот. Заинтересованно прищурился: – Значит, вам стало лучше. Меня зовут Шарль. Если полностью, хотя я не люблю излишних церемоний, то Шарль де Лотьэр, маркиз Сэн‑Дюпр.
– Да уж, длинновато, – не одобрила я из чистого упрямства. Хотя иного не ждала: имя у него оказалось кошачье. То есть франконское. «Шагрль»… как он его произнес! Опять мурашки по спине. Пришлось брать себя в руки и ругаться дальше, спасаясь от этого дикого по силе обаяния. – Как я тут очутилась? Откуда вы меня знаете и что вообще происходит?
– Мадемуазель, у вас чудовищная хватка, прямо неженская, – то ли расстроился, то ли одобрил он. – Вас нашел мой… человек. Вы объявлены в Ликре вне закона после событий на вокзале. Стоило немалых усилий вовремя вас оттуда вытащить и доставить сюда.
– Судя по безупречному виду ваших домашних туфель, – прищурилась я, злясь на его мурлыканье все сильнее, – «усилия» – это исключительно деньги. Мне категорически не нравится быть вещью, господин Шарль.
– Как можно так жестоко меня обвинять, – возмутился этот кот, и теплоты в его взгляде стало несколько меньше. – Я ничего от вас не желаю получить. Ровным счетом ничего.
Он отвернулся к камину, стал сердито ворошить угли и подбрасывать новые дрова. Я смотрела, как искры рассыпаются и гаснут, как темные, лилово‑пепельные угли зло багровеют под кочергой, а потом снова успокаиваются, как золотые пальцы огня щупают сухие поленья, примеряясь, чтобы половчее запустить в них ногти…
Я смотрела, тихонько испуганно дышала и судорожно пыталась сообразить, во что же я увязла, глупая неопытная птица. Он сказал «после событий на вокзале». Значит, он все обо мне знает? Скорее всего, нет. Самое расплывчатое определение из возможных – именно «события». «Он кот, и он со мной играет», – твердила я самой себе. Не зря ведь здесь, у моей постели, оказался именно этот человек. Трудно ему не верить, на него сложно не смотреть. И я уже ощущаю вину за свою грубость и сверх того – расположение к нему и даже приязнь. Хотя, весьма возможно, я теперь всего лишь пленница. Нахожусь, вероятно, на территории посольства. То есть в столице, но не на земле родной Ликры…
– Я желаю покинуть посольство, – заявила я, предполагая, что он не согласится.
– О‑о, вы можете встать? – Шарль не обернулся. – Сомневаюсь. К тому же я не желаю вам смерти, мадемуазель. То, что произошло на вокзале, привело в бешенство полицию, обычную и магическую.
– Что же там произошло? – удивилась я.
– Игра потоков удачи была весьма яркой, – сухо отметил Шарль. – Вы находились без сознания более суток. До сих пор вокзал оцеплен. Я не позволю вам покинуть посольство, прежде чем вы поправитесь. Кем бы вы меня ни считали, я не отдаю детей на растерзание магам‑дознавателям.
– Я не ребенок.
– Вы ведете себя как капризный ребенок. – Он обернулся. Синие глаза были темны от гнева. – Я пошел на риск, приютив вас. Я ведь не посол и не консул Франконии, я всего лишь советник по протоколу. Делаю что могу и даже более того.
Он встал, коротко поклонился и вышел, не простившись. То есть все же вынудил меня почувствовать себя виноватой, глупой и ничтожной. А еще чрезмерно подозрительной. У меня нет ни единой причины считать Шарля дурным человеком. Есть лишь испуг – слишком все неожиданно и странно. Слишком этот кот красив и добр. Все – слишком, в том числе роскошь комнаты, предоставленной мне.
Дверь без звука качнулась, в щель скользнула тонкая смуглая женщина. Улыбнулась приветливо, как знакомой, вкатила столик на колесах, уставленный едой – странной, как весь этот дом. Булочки были малы и свернуты трубочками. Колбасы, наоборот, широки, квадратны в разрезе и напичканы мелкими, как иголочки, прожилками сала, цветными приправами, цельными орехами неизвестной породы, темными на вид. Вместо чая мне предлагался кофе с излишне жестким и резким вкусом. Все – чужое.
– Я Мари, ваша горничная, – щебетала женщина, сияя дежурной, неснимаемой улыбкой и мурлыкая еще сильнее, чем Шарль. – Я вас буду одевать. Мсье де Лотьэр приказал подобрать вам платье. Он все про вас знает, – доверительно шепнула служанка. – Он к вам благоволит. Вы так ужасно болели, так кричали и плакали. Он сказал: «Бедное дитя должно чувствовать себя у нас как дома». О, вы будете потрясены. Я надеюсь. Я сама покупала. Это так странно и так дорого, что вы должны быть потрясены.
– А меня зовут Бэкки, – попробовала я вставить хоть пару слов.
– Знаю, – кивнула она. – Тут теперь все знают вас, и мы вас спасем, это наш долг. Мы во Франконии живем свободно, у нас республика. У нас нет тирании Вдовы, мертвой старухи, которая хуже демона. У нас даже магия под запретом, поскольку недопустимо управлять сознанием людей и силами природы. Либертэ – понимаете?
Я кивнула. Это слово у них означает «свобода». И оно же, вот парадокс, означает нарушающий права общества свод запретов и ограничений для отдельной личности. Может, у нас и диктатура, но в пансионе «Белая роза» преподают превосходно, и я знаю на их языке побольше слов, чем одно «либертэ». Но я об этом не скажу, потому что мы с Потапычем, он сам так сказал, патриоты. Мы Вдову не особенно любим, но говорить гадости о ней, а тем более о нашей Ликре никому не позволяем. Нас лучше не злить.

Платон Потапович зимой устроил преизрядный скандал. Он вышел из ресторана и уже садился в свои сани, когда следом высыпала из общего зала целая группа торговцев‑англов. Они были, мягко говоря, несколько пьяны. Точнее, так согреты обманчиво легкой для питья медовухой, что додумались кричать в голос, что погода в ликрийской столице мизерэбл. И сама столица такова же. И страна в целом… Потапыч слушал молча и внимательно, иногда кивал и задумчиво хмурился. При таком покладистом слушателе англы раззадоривались все больше. На улице было пусто и темно – второй час ночи. Потапыч взялся довезти случайных знакомых до гостевого дома, чтобы их не обидели ненароком. Места ведь дикие – мизерэбл…
Скандал разразился неделю спустя, когда англов хватились их компаньоны. Искали повсюду, от сточных канав и притонов до наиболее дорогих гостевых домов. У нас преступность довольно низкая, а уж исчезновение пяти иноземцев – случай небывалый. Полицейские упрямо прочесывали склоны вдоль путей и склады, невежливо и настойчиво заглядывали в спальни сладких вдовушек, допрашивали нищих и уличных девок. Пусто! Бедолаг признали пропавшими без вести и уплатили, согласно закону, страховую сумму семьям не сбереженных в нашей земле иноземцев.
В конце лета они вернулись, живые и бодрые, утратившие акцент и неприязнь к порядкам в Ликре вместе с прежней бледной и нежной кожей ладоней, которая сошла, сменившись крепкими рабочими мозолями. Сами были похудевшие, с пушистыми смешными бородами сельского стиля, в опрятной путейской одежде. Дружно написали объяснения: в пьяном виде добровольно завербовались на лесоповал. Претензий не имеют ни к стране, ни к наемщику лично. Отдельной строкой вывели без помарок: «Дивной погодой и мудрыми законами Ликры весьма довольны».
Слезно благодарили Яшу, как всегда корректного и спокойного, за бесплатные билеты в первый класс на экспресс до самого берега океана. И еще за билеты на пароход до их островной родины… Им‑то что! Потрудились, денег подзаработали, о стране узнали много нового. А Яша потом три дня ходил зеленый и злой. Начальник тайной полиции, плакался мне Яша, ворвался в кабинет Потапыча и попытался его арестовать. Обычно Оттович и наш Мих ругаются от силы часа два, но тут не утихали более суток. Пили, скандалили. Мирились, снова звали каждый свою охрану и угрожали врагу и всей его родне…
У нас не скучно, у нас даже соседей попрекают с подначкой. Не так, как эта Мари: сухо и деловито, горя внутренним убеждением. Республика у них, видите ли… Ну и пусть. А паровозы они закупают у Потапыча. И войной они на нас ходили лет сто назад, да все одно зубы обломали.
Вообще, любезность Мари меня позабавила. Врать она умела плоховато, часть слов пробормотала скороговоркой. От души же было сказано, что я тяжело болела. Еще о платье и либертэ…
Успокоившись и припомнив хорошее, а заодно избавившись от нелепой неловкости в отношении Шарля, я стала осторожно шевелить руками, двигать головой, потягиваться. Сперва выходило кое‑как, но постепенно я ожила, даже смогла самостоятельно сесть в постели. Мари перестала бормотать о парламенте и пользе всеобщего избирательного права, подошла к одной из гобеленовых панелей и торжественно… открыла ее. Это оказался даже не шкаф, а целая гардеробная комната, глубокая и широкая. Оттуда худенькая горничная выволокла массивную одежную вешалку на трех гнутых ножках. Нырнула в тень снова – и вернулась, триумфально держа на вытянутых руках платье. То самое, из витрины ателье Валентины Ушковой. Что тут добавишь? Мари оказалась права: я действительно была потрясена. Я смотрела на мечту, ставшую вдруг доступной. Невесть откуда взялись силы, чтобы одеться и, приняв предложение горничной, выйти на балкон подышать свежим воздухом. Помимо платья для меня заготовили шубку, сапожки, перчатки и шляпку. Нарядов было несколько, и все хороши. Но шедевр Ушковой…
Платье из ткани цвета хмурого моря, серо‑бирюзового, с глянцевым отливом. Отделанное сложной фактурной кожей, матовой и благородной, обнимающей плотно, но, в отличие от любого корсета, не сдавливающей тело и не сбивающей дыхание. Оно сидело так, словно шилось для меня, по личной мерке. Платье смотрелось безупречно, я даже не сразу сообразила, что цвет у наряда в витрине был несколько иной, да и кожа отличалась. Не подавая виду, я изучала оригинал часами и знаю его особенности досконально. Покрутившись еще разок перед высоким зеркалом, я накинула шубку и вышла на балкон. Там, в кресле, уже сидел Шарль. Он давно меня ждал, судя по нахохленному виду. Не иначе он теплолюбив и нашу зиму находит излишне холодной.
– Не желаете ли глинтвейн? Это арьянский напиток, однако для зимы он подходит куда лучше нашего вина, – предложил великолепный кот.
– Охотно, благодарю. – Я села в соседнее кресло. – Шарль, не сердитесь на меня. Я просто не верю в бескорыстие таких масштабов. Это нелогично.
– А если я скажу, что моя доброта сполна оплачена? – нехотя отозвался он, и лицо его дрогнуло. – Бэкки, как вы полагаете, приятно ли мне, человеку достойного происхождения и не самого дурного воспитания, упоминать, что меня купили? Я предпочел бы смолчать, но вы не оставляете мне такой возможности.
– И кто же платит за все? – заинтересовалась я.
– Бэкки… – Он обернулся ко мне, и я снова окунулась в непостижимую синь его взгляда. – Мари вам уже говорила, что у нас республика? Не сомневаюсь, ведь это ее любимая тема. Мой дед лишился немалых доходов и двух имений, когда победила революция. Еще он лишился головы, что гораздо страшнее. Я маркиз по происхождению, но кому это интересно? Работаю тут на ничтожной протокольной должности, и меня может купить человек, дед которого торговал пенькой и дегтем.
Шарль прикрыл глаза, усмехнулся и, отвернувшись, стал глядеть в парк под нашим балконом. Мари принесла две большие кружки, мне и моему собеседнику. Мы дружно отхлебнули теплую терпкую жидкость. Смотреть на парк сделалось куда приятнее. Ветерок лениво инспектировал посольский двор: катил по цветному гравию дорожек несколько листков клена, увернувшихся из‑под метлы дворника, постукивал едва слышно веточками кустарника, словно желая сравнить высоту их обрезки и найти изъян, пусть самый малый.
– Платон Потапович Пеньков оценил ваш покой в немалую сумму, – заговорил после долгой паузы Шарль. – Мне вполне хватит денег, чтобы откупить родовой особняк. Остальное, на его ремонт, я наскребу, переправив во Франконию оригинал платья, копию которого вы теперь носите. Это совсем новый крой, но мадемуазель Ушкова пока не догадалась запретить его к повторению.
Шарль допил глинтвейн, поставил чашку на небольшой столик, мрачно усмехнулся и указал рукой вдаль, за изгородь, на земли Ликры.
– Вы странно живете. Слишком яростно, словно каждый день для вас – последний перед казнью. Можно деньги бросать, как кипы осенних листьев. Можно рисковать фамильной честью. Можно все… И в то же время совершенно ничего нельзя. Бэкки, я порой боюсь выходить в город. Говорят, в Ликре надо прожить лет пять, чтобы начать понимать вас.
– Вы хотите остаться?
– Я желал бы понять, – улыбнулся он и осторожно протянул мне руку. – Вы могли бы мне помочь. Это вас не затруднит?
– Отчего же.
– Тогда вернемся к камину, здесь удручающе холодно, – признал Шарль свою неприязнь к зиме. – Я буду спрашивать, вы станете тоже задавать вопросы. Надеюсь, постепенно поймете, что ложь мне не нужна, я не похититель. Вас украл ваш же друг, а я… Если желаете, я ваш собеседник. Если вам будет приятнее иное общество, подберу человека. Увы, моя роль мала и обычна для иноземца в вашей стране. Я беден, и мне платят…
Вот теперь мне стало по‑настоящему неловко. Логика пока что не находила значительных изъянов в новой, достаточно полной и ясной картине произошедшего. Да кто еще мог меня вытащить с путей, как не Яша или иной помощник Потапыча? Это же их вотчина – вокзал. Ложь Шарля была куда проще, чем мне сперва показалось: он хотел выглядеть значительным, вот и весь его грех. Я без колебаний прощала дедушке Корнею подобную слабость.
– Шарль, и как же мне быть дальше?
– Ждать указаний от моего нанимателя, если вы не возражаете, – посоветовал он, вежливо распахивая дверь и пропуская меня вперед. – Пользоваться случаем и изучать этот уголок Франконии. Наше посольство – копия старинного замка Ле‑Буш, который признан шедевром архитектуры. Здесь красиво, у нас превосходная библиотека. Есть еще башня, она высокая и с нее можно наблюдать звезды, я установил там неплохой телескоп. Имеется бальный зал, старинный клавесин и вполне современное пианино. Скрипки и арфы я не упоминаю, – улыбнулся он. – Вряд ли вам приходилось на них играть.
– Нет, не приходилось.
– Бэкки, если желаете, я проведу вас по замку, – предложил Шарль. – Вам, кажется, быстро становится лучше, движение будет на пользу. Опять же вы сможете убедиться, что от вас ничего не скрывают.
– Это основное здание посольства? – запоздало удивилась я, припомнив особняк в центре столицы, совсем иной.
– Нет, летняя резиденция, – сразу откликнулся Шарль. – Мы в десяти километрах от окраины города и в полукилометре от прогулочной ветки железной дороги, открытой этим летом. В начале череды особняков и угодий, размещенных здесь и именуемых Златолесьем.
Он не врал. Не знаю, в какой момент, но я поверила ему, потому что для Потапыча вполне нормально приказывать кому угодно. И еще потому, что наконец сообразила: в словах Мари имеется нечто весьма важное. Пусть и сказанное походя, среди прочего. Во Франконии запрещена магия! Значит, им не нужна птица удачи. Скорее всего, не нужна. Если так, я могу не рваться отсюда и не считать чужой красивый замок клеткой. И даже не бояться того, что голос Шарля по‑прежнему будит в душе странные, прежде не возникавшие отзвуки.
– Бэкки, вам никто не говорил, что вы неуловимо похожи на жительницу северных провинций моей страны? – между тем поинтересовался Шарль, спускаясь по широкой лестнице, плавной дугой огибающей холл нижнего этажа. – Идемте, я покажу вам галерею картин. И вы сами убедитесь: у вас франконский тип красоты. Неклассический, он возник после слияния нашей крови с кровью народностей Нового Света. И быстро вошел в моду… Могу показать пример, запечатленный кистью великого мастера почти полвека назад. Вы видели полотно «Всадница»? Его написал ваш соотечественник, он самым диким образом украл девушку и увез сюда, в Ликру. Мадемуазель Мишель бросила обеспеченную жизнь ради нищего человека, тогда еще совершенно безвестного.
– Вы рисуете, Шарль?
Понять бы, с чего вдруг я задала этот нелепый вопрос. Наверное, оттого, что мне польстило сравнение с некой Мишель. Доля тщеславия имеется в каждом из нас, и сегодня она обнаружилась во мне. Когда красивый человек признаёт за иным право на красоту – это здорово.
– Совсем немного, – рассмеялся Шарль. Смех у него тоже был мурлыкающий, гортанный, тихий. – Зато я прелестно готовлю. Во Франконии многие блюда доверяют только поварам‑мужчинам. Вы знали об этом?
– Нет.
– Я буду готовить для вас завтра, о да. – Шарль остановился и серьезно посмотрел на меня. – Завтра после полудня. Все же я весьма сильный шоколатье. Настоящих конфет здесь, в Ликре, совершенно нет. Я знаю, вы играли с Платоном Потаповичем в бильярд на конфеты. В замке есть бильярдный зал, вечером мы можем сразиться.
– Шарль, я не отрываю вас от важных дел посольства?
Он снова рассмеялся, склонился к самому моему уху и доверительно шепнул:
– Посла тоже купили, хотя он гораздо богаче нищего Шарля. До самого вашего Нового года я ровным счетом никому не потребуюсь. Идемте, Бэкки. Мы будем смотреть «Всадницу».
Я кивнула и послушно поплелась смотреть. При этом изучала пол и твердила себе беззвучно: «Ему на десять лет больше, чем мне, я далеко не красавица. Он таких детей на завтрак сотнями кушает, котище распроклятый. Жрет и не давится! Причин терять голову нет совершенно, мурашки у меня по спине бегают оттого, что в замке холодно, а я нездорова. Зря Потапыч меня запихнул в этот замок. И вообще…»
– Шарль, а мне не передали никакой записки? Даже от мамы?
Он в очередной раз обернулся, синие глаза взирали на меня с комичным отчаянием. Маркиз глубоко вздохнул. Задумался. Потом торжественно опустился на одно колено и прижал к груди руку, как подобает при произнесении присяги по их обычаю.
– Клянусь вам честью, я не получал никаких записок для вас. – Шарль встал и подмигнул мне, в его улыбке появилась тень озорства. – Бэкки, прекратите играть в сыщиков и воров! Он не мог ничего передать, мы же прячемся, боже мой, это так очевидно! Нельзя привлекать внимание. Ехать к вашей маме, тревожить ее, везти письмо сюда… Передвижения легко выявляются. Ждите, Бэкки. Когда первая паника уляжется, все будет.
Дверь распахнулась, мы вошли в широкий светлый коридор. Окна, окна – сплошняком. А на противоположной стене – картины. Шарль указал на центральную. Я приблизилась и замерла, не смея дышать.
Она была верхом на норовистом вороном скакуне, в дамском седле, которое лично я ненавижу до крайности за ненадежность посадки. Она сидела небрежно, и капризы бешеного коня ее ничуть не пугали. Голубая амазонка старинного стиля, светлая шляпка с пером страуса. Бледная кожа, которую любят называть мраморной, несколько длинноватое лицо с необычными бровями, почти прямыми. Темные глаза, прищуренные весело и даже чуть насмешливо. Она знала, что смотрится безупречно, что художник у нее в узде, точно так же как и конь…
Я не нашла ни малейшего сходства с собою, но стояла и смотрела, завороженная. Шарль был рядом, за правым плечом, шептал в ухо пояснения о художнике и Мишель. Мурлыкал «р» протяжнее прежнего. Я его слушала, кивала – и не разбирала ровным счетом ни единого слова. Только голос. У него невероятно красивый голос. Впрочем, и сам он невероятный, таких людей не бывает – идеальных… Я насмотрелась досыта на Лешку, ухаживавшего за Томой. Оказывается, я желала о подобном втайне от себя самой.
Лишь одна мысль мешала мне раствориться целиком в его обаянии. Я до сих пор не знала, чем закончилась для отца та ночь в арестантском вагоне, а проклятая слепота души давила болью неизвестности. Как они там – папа, Лена, мой брат Санька? Как там Тома? И даже Лешка, который наверняка тоже ищет меня.

Глава 7
Возвращение домой

Если ваш избранник неспособен научиться летать, он неизбежно вынудит вас к падению, ломающему крылья.
Мишель, бывшая птица

Платон Потапович с мрачным удовлетворением разглядывал из своей «рубки» вокзал – пустой, словно бы вымерший. Вагоны опечатаны. Паровозы холодны – ни белой струйки, ни колечка дыма. Лишь на самой границе видимости темными вертикальными штрихами тут и там замерли в оцеплении офицерские чины тайной полиции. Особая операция, режим высочайшей секретности… За оградой депо скрипели зубами чины магической полиции, выставив ответный кордон.
Евсей Оттович тяжелым шагом миновал кабинет и рухнул в любимое кресло:
– Где там обещанный в прошлый раз пистолет? Доставай, теперь охотно застрелюсь. Нет более мочи.
– У правительницы Диваны был?
– У нее тоже, – буркнул начальник тайной полиции, прикрыв глаза и откинувшись на высокую спинку. – Уже сутки эдакая чернота на душе… Сам не понимаю ведь, что мы с тобой затеяли, а я не люблю неизвестность, Платоша.
Яша привычно пнул дверь и проник в кабинет, подпирая створку спиной и бережно удерживая поднос.
– Имбирной не желаю, – не открывая глаз, отказался Евсей Оттович. – В меланхолии я.
– Уникальный напиток, – гордо возвестил Яша, опуская поднос на стол. – Изволите выслушать историю?
Евсей Оттович приоткрыл один глаз, изучил задрапированный поднос – и благосклонно кивнул. Яша выпрямился и театрально указал рукой на громоздящееся под бархатом нечто:
– Когда англы взялись колонизировать Новый Свет, дело у них пошло бойко. Торговали они бесчестным образом, меняя стеклянные бусы на золото. Ввели рабство и сгоняли туземных людей на неудобные земли.
Платон Потапович оживился, прервал осмотр мертвого вокзала и стал гордо поглядывать на любимчика. Умеет ведь прийти вовремя и сказать неожиданное, к душевной пользе идущее. От тоски избавить, диковину к важному моменту припасти. История колонии англов всякому ведома, однако в Яшином изложении наверняка припрятана некая особица.
– По слухам, – Яша сбавил голос до шепота, – лет двести назад один известный высший маг того времени тайком отбыл к иным берегам. Желал лично увидеть их чудеса и туземный народ. Освоить новую магию, именуемую шаманством.
Евсей Оттович попытался незаметно дернуть за край бархатной ткани, но Яша ловко оттеснил начальника тайной полиции, а затем переместил поднос на безопасное удаление от его кресла.
– Также наверняка имеются слухи о том, что маг овдовел и искал себе новую подругу, – смело предположил Яша. – Положение дикого населения, прозябающего в нищете, он нашел удручающим. Шаманов почти всех выбили. Однако же дочка последнего уцелевшего была диво как хороша, полукровка от англов и туземцев.
– Короче, – прервал Платон Потапович, в свою очередь подбираясь к подносу.
– Имейте терпение, – возмутился Яша. – Я актерствую от всей души. Итак, ослепленный, а может статься, вдохновленный великой любовью, маг создал напиток, ныне вам представляемый. Для человека, верного своей земле, напиток безопасен: утоляет душевные боли, вот и вся его польза. Пришлому и бездушному он всю его сущность изворачивает, к полной покорности приводит. Бабы туземские были изрядно красивы. Поили они зельем магическим чиновных англов, на себе женили и управляли ими до конца их дней. Так была утрачена колония, а новая страна получила равенство прав для туземного населения, англов и иных пришлых людей, по сю пору соблюдаемое без войн.
– Врешь? – поинтересовался Потапыч.
– Зелье же мною добыто у баронессы фон Гесс, – подмигнул Яша, утрачивая серьезность. – Так что вы, Платон Потапович, его не пейте. Вдовый вы, опасно вам.
Евсей Оттович разразился хохотом, тыча пальцем в своего извечного врага‑приятеля. Смущенный Потапыч с опаской изучил накрытый бархатом поднос и задумался. Оно ведь всякому взрослому человеку понятно: Яша рассказал сказку. Байку для веселья. А только пить теперь неспокойно.
Фредерика фон Гесс прибыла на вокзал вчера вечером. Ворвалась в этот кабинет, когда никого пускать и не думали. С тех пор у Потапыча появилась новая тема для размышлений…
– Разливай, – велел начальник тайной полиции. – Будем выявлять, верны ли мы родной Ликре. Как сие зелье именуется?
– «Кровь земли», – мрачным тоном сообщил Яша.
Сдернул бархат. «Кровь» имела соответствующий цвет, багрово‑черный. Помещалась она в сферической колбе тонкого стекла с узким горлышком, современной и подозрительно похожей на медицинскую. Вытекала лениво, неспешно, поскольку была густа и не вполне прозрачна. Наполнив рюмку, успокаивалась в ней, без следа втягивая потеки со стенок.
– Магическая вещь, – восхитился Евсей Оттович. – Надеюсь, и вкус не подкачает. Яков, сам пробовал?
– Как можно, – ненатурально возмутился тот. Скосил глаз на Потапыча и добавил с долей ехидства: – Я человек молодой, неженатый. А ну как попаду под влияние?
– Ой‑ой, напугали ежа сами знаете чем, – буркнул Большой Мих и протянул руку за рюмкой. – Евсей, я пью за скорейшее освобождение вокзала от твоей оккупации.
– И за посрамление магической полиции, – добавил начальник полиции обычной, хоть и тайной.
Тягучее зелье пришлось пить не залпом, а мелкими глоточками, по мере вытекания из рюмки. Крепость оно имело значительную, сладость – едва ощутимую, вкус же добирало терпкостью, сложной смесью травяных ароматов и тонов жженого дуба, поскольку явно выдерживалось в бочках.
Платон Потапович нашел напиток восхитительным. Смолянистая жижа стекала по горлу неспешно, разжигая сплошной пожар, прошибая потом и наполняя блаженной истомой. Дурные мысли, как и обещал Яша, растворялись в «Крови земли» и прекращали свое существование. Бурные события минувших суток воспринимались спокойно, как прошедшие и принадлежащие вчерашнему дню. Стало посильно думать о них без путаницы в голове, без избытка эмоций.
С чего все началось? А кто теперь скажет…
Лично для него, Платона Потаповича, первым знаком скорой беды стал Яша, мрачно и без стука шагнувший в кабинет. Помощник, посторонившись, указал на человека, которого Платон видел в последнее время очень редко и полагал, как он и сказал в свое время Беренике, слегка невменяемым, хоть и талантливым.
Юра – отчество или фамилию Потапыч не пробовал выяснить или запомнить, не его круга человек – прошел, по обыкновению едва приметно прихрамывая, к первому попавшемуся креслу, сел без приглашения. Как всегда, бледный, что для рыжих вполне нормально. Как обычно, коротко остриженные волосы нелепо торчат проволокой, не желая даже делать попыток улечься в прическу. Левая скула у Юры странно вмята, оттого лицо его несимметрично и выглядит криво ухмыляющимся, даже вороватым. От самого подбородка начинается темный свитер с высоким воротом, извечная одежка этого человека. Как и штаны с кожаными накладками, как и потертая куртка.
– Изобрел что‑то новое? – неуверенно предположил Потапыч, отгребая в сторону бумаги.
– Я иногда работаю на Евсея Оттовича, – тихо сообщил Юра. – Его я уже оповестил, он будет здесь весьма скоро. Кратко могу повторить сообщение, переданное господину Коршу. Если человек, известный вам под именем Короля, попадет в руки первого мага, это станет большой победой магической полиции и нанесет немалый вред иным ведомствам и Ликре в целом. Дело не в нем даже, а в так называемом балансе сил, можете уточнить у господина Юнца.
– Мы и так намеревались…
– Я знаю. Этим и занимаюсь по просьбе Евсея Оттовича, – кивнул Юра. – Но обстоятельства изменились весьма неожиданно. Подробности вам изложит господин Юнц, он будет здесь очень скоро. Я же прошу допустить меня на пути, дать в сопровождение вашего помощника Якова Ильича и исключить присутствие любых лишних людей возле ограды магического депо.
– Не возражаю, – пожал плечами Потапыч. – Но желаю знать смысл происходящего.
– Магическая полиция будет посрамлена, если их фальшивый шпион, каковым намерены выставить Короля, исчезнет, а иные ведомства изловят агентов настоящих. Чем мы теперь и занимаемся.
Произнеся эту ничего не объясняющую фразу, странный человек поклонился и вышел. Потапыч же остался наливаться желчью, негодовать на свою непривычно и недопустимо низкую осведомленность и ждать обещанных гостей. Первой через пустую приемную – Яша ушел провожать Юру, а заменивший его посыльный не в счет – пронеслась Фредерика, не тратя времени, чтобы прочесть грозную табличку «Не беспокоить».
– И какого рожна меня сорвали с места на ночь глядя? – возмутилась она с порога. – Ладно я, но девочки‑то! Вытряхните из недр своего ведомства хоть одного нормального человека, уважаемый Платон Потапович, и обеспечьте детей ужином и местом для отдыха.
– Каких детей? – Большой Мих ощутил, что мир выворачивается наизнанку без его ведома. И наддал уже с басовитым ревом: – При чем тут ваши дети?
– Они ровно столь же мои, сколь и ваши. – Фредерика не обратила внимания на звон стекла в шкафах. – То есть обоим нам совершенно чужие, не охайте! Стоп! Сбавьте тон, слушать ваш рев девочкам не следует. Ну где разместим? Кстати, я Фредди, приятно познакомиться лично. Вы регулярно отсылаете ко мне в мастерскую три автомобиля, но никогда у нас не бывали. И я не наведывалась скандалить, платите‑то вы аккуратно.
– В комнате отдыха разместим, – сдался Потапыч, уже ничего не понимая. Искоса глянул на женщину: – Знаете, сударыня, я жалею, что прежде ни разу не проверял качество ремонта. С вами презанятно общаться. Располагайтесь. Где сейчас наши дети?
– Наши – в приемной, – прищурилась Фредерика, оценив шутку.
– Тимоха! – рявкнул Потапыч.
В дверях исправно возник помощник Яши и смущенно пожал плечами, покосившись на гостью, дескать, не уследил…
– Девочек отведи в комнату отдыха. Подай ужин. И нам собери перекусить, чаю там и всего прочего.
Посыльный исчез. Но дверь сразу же распахнулась снова, на сей раз впуская ректора Юнца. Тот поклонился Фредерике и кивнул хозяину кабинета:
– Кто из вас понимает, что происходит?
– Час от часу не легче, – скривился Потапыч. – Ты понимаешь, арьянская твоя душонка, как мы полагали. А теперь и не разберемся…
– Я знаю, что Береника сейчас рядом и творит на путях невесть что, – нехотя выдавил Марк Юнц. – Игра удачи так очевидна, что полицейские маги будут здесь самое позднее через час. К тому времени мы должны иметь окончательное понимание плана действий. Пока же тайная полиция выгружается на площади из экипажей и готовится оцепить вокзал.
Евсей Оттович прошел в кабинет, плотно закрыл дверь и сел в любимое кресло. Вытерев со лба пот, он схватил ближний стакан чая с подноса, пару минут назад доставленного посыльным, и нашел взглядом Фредерику.
– Сударыня фон Гесс, извольте уточнить, верно ли мне доложили имя человека, упоминаемого нами ныне под прозвищем Король?
– Это мой старший брат Карл, барон фон Гесс, проклятый Вдовой двенадцать лет назад, – негромко и достаточно спокойно сообщила Фредерика.
– Второй, помимо меня, состоявшийся истинный маг удачи, – очень тихо отметил ректор. – Что само по себе, с точки зрения магической полиции, уже преступление: она не допускает наличия двух магов данного уровня. Мы скрывали статус Карла, но увы.
– Чем грозит его возвращение? – не понял Потапыч.
– Ему – смертью, тайной полиции – снижением статуса. Магической же оно позволит набрать силу: во‑первых, доказав свою действенность, а во‑вторых, выпив остатки потенциала вторично уничтожаемого мага, – уточнил Марк Юнц. – Кроме сказанного, а оно точно осуществится, есть иные последствия, весьма вероятные. Вы ведь знаете, что магическая полиция уже трижды пыталась прибрать к рукам ваше экспериментальное депо.
Платон Потапович мрачно кивнул. Ему ли не знать! Бой за своего «Черного рыцаря» и иные разработки – как военные, так и вполне мирные – он вел яростно и беспрестанно уже четвертый год. Маги его ненавидели, даже пытались уничтожить. Он отвечал тем же, но с осени накал страстей пошел на убыль. Правительница Дивана выслушала обе стороны и своим решением оставила депо за Потапычем. Улыбнулась темной безгубой линией рта, обратила взор, два колодца сплошного мрака, на начальника магической полиции и тихо, без выражения молвила: «От него большая польза для дела. От вас же пока только расходы и обещания».
– Как будем действовать? – уточнил Потапыч.
– Я уже заявил на самый верх о проведении секретной операции, – сообщил Евсей Оттович. – Эту идею я обдумывал еще год назад, но тогда не сложилось, не было нужной интриги. Теперь она имеется. Карл фон Гесс – фигура для многих знакомая, но уже сданная в архив, куда интереснее новый человек из семьи. Или человек, семьей оберегаемый.
– Береника, – быстро уточнил Марк Юнц. – Ее заметили сразу, потому что рядом крутится мой протеже Алексей Бризов, с ней дружит сам Потапыч, а дорогим ей людям безумно везет. Ее брат принят в колледж, у мальчика наследственный высокий потенциал природного мага. Мы старались сохранить покой Рены, но вместо этого лишь привлекли внимание. Пришло время рисковать и считать внимание нашим козырем. Других‑то нет.
Евсей Оттович согласно кивнул и стал излагать план. Он не сомневался, что до утра ни один человек из магической полиции не попадет на территорию вокзала. Есть методы обнаружения магии, его люди вооружены, обладают опытом, соответствующим набором инструментов, в округе размещены наблюдатели. Сверх того, допущена утечка информации, и важные для тайной полиции посольства получили доступ к сведениям.
– Информация сказочная, – отметил Евсей Оттович. – Наши агенты намекнули господам послам и их шпионам, что барон фон Гесс умудрился обнаружить феномен, именуемый дивой или же птицей удачи. Сам я не вполне верю в существование подобных талантов, но ими обладает сударыня Береника, согласно упомянутым сведениям. Она реализует себя непосредственно сейчас, вследствие чего окажется замечена и объявлена в розыск полицейскими магами.
– Бред, – буркнул Потапыч. – Мерзкий бред. Рену‑то вы зачем в дело втянули?
– Еще кто кого втянул, – бледно улыбнулся Марк Юнц. – Официально, для отчета Вдове, будет обозначено, что игру удачи на путях совершаю я, тем самым повышая достоверность нашей затеи.
– Сегодня до полуночи мы намерены выйти на общение с посольствами Арьи, Франконии и Ганзейского протектората, – продолжил Евсей Оттович. – В каждом случае нашим посредником будет предложена девица, объявленная дивой, птицей и так далее. Причинять вред ребенку в посольствах не станут: понимают, что птицу разыскивают. Зато возьмутся проверять происхождение, а пока что передадут на попечение своего главного мага. В итоге операции мы надеемся узнать немало нового о шпионской сети данных стран и, что намного важнее, идентифицировать личность, статус и стихию главного мага в каждом случае. По всем трем посольствам мы не имеем ровно никаких данных. До сих пор делаем вид, что верим, будто у них в нашей столице нет своих магов, как того и требует дипломатический кодекс. Я пойду инструктировать девочек. Вы, сударыня фон Гесс, будьте так любезны, спуститесь вниз. Там вас уже, полагаю, ждут и объяснят, что следует предпринять именно вам, а также новым обитателям вашего особняка. Это касается судьбы вашего брата.
Фредерика молча встала и направилась к двери. Удивляя собравшихся, Потапыч вскочил и заспешил следом.
– Без моего решения из моего кабинета грубо выставляют женщину! – звучно пророкотал он. – Фредди, я вас провожу, мы же не обсудили инспекцию качества ремонта. Вы восстанавливаете мои автомобили, а я понятия не имею, в каких условиях.
Евсей Оттович рассмеялся, наблюдая суетливое внимание к посетительнице, необычное для большого и массивного Потапыча. Тот умудрился первым добежать до двери, распахнуть ее перед Фредерикой и поклониться. Шагнул в приемную и загудел снова, упорно выбирая время для инспекции. Не завтра – увы, дел будет слишком много. Но, может статься, послезавтра? Голоса стали невнятными и удалились.
– Одного я пока не понимаю в нашем плане, – обернулся к ректору Юнцу начальник тайной полиции. – Как мы будем выручать Карла фон Гесса?
– Ровно никак, – безмятежно улыбнулся тот. – Вспомнив себя, он сам о себе и позаботится. Его памятью сейчас уже занимаются, и вполне успешно.
Платон Потапович вернулся, прошел через кабинет, имея вид крайне довольный и бодрый, и оглядел собравшихся:
– Теперь я знаю поболее вашего, вот радость‑то! И ничего не скажу, это наш с Фредди секрет. Евсей, ты тоже к ней автомобили гоняешь в ремонт?
– Да.
– Ох, враг ты мне, – подозрительно сощурился Потапыч. – Столько лет вдовство мое горькое знал, а должного адреса не присоветовал. Такая женщина! Паровой котел, а не женщина. То ли сожжет, то ли вовсе взорвется… Ни грамма этого их гнусного кисейного кружева.
– Мое упущение, – пробормотал Марк Юнц. – Ей нужна была любая помощь тогда, после казни Карла, когда она оказалась без средств и с больным ребенком на руках… Простите, вынужден откланяться. Мне следует оставить след своей магии на путях и по мере сил затереть иные отпечатки.
Он вышел, и тотчас в кабинет проник Яша, принес очередной поднос. Правда, с обычными имбирной и перцовой. Тогда еще никто не ожидал, насколько громко развернется дело. Но уже к рассвету стало жарко. В кабинете, угрожая свести в могилу и проклясть всех и каждого, визжал сам первый маг страны – начальник магической полиции. К полудню он попробовал прорваться к Вдове и поспешил высказать претензии там. Столкнулся с Евсеем Оттовичем – и окончательно потемнел от злости. Операция, сулившая поимку немалого числа шпионов, правительнице пришлась по вкусу, а наличие шанса обнаружить и опознать иноземных магов ее и вовсе вдохновило.
Платон Потапович этого не знал. Он рычал и отбивался, как самый настоящий медведь, от целой своры насевших шавок. На путях обезлюдевшего вокзала стояли тысячи вагонов с товаром, в том числе скоропортящимся. В городе скопились пассажиры поездов, привыкшие к идеально точному расписанию и негодующие по поводу ужасного по протяженности сбоя. Хозяева и работники кафе и лавок, действующих внутри крытого вокзала, добавляли бестолковому собранию массовости и шума. Только столичные газеты в большинстве своем сохраняли безразличие к горячей теме. По слухам, обладатели бойких вечных перьев прибыли и пообщались с человеком из приемной Потапыча. По распоряжению Якова Ильича их напоили чаем и иными горячительными напитками. Ненавязчиво уточнили, удобно ли ездить на поездах. Был ведь случай, осерчал Большой Мих на одного писаку да и отлучил от железнодорожного сообщения. За клевету. Пишущий люд оказался понятливым, молодые и наглые бессовестно распихали по карманам бутерброды и бутылки, более солидные напомнили свои имена и указали, что скоро детей надо отсылать на отдых. Те и другие сошлись в одном: если государственное дело требует задержки сообщения на сутки, в этом нет беды. Ведь потом расписание будет восстановлено весьма быстро и грамотно.
Собственно, оно уже составлялось. Платон Потапович твердо знал: к закату вокзал начнет работать. Люди в форме тайной полиции покинут свои посты, им на смену придут обычные полицейские, призванные помочь избежать давки и волнений в первые часы.
А пока приходится смотреть за окно на непривычно пустые перроны. Потапыч подвинул рюмку и жестом предложил Яше повторно ее наполнить «Кровью».
– Яша, ты правда добыл эдакую прелесть у Фредди?
– Как вам сказать… – замялся помощник. – Прислали из ее особняка по моей просьбе, так точнее. Еще передали вам на словах, что к ночи ждут с инспекцией, будет у них семейный ужин. Господин Юнц ожидается.
– Евсей, у меня нет выбора, – усмехнулся Потапыч. – Яша, расписание на тебе. Не совладаешь – шею намну и сошлю на болота.
– Яшенька, оттуда сразу ко мне, – ласково посоветовал начальник тайной полиции. – Как я понимаю, мы наблюдаем начало нового времени, когда активная загробная жизнь уже не выглядит странностью. Особенно в семье фон Гессов, где весело безумствует Фредди‑старший.
Потапыч раскатисто расхохотался, сунул руки в рукава пальто, заботливо поданного Яшей, и пошел из кабинета, не заботясь более о жизни любимого вокзала. А чего бы он стоил, если бы не мог оставить дело на толковых помощников? Лично разгребают завалы исключительно бездари, лишенные умения подыскивать людей, гораздо более ценного и важного навыка, чем любая магия. Так рассуждал на ходу Потапыч.
Прямым подтверждением его правоты в отношении неспособности магии заменить обычный ум были события, развернувшиеся в последние сутки на огороженной решеткой территории магического депо.

Проклятие, выглядевшее для обычного взгляда как шрам, расставалось со своей жертвой неохотно. Король ощущал невыносимую, сжигающую сознание боль. Каждую частицу его тела рвали надвое. Он сросся с корнями чудовищного черного сорняка и теперь, обретая свободу, чувствовал себя смертельно усталым, разбитым тяжким недугом и даже, пожалуй, старым. Еще он осознавал, что затраты сил для Береники непомерны, ей приходится ничуть не проще. Когда шрам полностью отделился от тела и был отторгнут сознанием, когда он свернулся в черную, еще живую улитку и стал падать вниз, на насыпь, Король испытал отчаяние, а не облегчение: его Рена тоже падала. Это было там, по другую сторону ограды, куда трудно успеть пробраться и оказать хоть малейшую помощь.
– О мудрейший из дураков нашей семьи, – ехидно отозвался на стон отчаяния смутно знакомый голос из‑за дощатой стены, – ты сам выберешься или нужна помощь?
Память, свернувшаяся в уголке сознания, неприметном для самого Короля, сладко и крепко проспавшая там двенадцать лет, расправилась, как взведенная тугая пружина. Мгновенно, с новой болью… и ликованием.
– Выберусь, – тихо шепнул бывший Король. – Ты о ней позаботишься?
– Само собой. Уже год этим занимаюсь, – отозвался тот же голос. – Карл, изволь исчезнуть без глупостей с побегами и погонями. Хватит нам обоим прошлого раза.
– Но выброс магии удачи на путях?..
– У нас операция тайной полиции по выявлению иностранных шпионов, – назидательно пояснил незримый собеседник.
– Понял. Удачи, Рони.
– Желаешь или даруешь? – хмыкнули за стеной.
– Желаю. – Карл уткнулся лбом в шершавую, плохо проструганную доску. – Даровать я когда‑то умел, но такое вмиг не восстановишь. Иди, пора тебе. Ленка моя где, не знаешь?
– Дома, вместе с Фредди.
Карл ощутил теплую, спокойную радость. Лучше и не бывает. Его рыжая жена, самое ценное сокровище двух жизней, Карла и Короля, жива, в безопасности, дома. В небольшом особняке самого тихого и зеленого пригорода столицы. Карл прикрыл глаза, твердо зная: время есть и пока надо дать себе отдых. Проснувшаяся память нуждается в некоторых поблажках, иначе отомстит. Как минимум обеспечит головную боль, не снимаемую никакими заклинаниями. Или, хуже того, сформирует своеобразное раздвоение личности. И будет он разговаривать сам с собой – Карл с Королем…
Под плотно сжатыми веками, в полумраке, облаками плыли картины, высвеченные прожектором памяти. Старый парк, знакомый с детства. Ухоженный, с узкими извилистыми дорожками, некоторые он сам прокладывал, еще мальчишкой. Пытался помогать себе магией, на что мама ворчала и обзывала ленивым негодником.
Главный зал особняка, бледно‑розовый с серо‑серебряными фресками. Мама ценила ранний франконский стиль, лишенный кричащей роскоши, но весьма элегантный. Потом случилась та ужасная история с Мишель, мама уехала, и он остался в доме старшим. Он вел дела и учился, рассчитывал со временем защититься и получить звание магистра магии. А вместе с этим – должность декана нового отделения колледжа, инженерно‑технического. Юнц ведь уже понимал, что станет ректором, готовил себе людей… Но судьба распорядилась иначе.
– Зато я нашел Ленку, – хохотнул едва слышно Карл. – Между прочим, во всей столице нет ни одной девицы, даже условно годящейся на роль жены барона Карла фон Гесса. Мне ли не знать! Я проводил тщательный отбор претенденток.
Он рассмеялся снова, открыл глаза и стал искать выход из нынешнего своего положения. Выход тихий, мирный и легальный. Один из подсаженных в вагон вчера утром уголовничков завозился, застонал – и снова смолк. Карл презрительно дрогнул бровью: и кто их сюда догадался впихнуть, бедолаг? Жалкие любители, пусть и вооруженные ножами и заточками. Даже неловко. Все же сам он – профессионал. В семье всегда уделяли внимание воспитанию детей, а поскольку тихих мальчиков не ждали, сразу же, едва не с пеленок, учили бою: чтобы буйный наследник смог дожить до преклонных лет при своем несносном наследственном характере. Чтобы лишний раз на рожон не лез, уважая себя, чтил кодекс воина, не опускался до банальных драк с заведомо известным результатом…
– Не знали, что в вагоне именно я, – предположил Карл, глядя на успокоенных до бессознательности врагов. – По крайней мере, не были уверены. Еще вероятнее, что те, кто сопровождает вагон, слишком мелкие фигуры и занялись обычным в наших краях самоуправством. Что ж… спасибо им.
Карл еще раз пристально осмотрел каждого избитого противника. Двоих нашел едва живыми. Припомнил, что рослый и тяжелый пытался ударить в спину, а более легкий и щуплый имел при себе опасную шипастую дубинку, за что и поплатился.
– Темноволосый, чуть выше среднего роста, – прикинул Карл вслух, изучая выбранного уголовника. – Зубы гляну, железа быть не должно, а то не поверят. Если до рассвета за нас не возьмутся настоящие маги, успею. А ведь им будет некогда, я убежден. Значит, вот он, мерзкий тип, именовавший себя Королем и поплатившийся за самонадеянность. Находится при смерти, счет идет на минуты. И мне его, увы, не жаль…
Сняв кольцо оков с руки (магия первого года обучения, ничего сложного), Карл быстро разделся, стащил одежду с полутрупа, выбранного на роль Короля. Передвинул того на свое место, заново приковал. Оделся сам, просунул руку в щель между досками, шевельнул пальцами, подзывая едва живое проклятие, которое неминуемо погибло бы к утру без питательной почвы – человека. И разместил шрам‑сорняк на чужой ладони.
Свернутая сухая улитка ожога расправилась, нащупала ложбинку линии жизни и легла в нее. Стала стремительно впитываться, пуская отростки вглубь. Отданный в ее власть человечишка умирал, – значит, исполнение предназначения было теперь близким, как никогда прежде. Сковать память, лишить удачи, довести до отчаянного и безнадежного положения, лишить последнего достояния – самой жизни – и оставить черным, измененным, словно бы сожженным. В назидание иным, рискнувшим усомниться в силе магии темной удачи…
Карл приладил себе чужое кольцо оков, устроился на месте врага, подосланного покалечить Короля, и спокойно заснул.
Переполох на вокзале смешал все планы, в том числе и для магической полиции. До рассвета лучшие ее силы старались проникнуть на закрытую людьми Евсея Оттовича территорию. Их неизменно обнаруживали, в том числе и благодаря дополнительной сигнализации, выставленной ректором Юнцем. Пленников в вагоне проверили – оказалось, что все на месте, но проклятый умирает. Составили доклад и уже собрались отсылать наверх, но тут вспомнили, что заключенного, именуемого Королем, велено было довезти «отдельно и в сознании». Снова загремели засовы. Перепуганный собственными мыслями о предстоящем отчете и неизбежной каре, бывший нелегал‑дорожник, дослужившийся до ничтожного звания младшего мага‑экспедитора, пинками разбудил уголовников. Каждому выдал его документы, с самым зверским выражением на лице велел помалкивать и проваливать, не забывать своих грехов и работать если не за совесть, то за страх. Осведомители ведь нужны каждому ведомству и в любой среде, особенно в самой темной.
Рассвет еще и не думал о побудке, а Карл фон Гесс, дрожа от холода в дырявой куртке с чужого плеча, уже плелся по темной улице. Все дальше от вокзала, к окраине города. В свете первого же фонаря он изучил новые документы и остался ими доволен. Бывший Король именовался в них Николаем Горловым, жителем столичного пригорода, жестянщиком.
– Удача странно выражает благосклонность. Хотя… Ленка будет рада, – хохотнул Карл. – Не зря она звала меня Колей.
Спасаясь от холода, он перешел на спотыкающийся бег. И рад бы быстрее, да сил пока не накопил. Подстегивали и не давали окончательно ослабнуть лишь мысли о борще. Не могла его замечательная жена, пребывая в доме хоть один день, не обеспечить питанием всех, с запасом. В сознании рисовалась картина знакомой с детства кухни особняка, светлой, с большими окнами. У стены – длинный разделочный стол, магические горелки, чуть дальше – ряды полок с припасами. Сбоку покрытая изразцами печь. Пол дубовый, из широких сплошных досок изрядной толщины под многослойным сложным лаком и дюжиной заклинаний, оберегающих древесину от царапин и избытка влажности. На плите находится самая крупная кастрюля. Лена улыбается, расторопная, розовая от тепла и работы, с выбившейся упрямой прядью, похожей на бронзовую витую пружинку. Жена ловко рубит зелень, привычно, не оборачиваясь, обзывает своего Короля чертенякой и примеряется к куску рельса, готовясь звать всех к ужину. Талия у нее перехвачена белыми лентами передника, бедра широкие и крепкие. Жаль, кухня велика, в вагонах было лучше. В вагонах он с достойным пацана энтузиазмом помогал в готовке, то и дело обнимая – и немедленно получая по шее. Веселая жизнь… вспомнить приятно. А еще так и лезет в нос, раззадоривая аппетит, замечательный запах южного жирного борща, да с ржаным хлебом Ленкиной выпечки, да с чесночком, да с выменянной у жителей Белолесского уезда кедровой настоечкой… Немыслимое соединение двух приятных картин из разных жизней! Притягательное вдвойне.
Карл облизнулся и прибавил шаг. Желудок поворчал одобрительно, пригрозил болью, торопя еще сильнее. Вот уже город остался позади и знакомые особняки замелькали так, словно он – призовой рысак, а не голодный арестант, отпущенный по ошибке. Слева арка въезда к графам Уваровым, справа знакомая ограда советника юстиции Милошева, а далее узорная ковка с вензелями князя Борского. И наконец…
Свой дом Карл не узнал. Он понимал, что беды не могли обойти стороной сестру, однако надеялся, что удар окажется не столь сокрушительным. От прежнего уюта и если не зажиточности, то аккуратности не осталось и следа. Бывший Король прищурился, прошипел без внятного звучания несколько энергичных фраз далеко не магического свойства – из путейского лексикона. Тихонько рассмеялся, применяя к ситуации обычную для фон Гессов мысль: «А может, в конце концов, и это к лучшему?» Ведь в нищем и полуразрушенном доме Лене гораздо проще начать новую жизнь. Для нее есть место и дело, от ее работы видна явная всем польза.
Следующая фраза прозвучала не громче, но уже включала магию. Карл убедился, что дом не под наблюдением и что его Лена разместилась в правой пристройке, в комнате с удобным окном. Забраться на узкую приступочку фундамента и поддеть старый оконный запор оказалось несложно. Рама скрипнула, сетуя на привычную по давним временам баронскую лихость. Сколько раз он под утро возвращался и крался на цыпочках в свой кабинет… Подтянувшись, Карл перебрался через подоконник, спрыгнул на пол и закрыл окно. Побрел искать жену, натыкаясь на мебель, расставленную невесть как и совсем иначе, чем прежде.
– И что за отродье тут ошивается? – холодно и неприветливо уточнил знакомый голос. – А ну гэть!
– Ленка, я в первый раз поступаю как следует, лезу среди ночи в свое окно, а не в чужое, – возмутился Карл и сказал уже в голос: – Ленка… Где ты тут, вот ведь прорва мебели понатыкана! Я соскучился, Леночка…
– Паразит, – охнула жена, сразу опознавшая голос и не усомнившаяся, что ее Король может возникнуть среди ночи вопреки всему. – Погоди, топор приберу.
– Топор‑то зачем? – настороженно поинтересовался Карл, на всякий случай пригибаясь и утыкаясь наконец‑то коленом в край кровати.
– А на всякий случай, – хмыкнула практичная дочь Корнея. – Вдруг кто не тот сунется. Где же свечка? Сейчас запалю, оденусь и поведу тебя в сторону кухни. По голосу слыхать, туда тебе прямая дорога.
– Борщ есть? – понадеялся Карл, разжигая на фитильке свечи магический огонек.
– Настоящего пока нет, – виновато вздохнула Лена. – Но я исправлюсь, Коля… тьфу ты, теперь ты ж у меня барон Карл!
Лена наконец‑то натянула платье и нырнула в мягкие меховые тапочки. Быстро поцеловала мужа в шею и снова поползла по кровати – по приобретенной в поезде привычке стучать в стенку и звать соседей. Рассмеялась, опомнившись. Спрыгнула на пол и попала под руку Карла. Вдвоем они постучались к Фредди и Сане, некоторое время с надеждой ломились и в дверь комнаты Рони, но того снова не оказалось дома. Потом Карл молча, обстоятельно, до полного насыщения, хлебал суп. Сперва жрал – так сказала даже честная Фредди, умиляясь виду брата, вернувшегося с того света тощим, голодным, потрепанным, исцарапанным, украшенным богатым набором синяков – и счастливым…
– Я теперь второе привидение Гессов, – невнятно бормотал Карл, обгладывая бараньи ребрышки, поданные после супа. – С утра вас наверняка вызовут опознавать мой труп. Тем временем я немножко высветлю волосы, ускоренно отращу бородку и стану бродить по округе. Выяснять, кому нужен жестянщик. Документы у меня пока что именно таковы, жестянщик я.
– Мне нужен, – обрадовалась Фредерика. – У меня в мастерской не хватает людей. Требуется жестянщик‑управляющий. Потому что, раз ты изволил вернуться, я намерена возобновить прежнюю веселую жизнь. У меня имеется вполне ничего себе поклонник, свеженький. Значит, некогда ругаться с заказчиками из‑за денег. И знаешь, Карл, я так устала, что имею право на капризы. Мне нужна новая шляпка, вечером будет прием.
– Кто приглашен?
– Твой Юнц и мой Потапыч.
– Большой Мих? – приятно удивился Карл. – Фредди, ты не мелочишься. И давно у вас роман?
– Часов шесть, – зевнула невыспавшаяся Ленка. – Ты сыт, чертеняка?
– В некотором роде, – задумчиво прищурился Карл. – Лена, ты мое сокровище. Фрукты ешь? Не болеешь? Как малыш?
Он сгреб жену на руки и потащил к дверям. Ненадолго задержался:
– Фредди, где нелегкая носит моего племянника? Я слышал его голос вечером, он уволок Беренику и обещал ее спасти. Еще не управился, надо думать…
– Появится, – несколько сухо отметила Фредерика. – Рони стал неуловим, но его поведение и образ жизни мы обсудим позже. Идите, не вызывайте у меня зависть своим глупым и счастливым видом. Можете даже проспать, завтрак для парней я как‑нибудь разогрею – есть из чего, спасибо Лене.

Утро для некогда тихого ряда дорогих особняков началось как обычно – со стонов и проклятий в адрес «этой нищей, вконец опустившейся баронессы и ее наемного отребья». Мыслимое ли дело? Половина девятого, в приличном доме даже слугам вставать рановато! Но из распахнутых ворот бального зала, то есть главного помещения нынешней мастерской, доносится звонкий, настойчивый, преодолевающий любую дремоту звук. Макар выбрал очередное мятое крыло и самозабвенно правит его. А что? Если вы своим видом демонстрируете презрение к соседям и их делу, – получите звонкий утренний отклик… все честно.
Первым не выдержал управляющий князей Борских. Оделся, взял двух доберманов на короткий поводок и пошел к соседям, с трудом сохраняя на лице ледяное презрение, то и дело скорбно искривляемое зевотой. Без собак он побаивался мастерового люда баронессы. Итог похода сказался задолго до начала переговоров: псы обнаружили источник шума и взялись его облаивать – заливисто, с азартным привизгом. Проснулись еще два дома. Карл покрепче обнял свою Ленку и задумчиво глянул в хмуро‑розовое небо за окном. Ему все больше нравилось дома.
– Коль, – мягко посоветовала жена, зевая и плотнее натягивая одеяло, – здесь нельзя сразу лупить людей. С ними следует разговаривать.
– Это тоже не скучно, – хохотнул бывший Король. – Леночка, рыжик, а что у нас на завтрак?
– Здоров ты жрать, чертеняка, – восхитилась Лена. – Чего закажешь?
– Варенички, – жалобно попросил барон. – Можно?
– Вчера налепила, – обнадежила Лена мужа. – С картошкой и грибочками, которые в свежатнике удачно уцелели. Их Макар тут же, в парке вашем запущенном, собрал. А вот приготовить никто не взялся. Полчаса тебе на ругань, потом будет готов завтрак.
Карл оделся с привычной со времен поезда быстротой, пробежал по коридору и ссыпался с высокого крыльца, ободряюще похлопав мраморного льва по загривку. Ускоренно выращенная борода мерзко колола шею, высветленные до ржавой рыжины волосы чесались, добавляя злости в утреннее голодное настроение.
– Буду жаловаться в полицию, – вздохнул управляющий Борских.
За дюжину лет отсутствия Карла он отрастил еще пару увесистых складок, окончательно скрывших истинное положение подбородка. Толстые красные руки дрожали: собак бы спустить, но ведь потом придется отвечать… Опять же проклятущий маг помер, но и теперь у баронессы охрана неплохая.
Карл щелкнул ближнего добермана по носу и подмигнул управляющему, приветственно икнувшему в ответ:
– Собак натравливаем? Шумим и соседей будим? Клевету распространяем?
– Свят‑свят… – Складки жира пришли в движение. – Еще один уголовник на нашу погибель добавился.
– Я здесь вроде управляющего, – улыбнулся Карл, вполне довольный тем, что его не узнали. – Так о чем шумите?
– Это вы шумите, – едва не всхлипнул соседский управляющий, перекрикивая собачий лай. – Я на вас управу найду.
– Тогда и возвращайтесь, – предложил Карл и отвернулся. Кивнул Макару: – Показывай хозяйство. Фредди решила отдохнуть, так что пока я за нее.
– Загадочный ты человек, – рассмеялся Макар, бережно укладывая инструмент в кожаный футляр. – В окошко влез – и без топора в затылке ходишь. Между тем Елена Корнеевна женщина строгих взглядов. Опять же вчера Фредди была в большой печали, а с утра она радуется и лицом светла. Я бы невесть что подумал… но зачем мне это?
Довольный своей смекалкой, Макар подмигнул Карлу и повел его в ворота, некогда являвшиеся окном. Стал рассказывать о рабочих местах, клиентах постоянных и разовых, расценках и загрузке, типичных ремонтах, хранении запасных частей – в том числе иноземных, заказываемых регулярно, а порой производимых прямо тут или добываемых не самыми честными путями.
Мастерская Фредди оказалась достаточно больших размеров и была оснащена вполне современно. Карл предположил, что на оборудование сестра с самого начала и до сих пор изводит едва ни все доходы. Порядок на рабочих местах царил образцовый. По стенам висели доски с креплением и узором, обводящим контур каждого инструмента. Верстаки выглядели чистыми, ветошь и та после использования аккуратно складывалась в особый ящик.
Селиван, представленный барону «главным по большому ремонту», сидел в отгороженной комнатке и, теребя усы, выслушивал очередного посетителя, прибывшего в мастерскую впервые. Карл заглянул, вежливо кивнул обоим, поздоровался. Отметил, что для гостей Фредди приспособила лучшую мебель. Сюда же, в приемную, выставила старинный магический камин, щедро обогревающий комнату и безопасный в насыщенной горючими парами мастерской.
– Трясется, воняет – и не тянет, – трагически вздыхал молоденький шофер. – Барин уже к седьмому мастеру меня гонит. И толку? Все вы горазды денежку брать, а дела не видно.
– Ладно уж, заведи, – велел Селиван, вставая и направляясь к выходу. – Гляну, раз по рекомендации от магиков. Ректор у них толковый, а то бы и обиделся я. Нужна мне твоя денежка! У меня на месяц вон расписано все. Барину скажи прямо: машина у него паршивая. Это ж переделанный из старья образец, таких я в столице всего два знаю.
Он поманил Карла с собой. Уточнил на ходу, правда ли, что тот в деле хоть немного разбирается и поставлен Фредди в помощь. Потому что автомобили ремонтировать и клиентов ублажать – это полбеды. А вот отопление… Скоро холода всерьез ударят, но помещение и теперь едва обогрето. Трубы старые, основной котел непригоден, а малый, в жилой части дома, хоть и хорош, но не справляется.
Шофер переводил взгляд с одного человека на другого, не понимая, отчего оба медлят. Наконец сердито махнул рукой, завел машину. Селиван замолк на полуслове, усердно затеребил ус. Нагнулся к жалобно вздрагивающему, лязгающему на креплениях капоту.
– Клапан во втором, впускной, – буркнул он, морщась и неприязненно вслушиваясь в кашель больного мотора. – Пальцы совсем никудышные, но это уже первый и третий. В целом жить будет, нужные детали у нас имеются. Могу продать без установки, всего получится пять рублей сорок копеек, если я верно посчитал, это мы проверим. Недорогие они, потому как делаются тут, но качества хорошего. Сам разобрать‑собрать сможешь?
– Где? – в отчаянии отмахнулся шофер. – Она ж, родимая, прямо на улице стоит. Барин у меня по врачебной части, ему нельзя без машины. Подарили вот благодарные люди – а оно хуже козней получилось, добро‑то ихнее. И накладно, и бесполезно.
– По врачебной, – задумался Селиван. – Фредди не простит, если не восстановим. Не из второй городской твой барин?
– Нет. Пригородные мы, каланчевские.
Селиван нахмурился сильнее. С надеждой глянул на Карла:
– Не разбираешься в моторах? Я бы подсказал и помог, ты мне его хоть раскидай для начала. Вон не могу начатое бросить, – кивнул он в сторону своего нынешнего «пациента». – Магиков монстр, ректор его вечером заберет, а работы еще на полдня.
Мастер любовно погладил отчищенный до сияния блок цилиндров. Карл мысленно попрощался с завтраком и кивнул. Про автомобили он кое‑что знал, Михаил Семенович, любимый начпоезда, интересовался всяческой современной техникой, в том числе и самобеглыми повозками. Сам Юнц прислал ему редкую книжку – обзор конструкций, рассмотрев этот интерес и желая хоть так отблагодарить, наскоро. Прочитанное помнилось весьма отчетливо. Карл прошел вдоль стены, снимая подходящие инструменты под заинтересованным взглядом Селивана. Вернулся, и вдвоем с оживившимся мальчишкой‑шофером они расстегнули потертые ремни из грубой кожи, удерживающие капот в закрытом состоянии, занялись делом.
Завтрак все же состоялся, Ленка пришла сама, накормила варениками и мужа, и всех остальных работников, и чужого шофера. Убрала посуду и ушла. Селиван иногда подходил и довольно хмыкал: сытно теперь в мастерской и человек толковый прибавился, все делается путем. Ближе к полудню появилась Фредди, села рядом и стала просто смотреть на брата, иногда тихо вздыхая.
– Ленка уехала с магами‑дознавателями опознавать тело, – сообщила баронесса. – Смешные они. Сперва меня возили, теперь ее и Рони. Всех доставляют отдельно, чтобы мы не сговорились, наверное.
– Верно я понимаю, что с Рони не все ладно?
Фредерика нахмурилась, дернула плечом. Осмотрела помещение поверх голов, поежилась, будто от холода. Она прекрасно знала по прежней жизни: с Карлом можно разговаривать о чем угодно в присутствии посторонних. Лишнего не разберут. В конце концов, с юности он, как маг‑стихийщик, специализировался на акустике.
– Я никого не виню. Вы оба дикие, уж если упретесь… Но болел он долго. Потом точнее расскажу, сейчас не время. Да и другое важнее: когда стал поправляться, выплыла в его характере новая черта. Злость. Тихая такая, нехорошая. Иногда мне страшно становится. Кажется, он готов и меня с пути смахнуть, чтобы до нее добраться и раздавить ее. Вдову…
– Преувеличиваешь.
– Хотелось бы. – Фредерика опустила голову и стала перебирать складки платья. – Инженерный колледж сам выбрал и сам закончил, экстерном. Машины собирает в свое удовольствие, в левом крыле особняка его личная мастерская, глянь ради любопытства. Умница он у меня. Горжусь – и боюсь за него все сильнее. Общается с людьми из тайной полиции, ночами пропадает невесть где. Он же привел весьма доходную клиентуру, первых иноземцев, посольских. Приезжают, машины оставляют, а еще передают письма для Рони или забирают какие‑то сообщения. В последние лет пять у него стали водиться серьезные деньги. Иногда у нас все хорошо… а потом снова начинается. Ходит ледяной, слова из него не вытянешь. Сегодня о Беренике спросила – накричал на меня. А я, оказывается, плакать не разучилась.
– И что?
– Ничего, – едва приметно улыбнулась Фредерика. – Побледнел, стал извиняться так виновато, что глянуть на него больно было… Ленка нас изругала и отправила мыть стекла.
Фредерика наконец рассмеялась по‑настоящему, громко и весело, ткнула брата локтем в спину:
– Представляешь? Я, оказывается, не умею ничего мыть. Я ведь тряпкой протру – и все. А ее, тряпку, как выяснилось, надо прополоскать и опять тереть, много раз. Воду менять. То‑то у нас в доме окна в сплошных разводах, даже стыдно. А уж полы… Твоя Лена – чудо. Она обещала, что к весне я не узнаю дом, и я ей верю.
Селиван подошел, протирая ветошью руки. Одобрительно изучил работу нового в мастерской человека, глянул на Фредерику. В очередной раз потревожил изрядно промасленный ус:
– Успею я доделать монстра магиков. И тут помощи уже довольно, сам дальше гляну, что да как. Врачебная машина, такие я не допускаю к небрежному и частичному ремонту. В общем, идите разговаривайте в тепле, а то Фредди совсем синяя, ей не идет этот цвет.
– Врачебная? – уточнила Фредди.
– Каланчевский доктор.
– Торопов? – заинтересовалась Фредерика.
– Именно, – слегка удивился шофер. – Барин мой, Василий Тимофеевич Торопов.
– Денег не брать, – коротко приказала Фредди. – И ты прав, Селиван. Ты уж сам. Пожалуйста.
Мастер степенно согласился. Карл попрощался с шофером, кивнул Макару, изучающему из достаточно глубокой ямы днище очередного автомобиля, и пошел следом за сестрой в жилую часть дома. В голове все крутились непонятные слова: «Никого не виню». А собственно, кого и в чем?
Они устроились на кухне, заварили себе чай и взялись по очереди крутить большую плетеную корзинку, наполненную некрупными плюшечками с маком, выбирая очередную – самую аппетитную из уцелевших.
– Рассказывай толком, что с Рони. Я полагал, что он не пострадал. Вот как было дело, по‑моему. Стало известно, что в отношении меня магическая полиция выпустила некий приказ, и мы вдвоем с Юнцем пришли к единому видению критической и беспросветной черноты удачи для Карла фон Гесса. Я решил пробраться во дворец, чтобы попытаться найти правду у самой Диваны и еще, по настоятельному требованию Фредди‑старшего, обнаружить изъятые у нас невесть когда записи последнего высшего мага в роду фон Гессов, моего тезки Карла. Рони я просил взять экипаж и довезти меня до дворца. Затем прогнал его домой, даровав столько удачи, сколько вообще было посильно отдать.
– Ничего не понимаю, – удивилась Фредерика. – Как ты сам думал выбираться оттуда?
– Никак, – развел руками Карл. – План был намного проще. Я намеревался найти записи, вызвать наше фамильное привидение и отдать дневники старшему Фредди. Он ведь хоть и был сильным магом, но ныне лишь дух. Может изрядно насолить, даже довести до сумасшествия своими выходками, но системно искать сокрытое, прятать и хранить – увы. Как и проникать без приглашения родича туда, где не появлялся при жизни.
– А как же…
– Я отдал записи и стал пробираться к внутренней приемной Вдовы.
Фредерика некоторое время молча жевала плюшку, пытаясь совместить свои догадки с новой информацией. Наконец кивнула, сделала два больших глотка чая:
– Что пошло не так?
– Не знаю в точности. Охрана всполошилась, меня стали ловить. Твердо знаю, что кому‑то изрядно попортил здоровье, что до приемной не добрался. Меня скрутили и доставили к Диване, кажется. Плохо помню, проклятие дает о себе знать – я получил его практически немедленно… Полагаю, наша Дивана просчитала, насколько мой потенциал мага, перелитый в ее помощников из магической полиции, усилит их возможности, и не отдала меня им.
Карл мечтательно улыбнулся, прикрыл глаза. Из всех обстоятельств встречи с правительницей он отчетливо помнил лишь безмерное разочарование первого мага Ликры, которое тот даже не пытался скрыть. «А как же я?» – весьма по‑детски спросил он у Вдовы. Тонкая до прозрачности женщина обернулась, изобразила на лице любезную улыбку: «Тебе сколько силы ни дай, ума и преданности не прибавится. Так что иди, старайся расти обычным путем упорства и саморазвития. А этот пусть‑ка побарахтается, как котенок в мешке. Посмотрим, что из того получится».
– Если разобраться толком, я даже не уверен, что Вдова меня желала именно убить, – пробормотал барон. – И точно знаю: она не давала никаких приказов по поводу Рони.
Фредерика сыто вздохнула, откинулась на спинку стула и пальцем толкнула корзинку. Съесть еще хоть кусочек? Непосильно.
– Значит, я виновата перед тобой, Карл. Я полагала, что ты втравил моего малыша в большую беду. Оказывается, он сам полез куда не следовало. Может, и старый Фредди постарался… Разберемся. Экипаж заметили у ограды дворца. Кажется, те маги и их охрана, что преследовали Рони, полагали, что охотятся за тобой. По крайней мере, это следует из их действий. Мне Марк объяснил: то, что использовали против Рони, называется у вас, магов, концентратором искажения. Оно запрещено к применению в условиях города.
Карл замер. Он знал очень хорошо, что обозначает непонятное для сестры слово. Сам участвовал по просьбе тайной полиции в разработке жутковатого устройства. Предназначалось оно для нейтрализации опасных для общества магов высокого уровня, вплоть до тех, кто умеет управлять удачей. Тайная полиция всегда пыталась найти способ защититься от мятежа магического корпуса. Ректоры колледжа, кривясь и возражая вслух, в душе понимали этот страх. Он сам, Карл фон Гесс, тоже возмущался, отказывался – и помнил о Мишель. Птице, которая сломала крылья по вине магов…
Маги бывают на редкость опасны, когда обращают свою силу во зло. Или когда пытаются резко, не учитывая мнения окружающих, изменить привычный порядок вещей, даже ради абстрактного «общего блага». Он знал об этом и согласился участвовать в разработке оружия, внес немалый вклад в создание технологии, способной уничтожить самого опытного мага. Тоже ради общего блага старался, а пострадал в итоге Рони. Родной человек, к тому же лишенный магического таланта. Его в высший колледж магов не пробовали отправлять даже на предварительное собеседование. Ни в девять лет, ни позже, в двенадцать. Крохи дара, позволяющие затеплить огонек на фитиле свечи, кому они интересны?
Концентратор искажения создавался несколько лет. Идея его состояла в формировании ударной волны, стойкой к любым магическим или же немагическим попыткам ослабления тяжести воздействия. Сама волна имела специфическую характеристику. Она распространялась узким отрезком искажения пространства. Именовалась, Карл помнил это точно, каучуковой сферой. Любой объект, коснувшийся внешней ее стороны, начинал растягиваться, вспучиваться и прилипать к поверхности сферы. Его структура искажалась от резкого расширения. Когда же волна проходила сквозь объект, он прыжком восстанавливал форму, подвергаясь повторной жестокой деформации, уже на сжатие. При описании звучит малопонятно, в опытах получалось наглядно. Обычная ткань, натянутая перпендикулярно вектору движения волны, распадалась на мелкие ветхие лоскуты в форме концентрических кругов.
На людях концентратор, само собой, не испытывали. Кроме того, начальник тайной полиции клятвенно заверял, что это оружие никогда не попадет в руки магов.
– Рони был близко от эпицентра?
– Кажется, ты прилично зарядил его удачей, – невесело улыбнулась Фредерика. – Целились в него – кучера и единственного седока… Но экипаж так сильно подбросило на кочке и толкнуло в сторону, что он завалился набок. Эта жуткая штуковина пролетела мимо и сработала лишь при ударе о стену дома. Точнее, этим домом был богатейший антикварный салон на улице Воздвиженья, который сгинул в единый миг. Отголоски ударной волны смяли конную пару до состояния настоящего мясного фарша – уж поверь, я сама видела. Оглобли возле крепления к экипажу выглядели чуть лучше, как будто их били молотом, но все же не перебили. Рони успел выпрыгнуть. Падая, он сломал руку и два ребра, но откатился еще на пару шагов. Редкостное везение…
– Что в итоге? – не обрадовался Карл.
– Левую ногу ему собрали безупречно, – стараясь сохранять спокойствие, тихо уточнила Фредерика. – А вот правую… Я целый год приглашала к нам всех врачей, каких только могла. Юнц старался, сам сидел тут и магов толковых к нам отсылал. То тромбы отрывались, то, наоборот, не унималось кровотечение…
Фредерика судорожно вздохнула и быстро допила чай. Сердито глянула в пустую чашку. Плакать ей не хотелось, жаловаться – тем более. Но и спокойно вспоминать о пережитом не получалось. Карл налил новую порцию чая.
– Спасибо. Вот так… Зато теперь в магическом колледже лучшее на весь Старый Свет врачебное отделение.
– А ты бесплатно и даже в убыток себе восстанавливаешь автомобили врачей.
– Не всех, – прищурилась Фредерика. – Когда еще можно было что‑то для Рони изменить, в первые сутки, мне отказали в приемных двух больниц. А еще меня велел не пускать на порог наш с тобой старинный друг Вячко – Вячеслав Леймер. Помнишь такого? Мы его в город притащили, он жил у нас, пока учился… и вот выучился. Не зря Фредди‑старший звал его пиявкой.
– Не зря, раз так.
– Вот список их транспорта у нас висит на самом видном месте, – усмехнулась Фредерика. – И ниже написано: не принимать в ремонт ни на каких условиях. Три года назад Леймер купил себе «хорьга». Чиним этих зверюг в столице только мы. Я полагаю, песок в систему смазки попал неслучайно.
– Старый Фредди, – понимающе хохотнул Карл.
– Не исключаю, – шевельнула бровью Фредерика. – Полтора года «хорьг» стоит без движения, до странности активно ржавеет. Про меня уже слух пошел. Мол, проклинаю не хуже Вдовы. Наш бывший друг Вячко передвигается в наемных экипажах, нищает и теряет клиентуру…
– Репутация врача – штука трудноремонтируемая. Так что в итоге с Рони?
– Здоровье стабилизировалось. Вырос он нормально, хотя даже Юнц опасался осложнений. Все же сыну тогда не было четырнадцати – еще ребенок. Марк сам, лично, сделал для Рони протез стопы. Магия, сталь, каучук, эффект сращивания при надевании. Рони бегает, плавает, занимается борьбой. Все у него нормально. Кроме этой неугасающей злости… Час назад я отправила по просьбе Яши напиток Потапычу. «Кровь земли».
– Семейную легенду о женской власти и подкаблучниках? – позабавился Карл.
– Именно. Знаешь, братец, – Фредерика виновато вздохнула, – своему сыну я не рискнула бы его предложить. Я иногда полагаю, что Вдову он ненавидит куда сильнее, чем следует. Вопреки здравому смыслу, соображениям о благе страны и прочему. И я понятия не имею, налаживает ли он связи в посольстве Арьи, например, на пользу нашей тайной полиции или же хранит на задворках сознания иную мысль про запас.
Фредерика встала, убрала со стола обе чашки, глянула в окно и охнула. По накатанной колее к дому мчалась, возмущенно взревывая на кочках, «Тачка Ф». За рулем сидела… Ленка, она азартно взвизгивала, когда машина прыгала особенно высоко, и била по груше сигнала точно таким движением, что подсмотрела у Фредерики в первый день знакомства. Рони был пассажиром, он кричал указания во весь голос, но в управление не вмешивался. И еще он – улыбался. Так незнакомо, по‑мальчишески, без обычной мрачности… Фредерика потерла глаза и тряхнула головой. Рядом уже стоял Карл и тоже смотрел. Хохотнул, гордо подбоченился – и торопливо шепнул заклинание, тормозя излишне разогнавшуюся машину перед воротами.
– Резковато для первого урока, – обеспокоился он. – Пойду пожурю.
– Не трудись. Они сами направляются сюда.
Груда пакетов о четырех ногах – Ленка, Рони и покупки – и правда медленно двинулась к дому. Шли явно на ощупь. Развеселый Макар выглянул из‑за уцелевших чудом ворот, взялся покрикивать «левее», «теперь правее». Ленка в ответ звонко, на весь парк, сообщила, что злыдней кормить не станет. Проняло всех, даже шофер врача Торопова прекратил любовно полировать бархоткой капот сыто и мягко урчащего автомобиля. Парень уже попробовал вареники и тайком мечтал о столь же безупречном обеде!
Пакеты распределили на всех и потащили через мастерскую. От дверей жилой части дома донесся новый Ленкин вопль, требующий от всех без исключения немедленного переобувания.
– По паркету шагаете, ироды! – раздалось уже отчетливо.
– Вздувшемуся, – уточнил Рони.
– Так займись! У нас вечером прием, а тут грязи на три воза хватит, – парировала Ленка.
– Я уезжаю, мне некогда.
– Тогда гэть отсюда, борщу на старом сале будет изрядная экономия.
– Лена, а что это за борщ такой? – заинтересовался племянник Карла.
– Для мастеров по паркету особое блюдо, – отрезала та, роняя на пол кухни мешок немалых размеров. – Повторяю: гэть, лентяй. Кто в кабинете не убирается и стол не полирует, тот пусть на плюшках с маком держится.
– Я одумался.
– Тогда полчаса тебе на наведение глянца, – предложила Ленка, стряхивая пальто на руки вежливому Селивану. – Бери вон Колю моего в помощь. И если я с этой, как ее?.. инспекцией приду и пылюку замечу, оба останетесь сыты исключительно запахом.
Карл благодарно улыбнулся жене и выбрался в коридор, оставляя за спиной общий шум. Макар растапливал самовар, Селиван проверял котел и загружал уголь, Леха возмущенно ругался, но перебирал купленную на базаре гречу, как и было велено. Фредерика звенела посудой и, развязав мешок, охала над купленными Леной для «приема» скатертями. Такие никогда не стелют в домах знати: серый лен с пестрой крупной вышивкой цветными нитками. Однако гости останутся довольны необычным для них ужином, в этом баронесса ни на миг не усомнилась. И Лена права: пытаться надувать щеки и оформлять прием в традициях знати – глупо и нелепо. Этим Потапыча не впечатлишь, а ей, если признаться честно хоть себе, хотелось бы удивить Большого Миха.
Карл прошел коридор насквозь и открыл дверь в свой старый кабинет – единственную комнату особняка, сохранившуюся практически неизмененной. Правда, на огромный стол наброшена парусина, кресла укутаны серой, выгоревшей тканью, пылью и паутиной. Паркет, Рони прав, местами вздулся. Но все‑таки здесь он окончательно дома. Карл очертил пальцем периметр входной двери, буркнул заклинание – и пыль послушно взвихрилась, собираясь в одну компактную спрессованную плитку. Вот теперь можно без угрозы длительного чихания снять ткань и сесть в любимое кресло. Второе немедленно занял Рони. Виновато пожал плечами, отчего правое вздернулось выше левого, которое имело несколько скованную подвижность.
– Она молодец, твоя Лена. Дала нам время спокойно поговорить. – Не позволяя себя перебить, Рони быстро продолжил: – Мама уже наверняка рассказала. Да, я тебя не послушался, вернулся – и вот чем это закончилось. Не смотри так, перед тобой я не виноват. А перед ней… Разве за такое оправдаешься? Мало того что я лежал пластом и на меня шли все деньги… я ведь еще и бессовестно капризничал, полагая себя несчастнейшим из людей.
– Все мы порой ошибаемся, – примирительно сказал Карл.
Смотреть на Рони ему было тяжело. Он помнил племянника весьма похожим на Саню, то есть сочетающим в себе характерную для фон Гессов веселую проказливость с упорством и серьезностью в делах важных, первоочередных. Сейчас Рони очень изменился. И внешне он был иным. Остаточная ударная волна задела его и помяла. Не так сильно, чтобы назвать итог уродством, но приметно. Однако не только из‑за ее жестокой силы в кривоватой усмешке Рони таилась непонятная горечь.
– Больше всего мне было жаль, – тихо и мрачно выговорил племянник, – что ты не успел уничтожить ее. Прежде я не понимал твоего отношения к правительнице. Мне не казалось важным думать о ней или о том, как устроено управление в Ликре, но теперь я знаю об этом не понаслышке. – Он зло прищурился. – Наши дорогие соседи… наши добрые и надежные друзья… мамины страстные поклонники, твои извечные должники – они не просто отвернулись, они топтали мою маму. Понимаешь?
– Люди умеют мстить за причиненное им добро, – хохотнул Карл. – Только знаешь… не стоит опускаться до их уровня. Просто теперь мы выберем знакомых и друзей заново. Фредди молодец, не сломалась и не сдалась. Даже наш особняк не уступила врагу.
Рони гордо улыбнулся, кивнул, оглядел комнату. В большом камине уже теплился магический огонь, как в прежние времена. Свечи, укрепленные в высоких подсвечниках на стенах, горели ровно. Вместе с обожаемым дядей Карлом, который до странности мало изменился за двенадцать лет, разве что стал взрослее и еще лучше, в дом вернулась незыблемость удачи. И настоящий покой. Снова мама улыбается и думает о пустяках, опять у нее появился поклонник, да получше прежних.
– Ты выжил, – заверил Рони самого себя в реальности перемен. – Выжил вопреки всему и нашел настоящую птицу удачи. Значит, мы одолеем напасти. С Вдовой случится то, что должно было произойти почти девяносто лет назад. Она шагнет со стены – и разобьется, а вовсе не взлетит.
– Рони, я изменился за прошедшие годы сильнее, чем кажется на первый взгляд, – прищурился Карл с некоторым беспокойством. – И хочу уточнить: даже тогда я не собирался никого уничтожать. В сказках после гибели злодея ставится жирная точка. В жизни же начинается самое страшное.
– Что может быть хуже власти этой черной твари? – поразился Рони.
– Серость, – не задумываясь, отозвался Карл. – Невзрачные людишки вроде Фрола Кузьмича, ты его не знаешь, но можешь спросить у Лены. Со смертью Вдовы начнется распря, которая пожрет сильных, нацедит крови из прочих и поднимет к власти ничтожных, вороватых Фролов, умеющих пересидеть любые беды в щелях.
– Не понимаю.
– Рони, это не так уж сложно. Одна сильная и достаточно умная хищная кошка…
– Тигрица‑людоедка!
– Хищная кошка. Так вот, она все равно лучше нашествия клопов и прочей гнуси. Уж поверь. Я выжил после встречи со Вдовой, но Фрол Кузьмич без магии истрепал меня до полного изнеможения. А во что он превратил людей, которых я полагал вполне неплохими! Он вроде плесени, Рони. Он был сам такой и отыскивал в фундаменте характера каждого хоть малую слабину. А отыскав, заселял туда плесень, ядовитую и неистребимую плесень.
Рони недовольно нахмурился. Он полагал, что обсудит с дядей план мести и все станет проще, ведь Карл – один из наилучших магов, к тому же теперь он находится вне любых расчетов, поскольку официально мертв. И вдруг неожиданное поведение…
– Что с Береникой?
– Она в посольстве Франконии, – отмахнулся Рони. – Хорошая комбинация. С одной стороны, мы ловим их магов, с другой – эти маги, если они вообще существуют, теперь лечат птицу. С третьей – никто больше не поверит в нее, мы так громко кричали про игру удачи, что повторного шума и слушать не станут.
– Но почему Франкония? – ужаснулся Карл. – Ты ведь знаешь историю Мишель. Как же можно вот так, походя, использовать мою названую дочь для своих игр? Ее погубят… Рони… – Карл накрыл ладонью руку племянника и вынудил его смотреть в глаза. – Чем ты лучше Вдовы, если играешь жизнью ребенка? Смертельно опасно играешь!
– Ты позволил мне тогда быть…
– Я отослал тебя домой! Настрого приказал ехать и не возвращаться, и ты дал мне слово. К тому же ты был мальчишкой и рисковал всего лишь здоровьем, а Рена – девочка, и с ней попытаются обойтись куда более гнусно. Ее обманут, обесчестят и полностью подчинят внешней воле. Малышке сломают крылья или сделают ее оружием. Черной птицей пострашнее Вдовы. Ты об этом думал?
Карл ощущал, что в спокойном голосе вопреки его воле проскакивают нотки холодного бешенства. Менее всего он ожидал застать дома такое! Рони – родной, надежный человек, знакомый с детства, – так заигрался в шпионов и месть, что готов платить за выигрыш жизнью и судьбой Береники…
– Я не верю в историю Мишель. – Рони выдернул руку. – Во Франконии запрещена магия, это одна из причин, по которой я отвез птицу именно в их посольство. Сегодня на ужине будет Евсей Оттович, я уверен. Если я злодей, поговори с ним. Пусть все отменит, и вы вызволите ее уже завтра‑послезавтра. И знаешь… Я ожидал большего от твоего возвращения.
Рони отвернулся и решительно захромал к двери, ведущей в мастерскую. От гордого голодания в одиночестве его избавила Лена. Заглянула в комнату, поманила пальцем:
– Эй, самый тощий фон Гесс! Иди, я тебе двойную порцию навалила, с верхом и самого густого. Ешь скорее и садись чистить картошку. Ты же мне проспорил три ведра очистков – помнишь?
Аргументы были подобраны безупречно. Рони задумчиво кивнул, его взгляд заметно потеплел. И мститель, забыв обиды, пошел на вкусный запах, к общему столу. Вот только разок оглянулся на дядю с сожалением и без прежнего обожания. Человек пережил слишком много и ссутулился душой… Бывает. Это ведь нелепая и бессмысленная перестраховка: срывать операцию тайной полиции ради сказки о Мишель, сломавшей крылья. Завтра Евсей Оттович отдаст приказ, послезавтра его люди заявятся с проверкой в посольство и вызволят сударыню Беренику Соломникову, подданную Ликры, незаконно удерживаемую на территории Франконии. Просто, быстро и без затей.

Разговор с Карлом его племянник припомнил десять дней спустя. И задумался о своей самонадеянной выходке, а заодно о серости, плесени и неведомом Фроле Кузьмиче. Потому что быстрее устроить инспекцию не получилось: Евсей Оттович наотрез отказался отменять операцию. О ней доложено на самый верх, план утвержден и уже приносит пользу: выявлены аж четыре соглядатая, выяснявшие подробности о воспитанницах пансиона «Белая роза». Маги из колледжа Юнца опознали присутствие стихии воды в стенах посольства Арьи. Девочки же, безусловно, здоровы и находятся в безопасности…
Семь дней спустя после инцидента вызволили с чужой территории Тамару: дело закончилось полным успехом, то есть незаметным для столицы и весьма значительным для Вдовы и Ликры в целом актом, согласно которому из страны были высланы пять посольских чинов. Еще два дня спустя Мария шумно покинула стены консульства Ганзейского протектората. Ей в «плену» понравилось. Милые люди, веселое приключение.
На следующий день инспекция проверила все дома и строения посольства Франконии от подвалов до крыши, но Беренику не обнаружила. Евсей Оттович забеспокоился, Рони утратил сон и начал перебирать в уме доводы дяди. Даже извинился перед ним. На следующий день ему стало по‑настоящему страшно от мысли, что он обрек Рену на нечто чудовищное, потому как осмотр загородного дворца, копии замка Ле‑Буш, тоже не принес ни малейшего результата.
Карл такому итогу инспекции не удивился. Он задумчиво кивнул и позвал упрямо расхаживающего по мастерской Евсея Оттовича в свой кабинет, самое тихое место в особняке. В остальной части дома присланные Потапычем путейцы уже неделю споро и шумно налаживали отопление. Усадив начальника тайной полиции в кресло перед камином, Карл налил ему знаменитой «Крови земли», успокаивающей лучше любых заклинаний, и стал рассказывать историю Мишель. Эта девушка родилась во Франконии. После отъезда с родины она десять лет спокойно и счастливо прожила в Ликре, ведь ее дар птицы удачи был неярким, даже Вдова восприняла его без особого опасения и сказала, по слухам: «Пусть хоть этой повезет не быть обманутой». Не повезло.
– И что же нам делать? – тяжело вздохнул Евсей Оттович.
– Для начала попробуем самое простое, – задумчиво предложил Карл. – Рена человек рассудительный, ее непросто обольстить или обмануть. Еще разок навестите замок Ле‑Буш, я уверен в их выборе: Рена там, вдали от города, значит, вдали от возможности сбежать. Навестите без инспекции, просто отошлите туда… скажем, предложение предоставить черенки роз для озеленения больницы, расположенной поблизости. Или выберите иной невинный повод проникнуть на территорию. В конце концов, требуется лишь попасть на порог дома.
– Зачем?
– Чтобы с одежды вашего человека невзначай упала и осталась там, в холле особняка, эта крошечная пушинка. – Карл заботливо упаковал пушинку в коробочку. – Можете указать в своих записях: изготовлена ректором Юнцем. Помогает замечать скрытое.
– Нам?
– Беренике.
– Ее там нет!
– Увы, мы имеем дело с весьма сложным явлением, – нахмурился Карл. – Поверьте моему чутью: она именно там. И эта пушинка – лучшее, что я и вообще любой из ныне живущих магов, даже самый наилучший, способен дать ей сейчас.

Глава 8
Красота и ее жертвы

Удача неуловима, как пушинка. Единицы догадываются не ловить ее, упрямо загоняя себя до полусмерти, а просто подставить ладонь и пригласить сесть…
Карл фон Гесс, маг удачи

Крем‑суп из шампиньонов. Я поблагодарила и даже улыбнулась, чувствуя, что получается не ахти как. Мари профессионально засияла в ответ. Полагаю, если сказать ей, что суп отвратительный, она и тогда изобразит на лице точно такую же искреннюю и неподдельную радость. Сегодня двенадцатый день моего пребывания в замке. За мной ухаживают как за настоящей королевной. И что в итоге?
Я устала от обилия золота и помпезности украшения комнат. Меня начинают бесить их дурацкие франконские парковые дорожки, на которых даже неровности продуманы и спланированы. А предупредительность Мари похожа на этот суп: она безупречна и от нее тошнит. Я заставила себя съесть несколько ложек. Приятный вкус, равномерный и просчитанный, как и консистенция… Ох, зачем я думаю о супе? Ну не по душе мне их кухня.
– Спасибо, все очень вкусно, – дежурно скривилась я, глотая подступившую тошноту. – А где Шарль?
– Он работает в башне. – Мари расцвела очередной улыбкой.
Интересно, зубы у нее настоящие? Ровные, мелкие, белые. Иногда мне кажется, что у нее даже кожа не своя. И вообще она нелюдь, эдакое привидение замка. Старается мне угодить. Искренне старается, но выходит так казенно, в полном соответствии с их «протоколом»…
Одно радует: хоть Шарль настоящий. Зря я так настороженно относилась к нему в первые дни, не виноват ведь человек в том, что уродился до неправдоподобия красивым. И что на него все глупо пялятся, даже я. Он еще молодец, держится. Не задирает нос и не носит себя как величайшее достояние республики. А еще он, кажется, очень хорошо ко мне относится. Не знаю, чем заслужила, но это радует. Из‑за Шарля я и терплю их франконскую жизнь, мерзкую и равномерную, как крем‑суп.
Коридор, лестница, еще коридор. Снова лестница, узкая витая. И вот выход на улицу, во внутренний дворик. Башня стоит обособленно. Белокаменная, высокая, тонкая. Скорее даже шпиль. Шарль объяснил мне, что ее построили отдельно, для наблюдения за звездами, и такой нет во франконском замке Ле‑Буш.
Я уже толкнула створку двери, когда краем глаза заметила движение за спиной. Или намек на движение? Почем знать. Все способности птицы спят и не пробуют пробудиться. Полагаю, это следствие переутомления, и надеюсь, что оно обратимо. В первые дни у меня болела голова даже от пятиминутного сосредоточенного размышления. Любая попытка вслушаться в тишину доводила до головокружения. Сейчас стало лучше, мы с Шарлем разговариваем часами, и я не устаю. Вчера и позавчера мы сидели в башне безвылазно, так увлеклись, что не заметили, когда стемнело… Потом он заставил Мари зажечь свечи в бальном зале и играл для меня на клавесине старинные франконские мелодии. Было замечательно. С ним так легко.
До башни добежать полминуты. Я решительно развернулась и скользнула в зал, сегодня пустой и полутемный, притененный тяжелыми, плотно сдвинутыми шторами. Широкая арка ведет из него в пустую прихожую, и я решительно не могу представить себе, что тут двигалось. Не иначе опять у меня головокружение. Признаваться не хочется, иначе Шарль переполошится, станет суетливо жалеть и опекать. Не люблю выглядеть больной и слабой.
Проще убедить себя, что тень движения мне почудилась. Пройти через зал, оглядеться, проверить все досконально и убедиться, что никого тут нет. Разве только в прихожей одна штора задвинута не до конца, из‑под нее яркими потоками льется солнечный свет. Очень красиво. Сияние на темном фоне и танцующие пылинки. Если бы я на пару лет дольше проучилась в «Белой розе», мы с Шарлем тоже могли бы так вот кружиться в танце. Но я, увы, не обучена. А то, что мы азартно, с привизгом и частушками, отплясывали на насыпи возле вагонов, едва ли приемлемо для исполнения на паркете этих франконских полов…
Пылинки завораживающе кружились, а я стояла и мечтала, что сумею станцевать вальс. Протянув руку, я бережно погладила поток света, как будто свет можно гладить. Из круговерти сияния выделилась крупная, перламутрово переливающаяся пушинка. Я сделала реверанс – хоть это умею – и протянула ей ладонь. Пушинка насмешливо унеслась с потоком воздуха, но тотчас вернулась и чинно присела на синий бархат моего сегодняшнего платья.
– Значит, мы все же станцуем тур вальса? – предположила я, бережно пересаживая ее на плечо. И, довольная собой, пошла назад, к двери в дальнем конце зала. Никого здесь нет. И головокружения у меня нет.
У двери материализовалась Мари с теплым плащом в руках. Она как‑то недоуменно изучала помещение. Даже с подозрением.
– Вы с кем‑то беседовали? – спросила она, повторно осматриваясь.
– С пылью, танцующей в солнечном луче, – честно пояснила я.
– В вашем возрасте я не выдумывала сказок, – нахмурилась Мари. – Я посещала кружок суфражисток. Мы были молоды, но уже боролись за права женщин.
– Какие права? – поразилась я непривычной серьезности ее тона и отсутствию улыбки.
– Равные с мужскими, – гордо заявила Мари.
Я чуть не споткнулась и с некоторым сожалением оглядела тощенькую, прямо‑таки чахоточную служанку этого богатого замка. Ну далось ей равноправие! Вот уж не жила в ремпоезде, точно. Я села в ближнее кресло, предложила ей устроиться рядом.
– Мари, я не верю в равноправие. Оно ужасно. Я большую часть жизни прожила в поезде, рабочие‑жильцы которого ремонтируют пути. Понимаете? И я видела, что такое равенство. Это когда с одной стороны шпалу удерживают две женщины, а с другой – два здоровых мужика. И нормы выработки у них одинаковые.
– У вас такое есть? – заинтересовалась Мари.
– Есть. Двенадцать часов таскать шпалы на равных. И зимой, и в дождь, и по голому льду.
– И вы таскали?
– Я была маленькая и слабая, куда мне. Мама таскала, она сильная. И все же она однажды едва не надорвалась. А ее подруга таким вот образом, из‑за непосильных тяжестей, потеряла ребенка. Я верю в другое равенство, Мари. Когда мама готовит суп и воспитывает детей, а папа работает на путях. Это разные занятия, но их разумное сочетание и позволило вырастить нас с Саней. Значит, и то и другое было равно полезно и важно. – Я решительно подняла руку, не давая себя перебить. – Мари, я не стану говорить, что так надо жить в городе. Просто разные условия создают разное равенство.
Я забрала у нее из рук плащ и выскользнула во двор. Суфражистка! Вот еще словечко выдумала. Нет, франконский вариант «либертэ» не для меня. Все у них по полочкам разложено и все единообразно. Вроде и страна немаленькая, а широты размаха нет. Вот бы папу спросить… Но пока это невозможно. И куда запропал Потапыч со своими письмами? Сколько мне еще сидеть тут?
Шарль встретил меня у двери башни. Он, наверное, и правда меня ждет, потому что всегда встречает тут, помогает снять плащ, подает руку. И я забываю про тошнотворный крем‑суп. С Шарлем мне даже Франкония кажется сносным местом.
Мы взбежали на верхнюю площадку башни – в круглый большой зал с дюжиной окон под потолком, позволяющих свету заливать полы в любое время дня. Шарль усадил меня в глубокое кресло и пристроился рядом, возле подлокотника:
– У тебя все еще есть вопросы?
– Да сколько угодно!
– Бэкки, за всю свою жизнь я сам не задавал себе и другим столько вопросов, сколько выслушал от тебя. – Он развел руками и схватился за голову в комичном отчаянии. – Но я готов слушать. Мне даже нравится с некоторых пор заново думать о самом очевидном.
Я прикрыла веки, радуясь возможности поиграть в вопросы. И даже припомнила один давний, из детства. Конечно, Шарль не мой папа Король, но и он иногда отвечает неплохо, особенно если думает и говорит всерьез. Правда, для этого его надо забалтывать часа два. Он не умеет сразу отвечать по‑настоящему. Вот пусть для разминки потрудится над этим:
– А судьба и удача – одно и то же?
– Как? Судьба и удача?
Шарль удивленно потряс головой, его великолепные глянцевые волосы рассыпались кудрявыми прядями, закрыв лицо. Он подпер кулаком щеку – у меня перенял этот жест – и нахмурился. Округлил губы, пробуя ответить, и не произнес ни слова. Вскочил, сделал пару кругов по мягкому ковру, забился в кресло напротив и настороженно глянул на меня:
– Бэкки, я могу тебе сказать совсем честно?
– Да. А зачем еще мы тут сидим и болтаем? Нет смысла обманывать друг дружку, если разговор только для нас двоих. Ведь так?
– Наверное… Десять лет я общаюсь с девушками и ищу себе кого‑то… Не знаю кого. Мы ведь стараемся найти вторую половинку, ты знаешь эту притчу о разделении начал?
Я кивнула. Он сел иначе, передернул плечами:
– Я разговаривал о разном с ними… с вами. О цветах и духах. О конфетах и книгах. О нарядах, равноправии, сплетнях, деньгах, скачках, развитии техники и философических воззрениях… Но твои вопросы – самое странное из всего, что я слышал. Я совершенно не могу представить, что ты скажешь в следующий момент, и у меня нет правильных ответов. На твои вопросы вообще нет ответов! Ты Сфинкс. Знаешь, что это значит?
Знаю, а как же. Приятно… Я раздулась от гордости вовсе не как Сфинкс, а скорее уж как поющая лягушка по весне. Оказывается, я уникальная и со мной по‑настоящему интересно. Ох, если уж говорить честно или хотя бы думать, я не надеялась быть интересной. Я до сих пор боюсь, что он ищет во мне не собеседницу, не друга и не привязанность, а птицу.
– Значит, тебе не скучно со мной.
– Нет, – возмущенно замотал головой Шарль. – Просто я не понимаю… Красивая девушка в пятнадцать лет могла бы не гадать на судьбу. Она могла бы судьбу устраивать сама. Бэкки… неужели ты до сих пор мне не веришь? И не желаешь понимать то, о чем я твержу тебе самым нескромным образом?
Он снова вскочил и забегал по ковру. Получалось до странности бесшумно. Он двигается изумительно, как кот. Мягко, гибко и грациозно. Словно танцует. Или крадется… Скорее все же крадется. Скользнул за кресло, туда, где я не могу его видеть, и уже возник рядом, у самого плеча. Я вздрогнула от неожиданности, проклятые мурашки снова побежали по спине. Шарль склонился и бережно поцеловал мое запястье, мгновенно доведя меня до паралича. Я ничего не могла сделать, просто сидела и смотрела на его скользкие, глянцевые кудри, мягкие и упругие одновременно, падающие на лицо, щекочущие мою кожу. Он повернул голову, и синие глаза взглянули на меня в упор:
– Может быть, я именно тебя искал все десять лет?
Не знаю, куда делся мой паралич. Я вылетела из кресла пулей, метнулась по лестнице вниз, едва соображая, что на ней есть ступени. Парк – дверь замка – коридор – еще коридор – лестница – коридор – дверь.
Запор щелкнул. Я для надежности дернула ручку и села на ковер своей комнаты, тяжело, со всхлипом, дыша. Не могу я так. Слишком все сложно получается и чересчур просто. Не понимаю, как Лена рассмотрела отца сразу, едва живого. Не знаю, отчего он пришел в сознание и без колебаний решил, что она и есть его вторая половинка. А я дура. Я тупая и слепая. Шарль настолько ослепительный, что я, слепая, не вижу его за сиянием бархатно‑глубоких глаз. Не могу узнать лицо за неподражаемым совершенством черт. И голоса не слышу – он тоже идеальный, в нем нет личности. Вот если бы маркиз охрип, простудился – я истерически рассмеялась, – а заодно окосел или вообще нашел на чердаке не спящий глубокой осенью осиный рой и растревожил его! Мысленно я представила опухшего, бугристо‑багрового Шарля с неразличимо‑мелкими щелочками вместо глаз. Н‑да… Вот из‑за таких, как я, и говорят, что любовь зла. Кое‑как отдышавшись, я налила себе стакан воды, выпила, скинула туфли и забралась с ногами на кровать. Огромную. Весь наш закут в вагоне был чуть более этой чудовищной конструкции с дебелыми бронзовыми ангелочками ростом с Саню. Оба херувима нагло и сахарно лыбились возле изголовья и подглядывали за мной спящей. Сволочи. Соглядатаи.
За дверью возник шум шагов. Понятно кто тихонько постучался в дверь:
– Бэкки, я тебя чем‑то обидел? Прости, я не…
– Я не слушаю.
– Но мы…
– Я не слушаю, не собираюсь ничего объяснять и вообще не выйду отсюда сегодня.
– О да… Но ужин?
– Сам хлебай эту приторную крем‑мерзость.
– Хорошо. – Он обиженно вздохнул и добавил более резко: – Удаляюсь. Изволь капризничать, раз таков твой выбор.
Я уже приготовилась крикнуть в ответ: «А нечего было…» Только отвечать – значит начинать общение и открывать дверь. Нет уж. Я не готова сейчас общаться с ним лицом к лицу. Надо успокоиться. Первое истерическое раздражение схлынуло. Чувствовать себя глупой и невоспитанной девчонкой было противно, пришлось идти в соседнюю комнату и умываться холодной водой, освежая лицо и сгоняя румянец. А потом долго, до жжения в коже, мылить и тереть запястье. Чтобы затылок этого гада не мерещился. Чтобы в ушах не звучал этот голос, нечеловечески красивый и сладкий. Мне нравится суп из шампиньонов, но меня же от него и тошнит. Я по уши влюблена в Шарля, нет смысла себя обманывать. И я панически боюсь его. А еще мне стыдно, ведь Потапыч за мою безопасность заплатил немалые деньги, а я тут выпендриваюсь. Понять бы, с чего вдруг такая щедрость в отношении малознакомой ему Ренки – партнера по бильярду, и не более того?
Я ослабила корсет. Потом, ругаясь хорошо известными мне по жизни в поезде словами, – едва ли их знает Шарль, даже если подслушивает, – стащила гнусное платье с дорогущим кружевом ручной работы. Вместо него надела иное, совсем простенькое. Погрозила себе пальцем: ну что за забывчивость, а как же мой партнер по вальсу в солнечных лучах?! Шутки ради проверила: пушинка сидела на прежнем месте. Я пересадила ее на плечо нынешнего наряда и прошлась по ковру мимо книжных полок. Не знаю, как воспитывают девушек во Франконии, тем более теперь, когда они что ни вечер собираются и обсуждают вопросы равенства в кружках суфражисток. Но в полках моего шкафа стоят идеально ровными рядами исключительно и только любовные романы. На трех языках! Я фыркнула. Наугад открыла первый попавшийся и пробежала глазами текст.
«Я искал вас всю жизнь. Вы мой идеал. Как жаль, что я понял это столь поздно, что заставил вас страдать. Нет мне прощения!» – Он склонился, и губы их слились в страстном и долгом поцелуе».
Ядрена вошь! Ненавижу я этот замок, вали он… И гада слащавого, бес его в…
Воспитание в пансионе «Белая роза» и мамино отвращение к грязной ругани делали свое дело. Я уже успокоилась и в сознательном состоянии не могла договорить фразы до конца, хотя слова знала и соединять в связные предложения умела. Пришлось снова сесть на кровать, отдышаться… и ощутить тяжелый стыд перед Мари: за что я так гадко обозвала ее фирменный суп? Человек старается, готовит для меня, убирает со стола, моет посуду – немалая морока. Улыбается мне. А может, я ей противна со своими дикими обычаями и малопонятной неприветливой хмуростью?
Ужинать я не хочу. Но сказать об этом горничной я должна лично, это у воспитанных людей называется минимально необходимой вежливостью. Приняв решение, я встала – и удивленно замерла на месте. Пушинка вспорхнула с плеча, повисла перед самым носом, скорее даже возле переносицы. Она выглядела темной, словно ее накрыла тень моих волос, убранных, между прочим, в гладкую прическу. Я недоуменно дернула плечом и села на кровать. Пушинка опустилась, словно прикрепленная к переносице незримым стерженьком, стала чуть светлее. Странно.
Я прилегла, и она устроилась на подушке, светлая и спокойная. Интересно, а если изменить условия и переводить взгляд, не шевелясь? Левый ангел – светло. Правый – чуть темнее, но сносно. Книжный шкаф, стена, окно – светло. Стол, картина на стене, зеркало.
Стоп. При взгляде на зеркало пушинка потемнела резко и весьма существенно. В моей голове, небрежно забитой разнородными сведениями, можно найти странные мысли и обрывочные знания. Например, Алексей Бризов излагал мне по осени теорию магической оптики: он готовился к экзаменам и нуждался в критическом слушателе. Критическом – вот почему Тома на эту роль не годилась, она взирала на своего Лешеньку восторженно, снизу вверх, как на святого и несравненного. Суфражистки бы вымерли от эдакого добровольно‑подчиненного отношения к мужчине… впрочем, не в них дело. Много они понимают в равенстве! Да по одному движению Томиной брови Леха сделает все, что угодно. Они же дополняют друг друга.
Итак, магическая оптика. Она позволяет довести искусство наблюдения до окончательного совершенства. Технология и без магии допускает создание зеркал с односторонней прозрачностью. За любым, в том числе и за этим зеркалом может стоять человек и смотреть, что я делаю в своей комнате. И я подвоха не заподозрю, пока соглядатай не чихнет, например. Если к технологии добавить магию хорошего уровня, то чиха я не расслышу. Можно «склеить» поверхности двух зеркал, отнести их на изрядное расстояние друг от друга – и вот вам полная и современная реализация сказочной тарелочки с катящимся яблочком, демонстрирующей дальние дали. Насколько я помню, зеркала в идеале должны иметь одинаковые размер и форму, а еще лучше – отливаться сразу, парой.
Продолжим смелое рассуждение. Даже если во Франконии нет своих магов, то кто мешает пригласить чужих для исполнения разового заказа? Это ведь в прямых интересах посольства: держать гостевую комнату под наблюдением. Мне стало неуютно. Я тут ругаюсь, рыдаю, переодеваюсь, а там, в ином помещении, некто сидит и наблюдает. Мерзость. Точнее, пока всего лишь предположение, но и его достаточно, чтобы ощутить холодок тревоги. Спать спокойно в этой комнате я уже не смогу. И лежать, когда на меня пялятся, тоже. Что же делать? Продолжать истерику.
Я села, мрачно обозвала обоих ангелов уродами и посоветовала им отвернуться. Бронзовые, само собой, внять совету и не подумали. И тогда я стала экспериментировать с плотным пологом над ложем. В ходе опытов две трети кровати исчезли из поля зрения предполагаемого наблюдателя. Усевшись в густой тени, чихая от пыли – а она на пологе копилась давно, судя по густоте облака, – я повторно изучила комнату, более не удивляясь поведению пушинки. Все в порядке, новых потемнений нет. Улыбнувшись и мысленно похвалив себя, я охнула и замерла. Потому что осознала, что именно показывает мне пушинка. То самое, что прежде я знала и без нее: игру бликов удачи… В голове загудели хором, перекрикивая друг друга, весьма неорганизованные мысли.
Кто прислал? Нет сомнений, что неслучайно и именно мне. Но кто? Ректор Юнц? А кто еще владеет пониманием удачи?
Зачем прислал? Если я тут спасаюсь от беды, то я в безопасности. А если нет, если меня украли? И врут? Потому‑то и нет писем от Потапыча…
Чего ждут от меня теперь, когда я получила пушинку? Осторожности? Побега? Помощи в разоблачении врагов Ликры?
Эк меня понесло! Прямиком в спасители отечества. Кажется, от такого у нас в Ликре лечат долго и весьма усердно, а называется болезнь манией величия. Нет уж, стоп! Надо выбрать дело по силам. Большего от меня ждать не могут. Первое: мне тут явно врут. Прямо камень с души свалился! Значит, я не истеричка, а Шарль… Упавший с души камень пребольно стукнул меня же. Считать Шарля врагом оказалось тяжело, даже невозможно. Его обаяние неотразимо и огромно. Чудо, что я до сих пор способна сопротивляться. Ладно, пока не станем делать резких выводов. Не врут – недоговаривают. А еще, возможно, прячут меня и от врагов, и от друзей.
Значит, мне нужна информация. Не игра в вопросы и ответы, лишенная смысла уже потому, что я не могу думать беспристрастно, когда Шарль рядом. Мне требуется то, чем они донимают меня: подглядывание и подслушивание. Эх, будь мое умение видеть удачу со мной, проблем бы не возникло. А так…
Тоже можно попробовать. У меня имеется пушинка. Кто знает, может статься, приглядываясь к ней, я даже сумею восстановить способности быстрее. Может, она – мой новый урок от ректора Юнца? Не хуже игральных костей.
Я поползла по кровати, часто замирая и озираясь. Пушинка исправно висела перед лицом и не темнела. Даже когда я выглянула из‑под полога. Не сдержавшись, я обернулась к зеркалу. Стекло выглядело чуть более ярким, чем прежде, так мне показалось. Либо я выдаю желаемое за действительное, либо Лешке не зря поставили высший балл по оптике. Когда ответное зеркало, именуемое вторичным, накрывают тканью, сочтя дальнейший надзор излишним, первичное меняет тон. В нем четче отражаются объекты. Выходит, в мою истерику поверили и сочли, что я выплакалась и уснула.
Я прошла к двери, не надевая туфель, чтобы не стучать звонкими каблучками. Прислушалась. Скосила глаза на пушинку. Аккуратно отперев защелку, выскользнула в коридор. Темно. Во всей галерее горят две свечи, возле поворотов. Тихо. Слева полное безмолвие, а справа вроде бы есть некий приглушенный отзвук. Значит, мне туда. Перемена обстановки подействовала на меня наилучшим образом: настроение поднялось до боевого и замок Ле‑Буш стал нравиться гораздо больше, чем днем. Ночью роскошь убранства не давит, в густой тени позолота едва заметна, а резные и бронзовые детали выглядят сказочными чудищами.
Коридор я миновала уверенно, даже не советуясь с пушинкой. Если меня прячут, то наверняка людей в замке немного. Это первое соображение. И второе: в этом коридоре нет зеркал, зато на первом этаже они имеются, их даже слишком много. Если предположения верны, то каждый шаг там просматривается. Потому и Мари с плащом оказалась в бальном зале удивительно быстро. Она побежала вниз, едва я сделала несколько шагов в сторону главного входа… то есть выхода.
Я увлеклась мыслями и едва успела остановиться у нового поворота коридора: пушинка была совершенно черна. Голоса звучали из холла первого этажа уже вполне отчетливо, можно подслушать и отсюда. Хорошо все же, что я изучаю франконский, а не иной из пяти предлагавшихся в «Белой розе» на выбор иностранных языков. Еще лучше, что у меня превосходная память и талант к языкам, по словам преподавателей.
– Вы быстро вернулись, – насмешливо сообщила Мари. – На вас не обратили внимания и там?
– Обратили, – как‑то безразлично, даже огорченно, отозвался Шарль. – Скучно. Зря я всполошился, ничто не переменилось. Приехал, сказал пару дежурных фраз. Собственно, мог и промолчать. Все равно был бы принят с полным радушием.
– Вы ведете себя глупо.
– Мари, я искал ее десять лет. Я не могу допустить оплошность, иного случая уже никогда не представится, по крайней мере для меня. И я не желаю действовать излишне грубо.
– Вы должны отправить сообщение послу, таково поступившее сегодня указание.
– У нас столько времени, сколько потребуется, уж в этом нет сомнения. Я не спешу, мне интересно. Мари, видите ли вы некоторую разницу между судьбой и удачей?
– Нелепый вопрос.
– Скорее провокационный, и я не знаю ответа. Что заставляет вас хмуриться? Она уже исключила вас из числа активных суфражисток? О да, и не спорьте, я вижу у вас на манжетах кружево, прежде вы его избегали.
– Это вас не касается. Не смейте так смотреть, я ваш партнер в деле, а не объект.
– О гнусное ощущение несовершенства! Я огорчен. Я даже уязвлен!
– Вынуждена указать, что избыток эмоций…
Шарль рассмеялся так мягко и музыкально, что знакомые мурашки проползли по спине. Дыхание сбилось, я села на пол, чтобы не покачнуться. Ничего себе голос! И сейчас он адресовал его интонации не мне, а Мари. Точно – горничная всхлипнула, охнула, задышала часто и судорожно.
– Вы меня не утешите, вы стары и дурны собой, для вас остается лишь борьба за равноправие. – Голос прошелестел сладко и ядовито. Затем звякнул деловым металлом: – Я вынужден снова уехать, за завтраком не появлюсь. Навещу особняк князей, по‑соседски, там и откушаю. Младшенькая у них ничего, одной масти с нашей упрямой птицей. Это помогает настроиться. К тому же князья имеют доступ к делам тайной полиции, и девица поможет вызнать, что происходит в столице занятного.
Шаги Шарля простучали по паркету, резко хлопнула входная дверь. Фыркнул конь, перебор копыт удалился. Мари внизу, в холле, всхлипнула и прошептала что‑то невнятное. Мне было ее жаль. А еще мне было горько осознавать, насколько сильно я ошибалась в идеальном франконском маркизе. Он умел смотреть на окружающих как на грязь. И он полагал себя достоянием республики. Женщины вокруг должны были, очевидно, бороться за право восхищаться Шарлем. А самым никчемным из них он оставлял «либертэ» – одиночество брошенных и униженных. Как много значений может иметь в устах людей одно вполне определенное, казалось бы, слово…
Я вернулась в комнату бегом, усадила пушинку на плечо. Надела туфли, привела в порядок прическу. И побежала назад по тому же коридору.
– Мари! Мари, вы тут?
– Да, что вам угодно? – Голос прозвучал глухо, но выдержка ей не изменила.
– Мари, я хотела бы извиниться за свою грубость. Не могу спать. Вы готовите замечательный суп, Мари, и я не имела права отказаться от ужина так вот, хлопнув дверью.
Я сбежала по лестнице в более ярко освещенный холл. Женщина сидела на краешке дивана, бледная и какая‑то потерянная. Она комкала воротник строгой блузки, неловко пыталась застегнуть верхнюю пуговицу, но пальцы упрямо не слушались.
– Мари, не надо так огорчаться из‑за одной глупой девчонки. Ну хотите, я сама приготовлю ужин?
– Как вам угодно.
– Я вас приглашаю на блины. Само собой, настоящие делать долго, но мы испечем обманные, тонкие. Это делается быстро.
– Я не пеку блины, не умею. Это ваше блюдо, местное.
– Ах, Мари, вы просто сядьте и распоряжайтесь. Я вас обидела, я и буду суетиться. Знаете, я тут подумала о равноправии. У нас его больше.
Она наконец‑то справилась с пуговицей, несколько успокоилась, сделала приглашающий жест, указывая в сторону кухни, и попробовала улыбнуться. Я присела в реверансе, рассмеялась и пошла по коридору. Сегодня у нас ночь полной свободы. Искуситель сбежал, поле боя наше.
– У вас нет ни капли свободы. Вы закрепощены и нуждаетесь в осознании своей реальной роли…
– Мари… – я быстро нашла муку, яйца и изрядных размеров миску, – посмотрите на дело с другой стороны. Нами правит женщина, и вы бы видели, до какого состояния порой она доводит даже Потапыча, человека бесстрашного и необузданного.
– Страх еще не равенство.
– Да я же и говорю – бесстрашного! Он уважает Дивану. Понимаете? В душе, глубоко внутри, Мих осознает, что, если бы не она, давно бы пустился во все тяжкие.
– Пустился во что?
– С цепи сорвался бы, озверел, изворовался вдрызг. Расставил бы у золотых корыт своих родственников, всех до последнего свинорылого придурка.
– У вас дикий язык и дикие нравы, – ужаснулась Мари, заинтересованно присматриваясь к моим действиям. – Тесто не жидковато?
– Добавим муки. Здесь есть некоторая свобода в рецепте.
– О, свобода в рецепте, – неуверенно улыбнулась она. – Это я понимаю. Бэкки, почему вы не сказали мне сразу, что вам не нравится суп?
Пришлось виновато пожимать плечами и оправдываться. Мари слушала внимательно, иногда кивала. Потом признала, что похожую реакцию на крем‑суп она уже встречала. Бороться с этим неприятием можно лишь уменьшением порции и сокращением частоты подачи блюда. Правда, пока что я не пробовала суп из шпината с устрицами. Он совсем иной и, возможно, изменит к лучшему мое мнение о франконской кухне.
В целом мы превосходно провели вечер. Ели блины, запивали чаем. Спорили о том, насколько конфитюр франконцев отличается от джема англов. Обсуждали наше родное варенье, которое имеет слишком много вариантов рецептуры и оттого не может быть успешно запущено в промышленное производство – так считала Мари, и она смогла неплохо обосновать свое мнение. А потом этот мой нелепый вопрос о судьбе и удаче опять вернулся, ну что за напасть! Мы уже мыли посуду, зевали и лениво обменивались мыслями о моде вообще и новой коллекции Ушковой в частности.
– Бэкки, в чем смысл вашего вопроса про судьбу и удачу? – осторожно спросила Мари. – Он что, вроде проверки для нас, иноземцев?
– Нет. Просто я люблю задавать странные вопросы. И себе самой, и другим.
– Этот слишком уж странный, – отметила Мари. – Разве может судьба сложиться хоть как‑то без удачи? Я родилась в небогатой семье, но я упорно училась. Знаю семь языков, могу бегло писать и печатать на любом из них, переводить на слух и стенографировать. Это определяет мою судьбу. Но без удачи я бы никогда не попала на место в посольстве, где мне доступен весьма высокий для моего происхождения доход в семь ваших рублей еженедельно. Как же вы можете разделить мою судьбу и мою удачу?
Я отдернула тяжелую штору, полностью освобождая для нас вид из окна. Там, за стеклом, стыла изморозью ноябрьская ночь. Из небесного сумрака сыпался первый в этом году для столицы настоящий пушистый густой снег. Он осаживал и связывал все звуки, выбеливал черноту голой, затянувшейся осени и наполнял ночь удивительным светом. Первый большой снегопад. Ни единого следа на дорожках, словно весь мир готов начать жизнь заново, с чистого листа.
– Мари, давайте прогуляемся по парку, – предложила я. – Хоть пять минут. И тогда я смогу вам все объяснить и про судьбу, и про удачу, как я вижу их и как различаю.
– Хорошо, – заколебалась она. – Во внутреннем парке, в пределах посольской ограды, да?
– Конечно.
Мы оделись и вышли. Я шагнула на снег первой. Голова закружилась, я съехала по наледи с крыльца и распахнула руки, удерживая равновесие. Позади меня остался первый след на снегу, впереди была нетронутая целина, и оттого мне показалось, что я не иду, а лечу. Нет веса тела, нет шороха листвы, укрытой пока лишь ничтожно‑тонким слоем снежинок, нет дорожек с их прихотливой и упорядоченной продуманностью. Есть я и эта новорожденная белизна. Если бы Мари не шла рядом, я снова раскинула бы руки и побежала, стараясь взлететь. Но и теперь, когда я сдерживала себя, в голове творилось нечто невообразимое. Весь этот снег казался мне сплошной сияющей удачей, и не было в нем ни единой тени зла. До самого утра мир останется чист. А потом мы, люди, протопчем свои привычные тропки, и растревоженный покой удачи колыхнется, потечет по ним, переливаясь различными оттенками.
– Красиво, – сказала Мари, когда мы добрались до самых кустов и остановились. Дальше газоны, деревья и ограда, а за ней поле. – У вас очень много места, можно выйти и никого не услышать, не говоря уже о том, чтобы увидеть… Как будто мы одни во всем свете.
Мы повернулись лицом к замку. Окно кухни светилось золотом и рисовало свой след на снегу, яркий и теплый. Сам замок был темным, и падающий снег делал его контур мягким, чуть размытым. Я указала рукой на наши следы:
– Вот ваша нынешняя жизнь, Мари. Вы не обижайтесь, я скажу так, как понимаю, и будет ничуть не умнее, чем с супом. Вся цель жизни – это умеренный достаток и некоторый статус. Вы сделали все для достижения ее, вы своего добились. Но такой путь лишь один из бессчетного числа возможных. Сегодня снег чист и вы можете вытоптать любую новую дорогу. Если вы выберете цель и пойдете к ней, она создаст вашу новую судьбу.
– Какую же цель? – удивилась Мари, опасливо озираясь.
– Не знаю. Можете сказать себе: «Это дикая страна, и я хочу, чтобы она стала другой. Я добьюсь права быть принятой правительницей Диваной и буду убеждать ее в необходимости всеобщего обязательного образования для детей, в том числе для девочек. Либертэ…»
Я махнула рукой в сторону, как мне представляется, центра столицы. Мари задумчиво поглядела на заснеженную целину. Пожала плечами и поежилась от холода:
– Такое невозможно. Кто станет меня слушать? Кто меня пустит к ней?
– А вот успех ваш определится упорством и удачей, – довольно отметила я. – Чем больше вы вложите первого, тем, как я полагаю, выше окажутся шансы на отклик второго. Удача любит упрямых.
Мари укуталась в тоненькое пальто плотнее, с подозрением глянула на целину еще раз. Кажется, новый вариант судьбы ее поразил слишком уж сильно. Ладно, есть и другие. Не зря говорят, что язык без костей, а меня сегодня прямо несло. Не взлетела я над снегом, так хоть помечтаю вдоволь. Все равно мир выглядит странно, будто сверху на него гляжу.
– Или вот туда идите, к сударыне Ушковой. Верните ей платье и присоветуйте, как защитить его крой. Валентина ценит деловых людей, она давно хочет продавать свои вещи иноземцам. Кто знает, вдруг вы станете управляющей ее нового ателье во Франконии?
– Такое тем более невозможно. – Мари сделала несколько шагов к замку.
– Любая швея в ателье Валентины получает не менее семи рублей в неделю, – добила я франконку. – Поэтому людей туда отбирают строго. Сударыня Ушкова говорила мне, что хотела бы нанять управляющей своего дела обязательно женщину. Вы имели бы высокий доход и смогли бы устроить в нашей стране кружки суфражисток, вы бы познакомились с влиятельными женщинами, склонными прислушиваться к новому.
– Ваши искушения страшнее, чем мсье Шарль с его… – Мари охнула и прикрыла рот рукой. Решительно подхватив под локоть, она потащила меня к крыльцу. – Ваши блины вкусные, и они странно действуют. Я забылась, мне следует помнить, кто я и где состою на службе. Все пустые мечтания не ведут к добру. Риск неоправданно велик, нет возможности просчитать результат. Я иноземка, меня едва ли примут всерьез без связей и рекомендаций.
– Значит, вы поняли, как я различаю судьбу и удачу, – довольно отметила я. – Пока вы действуете строго по плану, вы не имеете в настоящем виде ни первого, ни второго. Таково мое представление о мире. Судьба – это след на чистом снегу. Новый след, а не движение по натоптанной колее. Удача вообще не оставляет следа. Она может пролететь над вами, заинтересовавшись неординарным выбором пути, и осенить крылом, как у нас говорят.
– Я вас не слушаю, – отмахнулась Мари.
Я остановилась и рассмеялась. Именно эти слова я говорила сегодня Шарлю. И надо же, сама удостоена их. Значит, я крепко задела и даже напугала эту сухую посольскую служащую. Потому что смотреть на белый снег и ощущать в нем всю полноту нереализованного – это удивительно и волшебно. И это требует мужества, уж вы мне поверьте. Выбор тропок огромен, а своя из них всего одна. И я пока ничем не лучше Мари, я тоже не сделала выбор и не начала путь.
Мы вскарабкались на скользкое крыльцо, цепляясь за перила, миновали дверь и дружно вздохнули, радуясь домашнему теплу. Мари решительно заперла дверь и плотно сдвинула шторы:
– Пора отдыхать, сударыня. Утром я разбужу вас к завтраку в обычное время, так и знайте.
– А после завтрака мы станем лепить снеговика, – предложила я. – Сделаем его похожим на Шарля и будем забрасывать снежками, пока не разобьем в пух и прах. Снежки – отличная детская забава.
– Дикие забавы в Ликре, – задумчиво вздохнула Мари и улыбнулась, стараясь прийти в свое обычное дежурное настроение. – Спокойной ночи, сударыня.
– И вам добрых снов, Мари.
Я отдала ей шубку и пошла к себе. В голове крутилась пока не сформировавшаяся до конца мыслишка, маленькая, юркая и неуловимая. Вроде рядом, но еще не здесь.
Утром мои планы по лепке снеговика рассыпались сами собой, уничтоженные франконской аккуратностью. Еще затемно дворники взялись за лопаты и метлы. К восходу солнца парк выглядел аккуратно и скучно. Они даже с веток стряхнули налипший снег. И посольство стало островком уродливого серо‑черного порядка в серебряной сказке нашей родной зимы. Я даже шторы в комнате задернула. Мари поняла мои чувства и сжалилась – теперь я точно знаю, что именно она за мной присматривает через зеркало. Постучала в дверь, торжественно внесла большую картину, накрытую темной тканью:
– Это написал ваш соотечественник. Я принесла сюда из галереи, вам пойдет на пользу. Давайте повесим вместо той. Вы ведь смотреть не можете на мертвого фазана, я права?
– Мне его до слез жаль. И кровь написана слишком натурально.
– Согласна. Снимаем.
Мари подвинула к стене деревянную двухступенчатую лесенку‑табурет, бережно сняла с крюка тяжелую раму и передала мне. Так же осторожно она приняла новую картину, пристроила на бронзовом штыре, заменяющем обычный гвоздь, и выровняла по горизонтали.
– Бэкки, вы готовы смотреть?
– Да. Я даже села.
– Хорошо, открываем!
Я охнула и захлопала в ладоши. Кажется, я даже визжала от восторга. В простой деревянной раме, покрытой имитирующим старую бронзу лаком, была настоящая зима. И снег без единого следа, тот самый, первый и чистый, и розовато‑золотая дорожка света от окна строения, оставшегося за спиной. Получалось, что зритель стоит на пороге и выбирает путь…
Мари села рядом со мной, и мы вдвоем долго молча смотрели. Потом франконка старательно, как подобает, улыбнулась и вздохнула:
– Бэкки, меня никто не пугал так, как вы. Я не спала ни минуты. Мне чудилось, что странная судьба, на которую вы указали рукой так походя, случайно, действительно возможна. Поэтому картине тем более следует висеть тут. Она смущает меня. Всегда смущала, но прежде я не ведала чем. Семь рублей в неделю при полном пансионе – это солидные деньги. Через пять лет я накоплю средства и смогу купить неплохие апартаменты в маленьком городке на юге. Переведу вклад в хороший банк, стану жить на простых и удобных правах рантье. И ничего не придется выбирать!
В широко и беспечно открытую дверь моей комнаты осторожно заглянул Шарль. Брови его дрогнули. Маркиз никак не предполагал застать нас с Мари сидящими рядышком и дружно всхлипывающими с чисто женской сентиментальностью.
– И что все это значит?
– Теперь я знаю, – торжественно заверила нас Мари. – Судьба и удача находятся в жутком зимнем холоде вне домашнего уюта. Поэтому они часто обнаруживаются у жителей Ликры. Они чудовищно, недопустимо дикие.
Мари с гордым видом встала и покинула комнату. Шарль оторопело посторонился и с привычным безразличием кивнул, когда Мари сообщила время скорого обеда. Когда шаги франконки стихли за поворотом коридора, маркиз прошел в комнату, улыбнулся мне своей чарующей улыбкой, поклонился и сел в кресло поодаль:
– Мы снова друзья? Я смею на это надеяться.
– Конечно, – кивнула я. – Шарль, а вы можете мне по‑дружески сказать, куда вы так спешно уехали?
Безупречная бархатная синь его взора ни на миг не утратила безмятежной искренности и теплоты. Разве что веки едва приметно сузились, зато улыбка сделалась окончательно сладкой, а голос промурлыкал ответ без запинки и ласково, как комплимент:
– По вашему делу. Я надеялся получить новые указания, но их, увы, нет. В столице неспокойно, на прошлой неделе высланы с позором люди из посольства Арьи, теперь пострадал Ганзейский протекторат. Полагаю, вас разыскивают, и на очереди наш скромный замок. Я переживаю за вашу безопасность, Бэкки, и намерен предложить вам самые крайние меры.
– Спасение через бегство, – презрительно фыркнула я. – Нет. Не желаю даже слушать. Это моя родина. Если меня намерены изловить и казнить, пусть ловят и казнят.
Шарль выслушал меня, странно склонив голову и прикрыв глаза, словно старался заодно разобрать что‑то важное, далекое и едва различимое. Кажется, некий посторонний звук его встревожил, маркиз даже слегка побледнел. Или я выдумываю? Нет, он глянул в сторону окна, справился с собой и снова уделил все внимание мне.
– Вы не понимаете. Это не шутки. – Он принял обеспокоенный вид, шагнул ко мне и, упав на ковер, стал гипнотизировать взором, впитавшим горечь моих слов: – Я не готов потерять вас. Вы не верите, но я вас искал, я не отдам вас никому. Вы моя судьба.
Это звучало восхитительно. Так бесподобно, что я ему верила вопреки доводам разума. Я бы, пожалуй, снова впала в паралич, но пушинка на плече невыносимо щекотала и отвлекала от нежных слов. Если я уцелею и справлюсь, я сто раз подряд скажу спасибо Юнцу. Его магия работает…
Стоп! Я закашлялась, поперхнувшись мыслью. Вчерашней невнятной, но сегодня уже вполне определенной, сформировавшейся в готовое подозрение. Шарль раздосадованно скривился и тотчас исправил выражение лица. Вскочив, он бросился спасать меня и мое внимание к своей персоне, то есть наполнять стакан водой и подавать его. Я следила за каждым движением. Мне было важно понять: когда этот человек нравится мне? Постоянно или когда он смотрит на меня и говорит со мной?
Моя пушинка реагирует на удачу. И щекочет, намекая на что‑то еще, что «есть у Шарля», – вчера Мари ладонью заткнула себе рот, нечаянно выболтав лишнее. А что у него есть? Чарующее обаяние, совершенная внешность. Неправдоподобно совершенная. И вообще, большой вопрос, настоящая ли? Эх, Лешу бы сюда! Я бы ему устроила переэкзаменовку по оптической магии. Или вовсе по курсу пси…
– Бэкки, я никому не позволю причинить вам вред, – сказано было тихо и проникновенно.
По спине пробежали мурашки, в горле застрял пуховый комок восторга, сердце забилось вдвое чаще… А на плече уже дрались, кажется, два взбесившихся мартовских кота. Больно! Я поежилась. Шарль понял по‑своему и бережно обнял, зашептал в самое ухо, потащил на руках в свою башню. Я не возражала. Я думала. В прошлый раз мы сидели в башне безвылазно два дня. Он отвечал на мои вопросы и делал все, что угодно, лишь бы я не захотела спуститься в парк. А вдруг меня в это самое время искали? Вдруг прошло не два дня и моя память шалит, обманутая снотворным?
Если с папой все в порядке, если Юнц уже уверен, что я тут, меня будут искать всерьез. Неужели Шарль рассчитывает отсидеться в башне и остаться незамеченным даже при вмешательстве в дело магов?
– Я мечтал о вас всегда, – шептал Шарль в самое ухо. – Вы мой идеал.
Волны жара бежали по телу – обычная реакция всех женщин на его голос, теперь я убеждена. В плече сидел, если верить ощущениям, настоящий кинжал, радикальное средство от вранья Шарля. Я корчилась от боли, а он полагал – вот скотина самоуверенная! – что это та самая «любовная дрожь», которой в романах на моей книжной полке не меньше, чем томных вздохов. Он шептал тише и нежнее, и я злилась все сильнее, отчего обаяние Шарля пропадало впустую даже без усердия со стороны защитной магии моей пушинки. Когда я злюсь, становлюсь похожа на маму в ее боевом настроении. От озверевшей Елены Корнеевны и Потапыч свалил бы, не задумываясь, тут и сомнений нет. Я закрыла глаза и скрипнула зубами. Блин горелый! Хоть бы додумался изобрести мне нежное прозвище. Бэкки. Все здесь меня зовут именно так. Если бы любил или хотя бы ценил, нашел бы иное имя.
Он, не одеваясь, вылетел в парк, промчался по дорожке и хлопнул дверью башни. Замер, вздохнул и перестал спешить. Поставив меня на пол, Шарль виновато отдернул руки:
– Бэкки, умоляю, простите. Я потерял голову. Идемте, нам надо успокоиться и выпить чаю.
Вот‑вот. Если припомнить поточнее, в прошлый раз сразу после чая наступил вечер. Сейчас вольет в меня, слишком уж упрямую, снотворное. И очнусь я непонятно когда неведомо где. Да хоть во Франконии… Додумавшись до столь радикальных перспектив, я испугалась всерьез. Охнув, вцепилась в руку Шарля:
– Мне дурно. Перед глазами пелена плывет. Шарль, вы никогда не говорили, что я ваша судьба и все такое…
– Я не смел, – воспрянул духом маркиз. – Бэкки, идемте. Нам надо объясниться. Поймите, я не могу позволить вам рисковать жизнью. Вы ведь и меня убиваете, я не стану жить, если вы окажетесь далеко, вам будет угрожать опасность, а я не смогу уже ничем помочь.
– Шарль, не умирайте. Я не позволю.
Два горелых блина! Да из нашего диалога можно ведрами выжимать сладкие слюни. И что, он мне верит? Тогда кто из нас наивный ребенок? Впрочем, все верно – я. Сейчас я говорю именно то, что полагается говорить в моем возрасте. В течение примерно пяти минут он сомневаться не будет. Ну где ты, пестрая удача, сотканная из бликов и теней? Как же ты мне нужна сейчас! Не для себя даже. Я ведь понимаю, что хорошего от Шарля ждать не стоит. Ему нужна птица. А зачем ему, точнее, Франконии птица? Может, чтобы начать войну. Или чтобы втюхать нам свою систему правления, свергнув Вдову. Не зря достаточно порядочная, по моему мнению, Мари молчит и пособничает: возможно, надеется ввести у нас свое представление о «либертэ», путь даже ценой обмана. В любом случае меня используют не задумываясь. Используют против Ликры. Вот этого никак нельзя допустить.
Мы поднялись по длинной винтовой лестнице. Шли медленно, отдыхали часто. Он шептал, я вздыхала. Он лез целовать запястье – я исправно охала и замирала. Удача, чтоб ей, не желала проявляться. Мы уже выбрались в главный зал, все тот же – круглый, с дюжиной окон под потолком. Шарль довел меня до самой середины и попробовал усадить в кресло, чтобы заняться чаем.
И я решила не рисковать всем и не ждать, когда моя ленивая удача проснется. Можно обойтись и без нее, своими силами. В конце концов, я дочь Короля, и после истории с подкараулившими меня в тамбуре девками он уделил время моему воспитанию, признав, что я взрослая и нуждаюсь в некоторых наставлениях. Да и мама Лена дала свои указания…
– Шарль, вы… ты ведь сделал мне предложение, да?
– О да! Я буду с тобой всегда, – выдохнул он с явным облегчением, охотно возвращая себе упущенную было возможность обращаться на «ты». – Мы уедем в мой маленький замок. Я выкуплю его, и мы станем жить очень хорошо.
Он стоял не так, как бедняжка Саша во время тренировок в ремпоезде. Я даже усомнилась: а вдруг не получится? Рисковать нельзя. Пришлось самой сделать шаг вперед и повернуться поточнее, под свободное движение с правой, так это называл отец. Теперь можно и нужно глянуть на Шарля снизу вверх, закинув голову. Даже сердце щемит. В последний раз я вот так стою и смотрю в эти синие глаза. Млею, дура дурой. Как все могло бы быть восхитительно… Испортил мне, поганец, мою первую в жизни любовь, такое не прощают.
– Шарль, поцелуй меня.
Он победно улыбнулся, промурлыкал на франконском:
– Наконец‑то дело пошло, давно пора, – бережно обнял мои плечи… и согнулся, хватая ртом воздух.
Все у меня получилось. Главное – не жалеть и бить коленом изо всех сил точно в… уязвимое место, как деликатно разъяснил Король. Папа обещал, что три‑пять секунд полного молчания гарантированы, даже если я имею дело с магом. Как раз достаточно, чтобы дотянуться до тяжелой вазы и опустить ее на красивую прическу Шарля. Где моя ленивая удача? Ведь убью же ненароком ухажера.
Шарль мешком свалился на ковер. Я без сил опустилась в кресло и всхлипнула. А вдруг я все себе напридумывала и меня сейчас никто не ищет? Тогда я доигралась. Очнется – за выходку отплатит сполна. Значит, рано плакать, надо продумывать план побега.
Из‑за стен башни стали медленно просачиваться звуки. Я вздрогнула и только сейчас осознала, что прежде здесь было исключительно тихо. Даже ветер не шумел и не посвистывал, даже дождь не шуршал по крыше. И по лестнице мы ходили в ватной тишине. А теперь ступени гудят под сапогами тех, кто с хрустом шарахнул в стену распахнутой дверью и мчится сюда.
Первым в зал влетел Король – так красиво, прыжком. Я завизжала от восторга – живой, здоровый, не проклятый и вообще – папка! Потом в спину ему уткнулся Лешка Бризов, следом ввалились трое незнакомых мне здоровенных мужиков в форме тайной полиции, при оружии.
– Кор… – вякнула я и осеклась, припомнив карканье Юнца при встрече с Королем.
– Дядя Коля, – шепнул отец в ухо, обнимая крепко и надежно. – Ох и ловкая ты, Ренка! Никак не надеялся, что ты догадаешься ввести его в бессознательное состояние. Тем более – что сможешь.
– Так я что, зря тренировалась? – Приятно собой гордиться. Вздрогнув, я стала серьезной: – Леша, он хоть жив?
Бризов как раз склонился над маркизом и, заинтересованно устроив пальцы под его челюстью, кивнул, после чего перевернул Шарля лицом вверх:
– Потрясающе. Николай, вы мне говорили, но я не поверил. Это не маска и не иллюзия, это нечто большее. Оно не рассеивается и не влияет на баланс магии. Человек полностью нейтрален, я готов сейчас подтвердить под присягой, что он не маг. И что пребывает в своем подлинном, природном облике, хотя умом я понимаю, что его настоящее лицо иное.
Сотрудник тайной полиции – видимо, старший – вежливо поклонился Алексею и тоже стал разглядывать Шарля.
– Мы дважды осматривали замок, – задумчиво почесал он затылок, – и дважды не находили такой «мелочи», как башня высотой двадцать метров! Когда я увидел ее, выплывающую из ниоткуда прямо посреди парка, раздвигающую дорожки и кустарник, то чуть с ума не сошел. Даровитый мужик. Я бы ему сразу башку оттяпал, от греха подальше. А ну как очнется и возьмется за прежнее?
– Разве во Франконии не запрещена магия? – Я дернула отца за руку. – Ведь все вокруг об этом твердили.
– Он пройдет любую проверку, – отозвался неугомонный Бризов, не дав отцу и слова вставить. Достав из футляра тонкий, похожий на украшение, серебряный ошейник, он застегнул его на шее Шарля. – Теперь уже не начнет дурить голову, не переживайте, и совсем скоро станет внешне самим собой. Надежная вещь: новейший блокиратор силовых потоков, идея некоего Карла фон Гесса, а реализация наша, ректора Юнца и еще нескольких магов.
– Скромно не упомянул себя? – догадалась я.
Лешка хмыкнул, даже порозовел от гордости. Оказывается, и этот не лишен тщеславия. К тому же смешно косится на отца, словно ждет от него похвалы. С чего бы вдруг? Ладно, разберусь, теперь время будет.
– Ты уловил его магию? Выделил главную стихию? – заинтересовался Король.
– Стараюсь. Готов подтвердить, что он не маг в нашем смысле слова. По крайней мере, сейчас, когда он не берет ниоткуда силу и не реализует свой потенциал. Полагаю, во Франконии он не заклинал, таким образом закон о запрете магии был формально соблюден. Николай, чья это школа? Я не слышал о мастерах, подобных ему.
– Аравийская, – охотно отозвался отец. – Франконцы издавна увлекались магией восточного толка. Доработали ее. Аравийские маги – стихийщики, предпочитают специализацию по воздуху и воде. Очень тонкая настройка, воспитание начинается с младенчества и включает сильное вторжение в характер ученика, личность буквально лепится под некий шаблон. Франконцы пошли дальше. Сотни лет назад они назвали подобных ему, – Король кивнул на лежащего Шарля, – джиннами. Сформировали школу окончательно, создали на ее базе тайный орден. Если учесть статус этого человека в посольстве, то можно предположить, что сейчас орден в подчинении у тайной службы. Так что Береника нашла хм… уязвимое место у совершенно мифического существа.
– Хватит выбалтывать умные вещи на чужой территории, – строго велел человек в форме тайной полиции. – Забираем его – и в столицу. Так, сударыня Соломникова Береника Николаевна, вы желаете вернуться домой?
– Конечно.
– Вот ваши документы. Извольте немедленно покинуть территорию Франконии, ваше право на пребывание здесь не подтверждено послом и иными официальными лицами.
И никто меня не подумал арестовывать, вот ведь как хорошо! Отец посадил на сгиб руки, как маленькую, и побежал по лестнице вниз. Сзади громыхал ступенями Леха. Мы выскочили на улицу, в синий, заснеженный день. Но замерзнуть я не успела. Мари, чинно поджав губы, уже ждала меня с шубкой в руках.
– Извольте одеться. Я собрала ваши вещи, сударыня, – сухо, вежливо и безразлично, как и подобает служащей уважающего себя посольства, сообщила она.
Франконка сунула в руки Лехе ручку тяжеленного саквояжа из гобеленовой ткани и пошла прочь, прямая и строгая. Вся из себя сплошное женское равноправие… Я даже не смогла с ней нормально попрощаться. Не поблагодарила за безумно щедрый подарок, никак не совместимый с их привычками и обычаями. Франконцы ведь, по слухам, за праздничным обедом платят каждый за себя. А тут истинно наша щедрость. Все пошитые для меня наряды – в саквояже, я сразу поняла. И отныне они окончательно и безоговорочно мои собственные. Даже, я уверена, копия нового замечательного платья, выкупленного для вывоза во Франконию у Валентины Ушковой.
Мы вышли за ворота посольского замка. Лешка завел огромный автомобиль с эмблемой колледжа магов на капоте и гордо устроился за рулем. Мы с отцом сели сзади – пассажирами. Магический камин жарко отапливал салон, я не мерзла даже в домашних туфельках.
– Как дела с удачей? – спросил отец, когда мы отъехали достаточно далеко.
– Пусто. Не ощущаю ровно ничего.
– И хорошо. Ты надорвалась, восстановление должно быть длительным и постепенным, иначе вовсе утратишь дар, приобретя взамен бесконечную и с ума сводящую головную боль.
– Пап, а Шарль ведь на самом деле не такой, каким выглядит?
– Не такой. Он джинн. Маг, его стихия – воздух, к тому же он еще и пси неплохого уровня. Только их так странно и страшно учат… Самих уродуют, а потом они портят жизнь людям вокруг. Бесконечная самовлюбленность и полнейшая самоуверенность. Они очаровывают людей и используют их, маскируют правду и даже умудряются прятать свое присутствие.
– Гнусный птицелов, – прищурилась я, полностью осознавая его роль.
– Именно так. Ели бы ты поддалась его обаянию, ты служила бы ему, забыв себя, до полного исчерпания дара. Так было с женщиной по имени Мишель. Она жила в Ликре. Потом бросила все, разрушила семью, оставила годовалого ребенка голодным в пустом доме.
– Ужасно. Шарль показывал мне ее изображение на картине. Такая красивая женщина, уверенная в себе, сильная.
– Моя мама Леопольда знала Мишель. Когда ее увезли, Лео помчалась следом. Нашла свою подругу лишь пять лет спустя, к тому времени маленькая победоносная война уже позволила Франконии присоединить мятежные южные провинции, не пожелавшие быть частью республики. Тогда же, кстати, погиб последний отпрыск королевского рода старой Франконии.
Глупо было снова говорить «ужасно». Я передернула плечами и уткнулась в отцову руку. Нашла его ладонь и, развернув к свету, внимательно прочертила линию жизни – никаких шрамов и черноты! Бывший Король рассмеялся, поцеловал меня в макушку и обнял крепче.
– Лео нашла Мишель в клинике, специализирующейся на расстройствах рассудка, забрала оттуда и сама с нею занималась. Писала мужу Мишель. Он не приехал и не простил. Я был еще мальчишкой, мама велела мне найти его и натравить на упрямца нашего дорогого Фредди.
– Фамильное привидение фон Гессов?
– Именно. Фредди не может сам посетить дом, где не бывал при жизни, пока туда не приедет его потомок и не пригласит «дядюшку» в гости. Я пригласил. Он явился и так запилил беднягу, работая его ночной совестью, что художник уехал‑таки к своей Мишель. Последние годы они жили тихо и вполне счастливо. Он часто рисовал природу Ликры, по памяти.
– А ребенок?
– Вроде бы мальчик погиб. Но в этой истории все так непонятно… Лео нашла его и доставила в больницу, а сама уехала за Мишель. Мальчика передали в сиротский дом, где он и скончался, по словам воспитателя. Маму бы спросить, но Леопольда не вернулась из Франконии. Хотя в нашем роду живут долго и она была еще довольно молода, после всех бед ее след затерялся. – Отец задумчиво прищурился, а потом знакомо хохотнул: – Ренка, а ведь Шарль мог считать тебя внучкой Мишель. Сколько ни тверди иноземцам, что дар птицы не наследуется, не верят!
– Да ну его! Гнусь.
Лешка рассмеялся. Оглянулся на нас, подмигнул и отметил, что обычно девушки до последнего жалеют несчастных красавчиков, а я, дескать, сама отправила Шарля в тюрьму и обрекла на длительное расследование, которое, не исключено, закончится для маркиза поездкой на север с целью заготовки дров. И сижу без тени раскаяния.
– Ему пойдет на пользу, – упрямо буркнула я. – Когда самого стукнет как следует, то научится понимать, какую боль другим причинял. Если он еще способен учиться и меняться. Кстати, я бы хотела навестить его разок.
– Учту и сообщу Евсею Оттовичу. Ух и рад он теперь! Магическая полиция в ус не дует, а меж тем на территории Ликры стоит башня джинна, который направо и налево очаровывает людей, шпионит и гадит нам. Вдова сотрет первого мага в порошок и отправит валить лес. Спорим?
Я вяло усмехнулась. Без привычной удачи – неуютно. Сейчас со мной можно спорить, я не вижу ни зеленого бильярдного поля с шарами, ни игры теней и света. Мне, если честно, это даже нравится – быть нормальной, как все. И, выражаясь словами Мари, не выбирать. Иногда можно позволить себе такую слабость, особенно сидя в уютной машине ректора Юнца рядом с папой.
– Пап, а как там наша Лена и почему тебя зовут Николаем, хотя ты называешь мамой Леопольду?
– Это хороший вопрос, Рена! – оживился он.
И стал рассказывать. Вроде бы между делом снял с моего плеча пушинку и сжал в кулаке. А когда снова раскрыл ладонь, она оказалась пустой… Вот пусть теперь попробует сказать, что он не маг! И что его, бездарного, выгнали со второго курса. Впрочем, в машине все свои. И мне говорят исключительно правду и ничего, кроме правды. Это так приятно ощутить после замка Ле‑Буш, где понятия не имеют, что такое честность.

Глава 9
Первый след на снегу

Указатели путей удачи расставлены повсюду. Их так много, до безобразия… Однако же единицы знакомы хотя бы с основами языка, избранного для нанесения надписей на эти знаки. И даже они понимают не больше, чем способно вместить их слабое разумение.
Фридрих фон Гесс, привидение

– Пряники, пряники, а кому медовые пряники…
– Семечки жареные, подходи да пробуй!
– Эй, слюшай, я тваю маму знаю. Она только у мэне арэхи берет. Вот они, уже отложены – сам пасматри, ну! Нэ возьмешь, шею тебе свэрнет, хлебом клянусь, я ее знаю!
– Молодой, красивый, дай погадаю, всю правду расскажу, удачу приворожу… А ну пошел, пацан, и так вижу, что ты сын рыжей бесовки! Нечего мне все дело портить. И не оглядывайся, глаз у меня черный, заговор верный… Ладно, молчу, не зыркай. На вот пять копеек на пряник и вали, вымогатель. А еще маг!
Пять копеек Саня гордо проигнорировал. На цыганку прищурился строго и сердито, та подхватилась и убежала, махнув длинными кистями платка, как хвостом. Да, маг. И ректор Юнц гадание не одобряет, он человек глубоко верующий, хоть и принадлежит не к местной, характерной для центральных уездов Ликры, конфессии. Марк Юнц полагает, что главное в жизни человека – Бог и промысел высших сил, далее числятся собственное трудолюбие и судьба, а уж потом – удача, которая ректора одного и слушается, если не упоминать Вдову, отца и сестренку Рену… Но разве есть смысл тратить время на споры с цыганками? Они и так всего боятся, даже пацана, не принятого пока на первый курс. Еще бы. Неделю назад он проявил крапины меток в их «счастливой» колоде. Попробовали прижать и даже отлупить, но тут появилась мама Лена. Ух и понесла она на крикливых баб в узорных платках! Когда от машины примчалась на подмогу тетя Фредди, было поздно. Елена Корнеевна праздновала победу, а спасенные от наглости вороватых гадалок лоточники задаривали ее сына пряниками.
По большому счету, рынок Саня не очень любил. Когда выбирался сюда в свободное время, без маминых заказов, с собственной денежкой в кармане, заработанной на полировке кузовов или иных поручениях, очень даже уважал. Можно на кукольный театр посмотреть, прицениться к сложным узорным свистулькам, среди которых толковые, важные для коллекции: вроде копии паровоза «Зеленая стрела» с точными мелкими деталями. Еще непременно следует накормить попугая, нахохлившегося в клетке, обновить тепловую завесу для него и обсудить с продавцом судьбы, хозяином попугая, новые надписи на билетиках. Человек он пожилой, к детям внимательный. Опять же в судьбу особенно не верит, но без билетиков на корм птицам подают хуже, а у него целый приют для старых, больных голубей, потерявшихся канареек и таких вот попугаев, в шутку выученных сквернословию и потом изгнанных за свое же знание из приличных домов…
– И теперь не станешь тянуть билетик? – улыбнулся хозяин попугая, благодарно кивая.
Магия обволокла клетку, и сонный, нахохленный Пират встрепенулся, довольно сказал: «Жар‑ра» – и взялся чистить перья.
– Зачем мне что‑то угадывать? – отозвался Саня, гладя хохолок Пирата, млеющего и тянущего шею поближе, под знакомую руку. – Сегодня вечером прибудет поезд. Буду деда встречать.
– Большое дело, – оживился содержатель приюта для птиц. – Корнея Семеновича Суровкина теперь все знают. Даже я читал о нем в «Столичном курьере». Героический у тебя дед. Пули не побоялся, за правду вступился.
Саня кивнул. Из‑за этого геройства и возникли нынешние проблемы. Некогда Пирата кормить, надо покупать продукты по маминому списку. Вечером намечен большой прием. Значит, будет Потапыч с очередным неподъемным букетом роз, больше похожим на средство маскировки: даже крупная фигура Самого теряется в густых зарослях двухметровой высоты. И дядька Евсей приедет, он уже утром нагнал в дом своих людей, чтобы помогали маме. Скатерти прислал любимые – с цветастыми рыжими петухами, намекая на пристрастие к борщу. Закупил и доставил магические фонари для освещения парка, фрукты, наилучший аравийский кофе. Выписал из музыкального театра небольшой оркестр для увеселения. Юнц тоже ожидается. Студенты со старших курсов уже готовят в саду ужасающего вида конструкцию для магического фейерверка небывалой красоты и громкости. Управляющий Борских приходил, смотрел с таким кислым видом, что мама высунулась из окна и предложила ему на тесто для торта глянуть – и уксус добавлять не придется…
Сударыня Ушкова обещала приехать. Она шьет шубку для тети Фредди, новый фасон – автомобильный. В общем, толпа гостей. Нельзя пойти в кукольный театр, ничего другого интересного тоже нельзя. Список продуктов огромен, времени в обрез. Пока он купил лишь длинный тонкий коричневый рис, замороженную зеленую фасоль и иные экзотические мелочи. Отработал первый лист из дюжины. Саня задумчиво глянул на тяжелую тележку для продуктов, развязал мешок с рисом и высыпал три горсти в пакет – для попугая. Пират обожает рис. Кто его приучил, неведомо. Живет он в человечьем обществе не меньше времени, чем привидение фон Гессов. И хозяев сменил – подумать страшно сколько.
– Кар‑рамба! – восхитился Пират, опознав лакомство. – Гр‑рязный пар‑разит, пар‑разит!
– И тебе приятного аппетита, – рассмеялся Саня.
Пират нахохлился и торопливо убрал голову под крыло, вспомнив, что «пар‑разит» – не самое хорошее слово у людей, за него иногда ругают, несмотря на звучное, внятное произношение. Саня затянул веревочки на мешке и толкнул тележку. Что там на втором листе? Вишня мороженая для любимых папиных вареников. Белые грибы, клюква… понятно. Тележка заскрипела, проминая утоптанный наст в направлении к дальним от попугая рядам торговой ярмарки. Сократить путь туда можно, пользуясь боковой улочкой, пустой и безлюдной, что для толкания тележки весьма удобно. Особенно когда нога в драном валенке не перегораживает дорогу.
– Эй, шкет, а ведь у тебя пока что денег больше, чем продуктов, – отметил хрипловатый голос за спиной. – Ну‑у, не дергайся! Знаю я вашу магию, людям от тебя вреда нет, с этим в колледже строго. Выворачивай карманы, и все дела.
Саня сердито прищурился. Надо же было так влипнуть! Впереди уже лениво устраиваются трое, подпирая угол забитой наглухо лавки. За спиной шумят, плюются шелухой семечек. Отдать деньги невозможно. Что он скажет маме? И более того, нельзя потакать ворам. А не отдать в общем‑то непосильно: магию применять к людям разрешается лишь в случае прямой угрозы для жизни. Но его просто скрутят и отлупят – недостаточный повод для мести…
Рослый бугай без звука рухнул в снег возле ног Сани. Трое у стены засуетились, неловко вытаскивая кастеты и ножи, казавшиеся ненужными мгновение назад. За спиной звучно вмялся в чью‑то челюсть кулак, визг отметил боль вывернутой в локте руки. Мимо Саниного плеча метнулась тень, и кулак, обтянутый темной кожей перчатки с обрезанными пальцами, отрихтовал челюсть не успевшего разобраться в происходящем охотника до чужих денег. И стало тихо.
– Саня, какого лешего тебя понесло срезать дорогу через Огрызный тупик? – на выдохе возмутился Рони, с интересом рассматривая изъятый в короткой схватке нож. – А если бы я не поругался с мамой и не свалил из дома пораньше?
– Ты дерешься лучше всех даже среди фон Гессов, – гордо сообщил Саня, снизу вверх взирая на любимого двоюродного брата. – Ты страшен, Юрка.
– Тему‑то не меняй, – криво усмехнулся тот, не скрывая мальчишеского удовольствия от похвалы. – Я предупреждал, сюда ни ногой. Гнилое место, тут даже постреливают иногда.
– А тебе можно? И вообще, ты откуда здесь взялся?
– Мне? – Рони, неопытный в общении с премудрым родичем, взъерошил свои неухоженные волосы. – Саня, что там у нас дальше в списке покупок?
– Опять в шпионов играешь, – понимающе хмыкнул Саня и азартно блеснул глазами: – Меня научишь? Я ведь стану магом, буду дядьке Евсею крепко полезен.
– Кто бы меня самого отучил, – виновато вздохнул Рони и толкнул тележку с продуктами, отстранив Саню. – Оказывается, Александр Карлович, шпионаж в нашей семье не считается ремеслом достойным и допустимым. Усвой это, пока не поздно. Я вот не успел – и теперь страдаю. Войти в игру иногда проще, чем покинуть ее.
Рони вздохнул и замолчал. Саня сочувственно покосился на брата, такого замечательного, сильного и боевитого. С шикарным шрамом возле уха, с перебитым носом и чуть поведенной челюстью. Любой мальчишка скажет, что нет более притягательного образа мужественности, чем боевые раны. Рони пострадал в сражении с магами – вдвойне герой. Жаль, дома этого не понимают.
Когда Береника провела дома целую неделю, отдохнула и рассказала все о своем восхитительном, так полагал Саня, приключении в посольстве, взрослые взялись за воспитание Рони, который сам предпочитает именоваться по‑ликрейски – Юркой. Устроили какой‑то ужасный семейный совет, где вчетвером – папа, тетя Фредди, привидение Фредди‑старший и Лена – потребовали бросить постыдные для настоящего фон Гесса дела и остепениться. Откуда Саня знает? Да сам слышал. Сперва не пустили в кабинет ни его, ни Ренку. Но сестра молодец: такой шум подняла, что добилась участия в совете и Саню с собой притащила. Благодаря ей Рони остался ненаказанным.
– Он меня с вокзальных путей вытащил! – кричала Ренка, упрямо щурясь на отца. – А Шарля надо было прижать, тут он тоже прав. Все удалось, ты меня спас, да и сама я немаленькая.
Хотела как лучше, а получилось совсем странно. До того момента Рони гордо молчал и полагал себя если не правым, то уж точно напрасно и излишне строго обвиненным. Но, вспомнив, во что втянул Беренику, он сник. Защиту ее не принял.
– Хорошо, признаю ошибку, – сухо отметил сын Фредди. – Нельзя вредить Вдове, не думая о последствиях. В том, что Рена едва не погибла, полностью моя вина. Я обязуюсь исключить общение с враждебными Ликре структурами, даже если они могут быть полезны в борьбе с Диваной.
С памятного разговора прошло восемь дней. Все успокоились и занялись своими делами. Береника усердно наверстывает пропущенное из программы пансиона за время вынужденного отсутствия. Отец морщится и вздыхает, но продолжает упрямо заклинать течи в стыках труб новой системы отопления. Сам предложил запустить ее по‑современному, с избыточным давлением, и сам теперь вынужден расхлебывать последствия. Правда, течи – дело обычное, они ликвидируются магом единожды за весь срок работы котла, но занятие это нудное и длительное. Мама и Фредди приводят в порядок жилую часть дома. Сам Саня готовит комнату для деда и доучивает программу первого курса колледжа, мечтая сдать экзамен сразу на второй курс: он, оказывается, знает немало, Юнц похвалил и обещал подумать. А вот Юрка…
– Саня, давай я тебя подкуплю, как настоящий шпион – осведомителя, – предложил Рони. – Хочешь пряник?
– Дешево оценил, – презрительно фыркнул Саня. – Пряник, вот еще! А не слабо – пять свистулек в коллекцию, по моему выбору?
Юрка притворно поохал и полез в карман. Достал копию «Зеленой стрелы», чем привел Саню в полный восторг. Подмигнул и похлопал себя по потайному нагрудному карману, тоже сильно оттопыренному:
– Здесь «Черный рыцарь» моего собственного изготовления. Свистит так себе, с хрипотой, зато выкрашен в точности как настоящий, и броня у него толковая.
– Кого требуется предать или там выследить? – охотно сдался Саня.
Он не представлял себе, что может располагать столь ценными сведениями. И что его коллекция способна обрести уникальный образец свистульки, единственный в своем роде. Рони кивнул, заметив, что «осведомитель» у него на крючке и уже не дергается, заглотил наживку глубоко и надежно. Огляделся, толкнул тележку в узкий коридорчик меж двух складов, удобный для движения к нужным торговым рядам.
– Дело важное, ты один и можешь помочь. Видишь, как получается: Береника меня защищала, так?
– Так. Она справедливая и толковая, хоть и девчонка, шпионить не умеет и даже по таланту совсем не маг.
– Здоровается она со мной каждое утро, – скривился Юра. – А разговаривать не желает. Сань, ну чем я провинился? Ума не приложу.
– Как это – чем? – поразился Саня, привставая на цыпочки и щупая карман, содержащий заветную свистульку. – Известное дело.
Рони все понял, достал игрушку, упакованную в ветошь, развернул и передал Сане. Тот восхищенно замер, изучая сокровище. «Черный рыцарь» превзошел его самые смелые ожидания. На котле были выгравированы номер и полный узор – конный воин, летящий галопом. И колеса, оказывается, могут крутиться…
– Ты лучше любого мага, Юрка, – выдохнул Саня. – У тебя руки волшебные. Мировецкий паровоз.
– Я попросил Лешку Бризова, – ласково сообщил двоюродный брат. – Он поколдовал чуток. Если свистнуть, из трубы идет дымок, а отсюда пар бьет, все по‑настоящему выглядит. Сложная полноценная иллюзия.
– Ты меня купил с потрохами, – трагическим шепотом признал Саня. – Слушай, все проще простого. Ты Ренку на площади перед вокзалом грязью облил? Облил. Вот она и помнит до сих пор. Сказала, что не злится, но желает понять за что. И еще сказала, что хороший человек лужу на других не выплескивает. Без причины ведь и намеренно, понимаешь?
Рони свел брови и даже почесал в затылке, пряча смущение за показным недоумением.
– Вспомнил, – просиял он улыбкой. – Было дело, как же я не сообразил! Надо же, опознала… Саня, я ведь имел серьезную причину, чтобы облить. Сам не хотел, но поступить по‑другому было решительно нельзя. Давай все быстренько закупим, прямо бегом, и попробуем найти для Рены подарок, не могу ведь я идти извиняться с пустыми руками.
Саня покосился на братовы руки. Крупные, грубые, неизменно украшенные парой‑тройкой свежих и подсохших ссадин, полученных при работе в автомастерской. На правой есть настоящий ожог и изуродованный ноготь большого пальца. Имея такие великолепные руки, кто же согласится их прятать? Правильно Юрка обрезал пальцы на перчатках. Правда, сам он утверждает, что изобрел особые удобные перчатки для шофера: руль в руке лежит, ладонь не потеет и не скользит, опять же для мелкого ремонта то что надо…
– И как у тебя пальцы не мерзнут?
– Не знаю, – задумчиво изучил собственную руку Рони. – Я морозоустойчивый. У меня даже теплой стеганки нет, обычно всю зиму в этой вот куртке бегаю. Саня, дуй в мясной ряд. Я закуплю пряности, сладкое – и к тебе, а ты пока думай, что бы подарить Рене, я ведь получаюсь в ее глазах совсем беспросветным злодеем.
Час спустя одолженная у Фредди для доставки покупок «Тачка Ф» была загружена пакетами и мешками так основательно, что их пришлось увязывать веревками. Рони завел машину и покосился на кузена, кутающегося в старую овчину. С обочины мальчику молча сочувствовали прохожие: в эдакий холод только сумасшедший Юрка может ездить, не подняв мягкий верх кузова, перепутав зиму с летом… Простудит ребенка. Со свету сживет! Саня на горожан не оглядывался. Что он, неженка? Да и глупо каждому объяснять, что крыша у «Тачки Ф» попорчена, а кожа для ремонта хоть и заказана, но еще не доставлена.
– Ближе к стеклу садись, – посоветовал Рони. – Не так задувает. Ну надумал? А то я совсем в растерянности.
– Деньги у тебя имеются?
– Да.
– Много?
– Смотря для чего.
– Поехали к вокзалу, в новое ателье Ушковой. Ренка третьего дня забегала туда про какую‑то франконку поговорить. Это она Фредди так сказала, а на самом деле вела себя как обычная девчонка, перемерила все перчатки из новой коллекции. Длинные, с отделкой из стриженого меха и со шнуровкой. Самые дешевые восемь рублей стоят, а про дорогие ты и не спрашивай, не цена – сплошной ужас!
Рони кивнул. «Тачка Ф», жестко прыгая и охая, покатилась к вокзалу. Она клацала по ледяному глянцу мостовой заточенными на конус короткими шляпками шурупов, ввернутых в задубевшие зимние шины из сплошного каучука. Лед с хрустом ломался, вылетал веером брызг из‑под колес, стучал по стенам домов. Острые шипы высекали искры из камня. Извозчики ругались, грозили вслед смотанными кнутами, но коней придерживали и, чего уж там, завидовали тайком. Ход у машины быстрый, управляется она куда точнее любых конных санок. Тормоза у «Тачки Ф» на все четыре колеса, а не на задние, как у дешевых машин из Нового Света, партию которых ввезли в Ликру по осени. Пробовали продавать изрядно устаревшую модель небогатым горожанам, но жители Ликры не оценили заморское чудо: слишком уж медлительна, да и ломается подозрительно часто. То ли дело Юркино изобретение! «Тачка Ф» легка, поворотлива и льда не боится. Носится, невзирая на погоду. А могучие и тяжелые «хорьги» уже третью неделю стоят без движения. Устаревшие сплошные шины никто к зиме не догадался запасти, тем более не додумался ввернуть в них сточенные до острых шипов шурупы, да еще и проклеить по резьбе. В прежние годы зима для посольств была временем экипажей и саней, привычка брала свое. Но теперь иначе: у Фредди на складе имеется все необходимое. Но новый управляющий Николай Горлов – человек вредный. Он не изволит делать скидок никому, кроме врачей… А цены теперь сезонные, то есть чудовищно высокие. Вся столица обсуждает «победу в войне с арьянцами»: вчера вечером Макар отвез им в посольство двенадцать колес. По мнению города, сделка окупила ремонт отопления в особняке фон Гессов. На самом деле пользы было гораздо больше: вернулись на книжные полки, на свои исконные места, два десятка ценных старых изданий, распроданных Фредди за копейки одиннадцать лет назад, когда деньги совсем кончились.
– Утром франконцы приезжали к Карлу, – крикнул Рони, разгоняя «Тачку Ф» на длинном прямом участке пустой улицы. – Тоже закупают шины. Обозвали нас подлыми монополистами, пригрозили судом, пообещали отвезти во дворец Диваны ноту протеста, как только их автомобиль сможет двигаться.
– А на карете поехать жаловаться что, нельзя? – не понял тонкости ситуации Саня.
– И признать себя отсталой страной? – рассмеялся кузен, тормозя, переключая передачу и лихо, с заносом и набором хода заруливая в узкий переулок. – Нет, тут особый случай. Мы все верно рассчитали. Купят – и жаловаться не смогут, мы ведь не деньгами с них хотим получить. Требуем вернуть мебель, которую они подло присвоили одиннадцать лет назад. Из залога обманом выкупили, представляешь?
– Зачем?
– Искали записи, из‑за которых начались все наши неприятности, – ответил Рони, тормозя перед въездом на людную площадь. – Как будто я и правда головой повредился настолько, что мог так нелепо их спрятать. Всю обивку попортили.
«Тачка Ф» замерла возле ателье и затихла. Рони выпрыгнул на утоптанный наст, хлопнул дверцей и пошел к входу, ничуть не заботясь о сохранности высокой горы пакетов. Саня двинулся следом:
– А ну как уворуют наши покупки?
– Пусть попробуют, – заинтересовался идеей Рони. – Догоню – воспитаю. Не догоню… значит, сегодня им темная удача привалила, временно. Показывай перчатки.
Колокольчик у входа негромко тенькнул, отметив появление посетителей. Две девушки приветливо улыбнулись гостям. Одна сидела возле витрины и вышивала бисером кошель. Вторая устроилась близ столика для демонстрации дамских мелочей – тех же перчаток. Она вскочила, убежала в глубь ателье и тотчас вернулась с заварником. Разлила в три чашечки горячий чай и выставила блюдце с маковыми крендельками.
– Надо же, фон Гессы пожаловали‑с, – отметила она. – Анна так надеялась, что сударыня Береника еще заглянет. Я сейчас позову ее, уж погодите чуток. Присаживайтесь.
Рони благодарно кивнул и сел. Саня с важным видом прошелся вдоль полок с сумочками и перчатками. Выбрал по памяти три пары, над которыми Рена вздыхала особенно долго, принес и выложил на столик перед братом. Тот взялся рассматривать тонкую кожу, явно слегка стесняясь своих слишком красных и грубых рук, испачканных в смазке. Простучали каблучки, и в зал вбежала Ушкова‑младшая.
– Саня! Как я рада. Ты избавил меня от необходимости отсылать к вам человека. Готова горжетка для Фредди. Она просила, чтобы именно сегодня, и мы постарались. Это твой кузен, о котором я слышала столько разного?
– Разного? – удивился Рони.
– Потапыч обмолвился, что вы несколько не в себе, но это было давно, – блеснула глазами Анна. – Бэкки сказала, что вы грязный хулиган. Фредди вами гордится. Вы загадочный человек, я даже не знаю вашего настоящего имени. То ли Юрий, то ли Рони…
– У меня сложное полное родовое имя арьянского толка, – пояснил Рони. – Лет в двенадцать я решил поменять его на нормальное, стал представляться Юрием.
– У вас занятные перчатки, – углядела интересную деталь Анна. – Они удобны? Мы с мамой подумываем об особенной женской автомобильной моде. А вы, кажется, интересуетесь более классическим стилем.
– Собрался извиняться перед Береникой за давнее происшествие.
– С лужей, – догадалась Анна, и ее любезность поугасла. – Знаю. Получается, это ваша выходка… Мы тогда и познакомились. Бэкки была расстроена, но держалась молодцом. Если бы меня облили, я бы плакала и, наверное, больше не вышла на столь опасную площадь. Значит, подбираете перчатки. Тогда эти. Ее любимые, и размер подходящий, и цвет как раз под ее новую франконскую шубку.
Анна погладила темную кожу со сложной вышивкой шелком и рельефным витым шнурком. Сердито глянула на обидчика приятельницы:
– Только я вам не уступлю ни копеечки, даже ради Бэкки. Это дорогие перчатки, они стоят двадцать семь рублей. Очень сложная вышивка, кожа редкая. Вот тут и тут вставки из питона. И… и я не хочу вам ничего продавать, вот так. – Женщина задумалась и потянула перчатки к себе. – У меня к ним готова сумочка, посему я их снимаю с продажи ради украшения витрины. Так что поскорее допивайте чай и забирайте горжетку.
Рони нахмурился, поставил чашку на стол и ловко поймал перчатки, ползущие все дальше от него. Анна потянула сильнее. Кожа питона возмущенно скрипнула. От дальнейшего испытания на прочность ее спас колокольчик, неодобрительно цокнувший над входной дверью. В узкую щель, стараясь не впустить в помещение мороз, протиснулась тонкая фигурка в строгом пальто. Женщина прошла через зал, держа спину очень прямо и явно нервничая. Поклонилась Анне, покосилась на стул, с которого уже поднялся вежливый Рони. Села, бережно опустила на колени небольшой сверток. По мнению Сани, на заказчицу Ушковых она никак не походила. Одета скромно, ателье же дорогое, шьют здесь для очень состоятельных людей, а эта типичная горничная, да еще и иноземка. Ко всему прочему, не особенно молодая, ей уже, наверное, тридцать. Красотой не блещет. Наконец, покупать приходят с иным выражением на лице. Предвкушают понятную и знакомую только женщинам радость длительного выбора и нудных примерок. У сидящей же лицо такое, словно она собралась с моста прыгать или под поезд ложиться…
– Я могла бы просить вас пригласить госпожу Ушкову? – спросила женщина.
Саня, числящий себя знатоком характеров, отметил, что пришедшая не рассчитывала на положительный ответ. Губы свела в линию, поджала, заранее готовясь услышать отказ и долго убеждать в своей правоте.
– Я вас помню, – удивилась Анна, всматриваясь в лицо гостьи. – Вы приезжали в конце лета с очень интересным кавалером. Он умудрился убедить маму продать платье с витрины, хоть мы и не собирались этого делать. Я Анна Ушкова.
– Ваша мама тоже здесь? – спросила женщина, не меняя упрямого выражения недоверия на лице. – Ее можно видеть?
– Светочка, позови мою маму, – попросила Анна, не оборачиваясь. Покосилась на Рони: – Принесите два стула оттуда, сударь. Как я погляжу, от вас сложно избавиться. Вежливый человек уже откланялся бы и ушел, заметив, что ему ничуть не рады.
– Куплю перчатки и сразу уйду, – весело пообещал Рони, устанавливая стулья на указанные места. – Сколько вы желаете получить за сумочку?
– С вас? – Анна задумчиво постучала пальцами по столешнице. – Прямо не знаю. Я бы предложила вам споткнуться и растянуться в той же луже, но мешает зима, скрывшая грязь. Выливать на вас чай неинтересно. Кофе у нас сегодня, стыдно сказать, нет.
– Трудный случай, – посочувствовал Рони.
– Давайте сделаем так, – предложила Анна, снова не глядя на обидчика Береники. – Выворачивайте карманы. Все что есть забираю. Потом идите на то место, где была лужа, и стойте там, извиняясь во весь голос. Тренируйтесь. Извольте произнести хотя бы десять раз: «Я подлый, бесчестный хам, я оскорбил сударыню Бэкки, я умоляю о прощении».
– Стоять‑то как? – уточнил Рони, ничуть не расстроившись. – Наверное, на коленях…
– Как вы догадливы, – восхитилась Анна и снова потянула брошенные было без присмотра перчатки. – Так что, передумали?
– Вы ужасно продешевили, – ехидно отметил Рони, выворачивая карманы. На паркет звонко посыпались мелкие шайбочки, брякнул гаечный ключ, запрыгали каучуковые и кожаные кольца уплотнений, цокнула плоская баночка со смазкой. – У меня с собой от силы рублей двадцать.
Иноземка на происходящее смотрела с растущим смятением. Саня молча радовался тому, что успел забрать уникальную свистульку и спрятать еще на базаре в свой карман. Безупречная вещь не достанется мстительной злыдне Анне в придачу к прочим Юркиным ценностям. Рони подмигнул ему:
– Саня, ни слова Беренике, договорились? Не то получится, что сударыня Ушкова ее расстроила, а не меня.
– Вашу кабанью шкуру моими булавками, видимо, не пробить, – с некоторой симпатией отметила Анна. – Но я не намерена по столь примитивной причине отказаться от удовольствия. Идите и кричите громче.
– Вы не будете разочарованы, – пообещал Рони.
Он уже покидал ателье, когда из двери внутреннего помещения вышла Валентина, кивнула гостям и устроилась на свободном стуле. Услышав первый вопль с улицы, она вздрогнула, но лишь пожала плечами, не желая мешать дочери в ее затеях, после чего обернулась к просительнице:
– Я вас помню. Вы были с господином, который обманом выманил у меня платье. Оплатил его стоимость, но разве в цене дело? Это было мерзко, у меня еще два дня болела голова, словно я отравилась его вкрадчивым голосом.
– Так и произошло, сударыня, – тихо и твердо сообщила прибывшая. – Мсье Шарль использовал против вас свое магическое обаяние. Я не помешала ему, хотя мои убеждения не позволяли мне принять происходящее. Мне стыдно, что я участвовала в воровстве.
– Покупка оплачена, – сухо отметила Валентина.
Рони за окном взвыл особенно громко, франконка вздрогнула и опасливо покосилась в сторону витрины. Достав свернутые бумаги, она выложила их на стол:
– Это черновик патентной заявки, я перевела на ваш язык. Полагаю, прочитав ее, вы поймете, что мы вас подло и бесчестно ограбили. Наверное, мне придется гораздо дольше, нежели этому сударю, кричать у дверей, чтобы вы позволили мне продолжить разговор.
Анна пробежала глазами текст. Задумалась, подвинула бумаги по столу – матери, охнула и толкнула Валентину под локоть, указывая на сидящую напротив иноземку:
– Мама, я убеждена, что это та самая франконская Мари, о которой третьего дня нам твердили все достойные фон Гессы.
Валентина Ушкова закончила просмотр черновика, заинтересованно шевельнула бровью и свернула листки в трубочку:
– Мари, вам ведь вряд ли разрешили визит сюда.
– Я принесла платье и оригинал патента, – тихо отозвалась франконка. – Мне казалось, все будет как‑то иначе… Вы правы, мой поступок сильно повлияет на мою репутацию. Но я не могу вас ни о чем просить, как намеревалась. Это бессмысленно.
– Пожалуй. За кражу я с вас так и так получу… – усмехнулась Валентина и поморщилась: очередной вопль Рони мешал продолжить фразу. – Анна, да уйми ты его! Что за выходки, у нас приличное ателье.
Дочь Валентины Ушковой рассмеялась, прошла к двери, распахнула ее и поманила пальчиком Рони. Составившие немалую толпу слушателей пассажиры двух конок, несколько кучеров, лоточник, дворник, два путейца и полицейский разочарованно загудели, лишившись занятного зрелища. В наступившей тишине Валентина смогла продолжить чинное чаепитие и деловой разговор:
– Итак, у меня к вам немало обязательных требований. Вы немедленно подаете документы на смену подданства – я не беру на работу иноземок. До весны вы будете находиться при ателье неотлучно, я желаю понять, верны ли рекомендации, которые мне дали относительно вас. И я намерена платить вам в это время всего пять рублей в неделю, вменив в обязанности работу с посетителями и помощь в пошиве. Кроме того, я желаю получить не позднее февраля грамотно и полно оформленные на бумаге представления о том, как, по вашему мнению, можно расширить мое дело. И сверх перечисленного вы изготовите необходимые документы для патентной защиты кроя. Без оплаты.
– То есть вы берете меня в ателье? – поразилась Мари. – Прямо сейчас?
– Именно. Юрий! – Ушкова обернулась к Рони, наблюдающему за упаковкой сумочки и перчаток. – Я намерена расширить ваше наказание. Помогите моей новой работнице перевезти вещи из посольства.
– Не надо, – осторожно улыбнулась Мари. – Вещи на вокзале. Я ведь, если разобраться, во второй раз украла платье, теперь возвратиться в посольство невозможно. Меня Береника предупреждала, что нельзя вернуться, если меняешь судьбу. Но я не знала, что это так страшно. Гораздо тяжелее, чем представлялось в мыслях.
Валентина Ушкова согласно кивнула. Достав с полочки под столешницей ножницы, разрезала шнурок свертка и вскрыла его. Погладила пальцами возвращенное платье. Встряхнула. Довольно вздохнула, даже прикрыла глаза: удачный день и хорошее разрешение от тревоги, возникшей после разговора с Береникой.
– Мари, вы уже у меня работаете. Вот поручение. Поезжайте к этим ужасным фон Гессам. Вечером прием, а готовить им решительно некогда, продукты‑то до сих пор мерзнут в пакетах перед ателье. К тому же на приеме будет Евсей Оттович, а быстрее и надежнее, нежели как при вмешательстве тайной полиции, вам документы никто не оформит.

Франконка недоуменно развела руками: она никак не могла понять логики своих новых знакомых. И скорости происходящего – тем более. Перед визитом она мучительно долго стояла на улице возле ателье, мысленно выстраивала беседу, в которой раз за разом получала неизбежный отказ. Выслушивала ею же придуманные закономерные упреки, вложенные воображением в уста Валентины Ушковой. Мысленно уходила одна, непонятая и потерявшая все. А то и уезжала в полицейской карете, арестованная за воровство. Но ни разу в своих размышлениях не забиралась на высокую подножку незнакомого автомобиля, не садилась в холодный, промерзший насквозь открытый салон и не получала от выбежавшей следом Анны шубу: «А то заморозят, ироды». И даже не представляла себе, что зимой можно передвигаться с такой страшной скоростью по узким улицам. Ветер рвал с головы шапочку, снег сек кожу лица. Закрытые веки, кажется, совершенно смерзлись. Машина ревела и прыгала, рыжий некрасивый шофер кричал во весь голос, перекрывая шум и не думая о неизбежной ангине… А на душе было светло и легко, как никогда за долгие годы взрослой жизни, выстроенной по плану. Едва ли удастся вернуть сбережения, хранящиеся в банке во Франконии. Но даже это пока что не беспокоило.
Автомобиль отчаянно затормозил, когда Мари казалось, что она уже превратилась в настоящего снеговика, того самого, которого собиралась лепить Береника из первого зимнего снега. Пришлось тереть засыпанные белой порошей глаза. Когда холодная пыль осела, удалось рассмотреть заброшенный, голый парк, скромный, сильно обветшавший и неухоженный особняк с воротами вместо окон. И неправдоподобно красивую рыжеволосую женщину, мрачно поигрывающую тяжелой поварешкой. Такую красивую, что на миг Мари с ужасом предположила, что в Ликре тоже есть джинны, но – о чудеса равноправия! – их отбирают и воспитывают среди девочек, а не из числа одаренных мальчиков.
– Ах вы паразиты гулявые! – В голосе прекрасной незнакомки не было ни тени фальшивого, сладкого обаяния. – Где вас, бисово отродье, лишний час носило? А ну выходи и стройся под раздачу подзатыльников! Юра, ты же взрослый человек, уж ты‑то…
– Мари!
Береника выскочила из дома в легком платье, поскользнулась на верхней ступеньке и ссыпалась вниз, чудом не разбившись. Подбежала, обняла, поцеловала в ледяную, посиневшую щеку:
– Ты молодец, ты все же решилась. Идем греться. У нас работы на всех хватит и еще останется.
Мари с трудом двигалась. Тонкие подметки промерзли насквозь, ноги до самых коленей не ощущались, подламывались и скользили. В жарко натопленном доме стало и того хуже. Нос позорно покраснел, потекли сопли, а далее вышло совсем постыдно: красавица с рыжими волосами усадила Мари на стул и взялась растирать ей, чужой и случайной гостье, стопы, а после натягивать принесенные Реной носки.
– Вам нельзя наклоняться, – ужаснулась Мари. – В вашем положении…
– Да, положение хуже некуда, – рассмеялась Ленка. – Три часа до прибытия гостей, а мы сидим без продуктов. Тебе получше? Хромай на кухню, бери нож и кроши в салат все, что попадется под руку.
– Но следует выяснить предпочтения хозяйки дома, – забеспокоилась Мари. – Если я верно помню, фон Гессы – старый род, у них титул баронов.
– Руби – и все дела, – подмигнула Ленка. – Я и есть, благодаря моему драгоценному чертеняке, баронесса. Не охай, мне самой смешно, но я терплю и сохраняю некоторую серьезность.
На кухне царила сияющая чистота, поварские принадлежности висели ровным рядом на досках. Возле стола с подозрением примерялась ножом к крупному окороку еще одна женщина – с породистым лицом настоящей баронессы и свойственными этому безумному дому немыслимыми манерами. У печки возилась Рена. Мари на ощупь выбрала удобный нож и вцепилась в него: при деле состоять проще и понятнее. Хоть какой‑то отдых от ужасной спешки нынешнего дня. Как ей теперь казалось, первого ее настоящего дня пребывания в стране. За забором посольства жизнь была совершенно иной.
Примчался тот самый человек, что кричал у ателье, стоя на коленях, силком заставил проглотить порцию напитка, обжигающего крепостью и остротой вкуса. В охватившем пламени окончательно растворялись мысли, зато согревались ноги, тепло раскрылось буйным весельем. Происходящее вокруг уже не казалось чужим, непонятным хаосом. Это был хаос свой, домашний и милый. Ради такого стоило пройти через ледяную целину и потерять сбережения. Два часа спустя Мари весьма уверенно ругалась, шумела со всеми вместе, стучала ножом, украшала и расставляла блюда, поскольку окружающие поверили, что она все умеет и у нее получается великолепно.
В ранних сумерках, сиреневых и таинственных, возле убогого дома стали собираться экипажи, которые посольство навещали лишь изредка. Мари, выглядывая из‑за шторы кухонного окна, опознала всесильного начальника тайной полиции, ранее виденного на портрете, затем некоего Потапыча, имеющего странный титул Самого́, а еще ректора колледжа магии и сударыню Ушкову.
Рядом пристроилась Береника и предложила:
– Давай здесь второй стол накроем. Мы с ними не сядем, там будет шумно, скандал сплошной.
– Почему?
– Потапыч пробует посватать Фредди. Она упирается, потому что… потому что упирается. Папа злится и на нее, и на Потапыча. Мама защищает Фредди от любых нападок. В общем, нечто невообразимое. К тому же Потапыч намерен получить долю в автомастерской и купить права на производство «Тачки Ф». А еще сегодня объявлено, что Вдова сокращает втрое численность магической полиции и отправляет первого мага на север, лес валить. Отмечать станут бурно, а к ночи прибудет дед Корней.
Мари испуганно прикрыла веки. Ей‑то казалось, что и без перечисленного многовато событий для одного года, не то что дня… Оказывается, все только начинается! У дверей негромко кашлянул Рони. Положил на стол сверток с подарком и подвинул стул, предлагая Беренике сесть:
– Я пришел извиняться. За лужу.
– Мерзкая, непростительная подлость, – ровным тоном сказала Береника, игнорируя стул. – Я была в грязи с ног до самой макушки. И на площади вокзала имелась одна‑единственная лужа. Не вижу способа оправдать твое поведение.
Мари нахмурилась, глянула на Беренику, затем на виновато вздыхающего рыжего парня с кривоватым длинным лицом и поинтересовалась:
– Так вы и есть агент Арьи, который испортил мсье Шарлю так надежно и долго готовившуюся попытку безусловного выявления способностей сударыни Береники? Да что же за дом у вас! Кого тут только нет…
– Какую попытку? – нахмурилась Береника и села на стул, прекратив упрямо изучать штору и игнорировать Рони.
– Точно не знаю, я ведь не самый важный человек в посольстве. Но все дело было в конфетах, – отметила Мари. – Если я ничего не путаю, хотя сегодня я чуть‑чуть сомневаюсь даже в своем имени. Особенно после того напитка, от которого все внутри полыхает и взбаламучивается.
Рони кивнул.
– Именно так, дело в конфетах, – заверил он и стал объяснять подробно и неторопливо, двигая по столу сверток миллиметр за миллиметром.
Мари усмехнулась и занялась привычным делом. Достала столовые приборы, подала первую перемену блюд. И, вопреки обычному правилу, поставила тарелку для себя.
В посольстве Франконии, по словам Рони, огромное внимание уделяли поискам Береники. Точнее, год за годом пытались обнаружить человека со способностями к управлению удачей. Когда ученик Марка Юнца сбежал из столицы, похитив ценные сведения, а заодно вынудил своего учителя устроить погоню и заманил в хитрую ловушку, спасение ректора выглядело настоящим чудом. Точнее, по мнению франконцев, проявлением огромной удачи, скорее всего управляемой. Прибытие в пансион «Белая роза» новой воспитанницы, внимание к ней ректора и его любимчика Алексея Бризова еще более укрепили подозрения.
Теперь, после поимки джинна, установлено с полной точностью: Шарль несколько раз пытался попасть в пансион легально. Например, сопровождал работника посольства, пожелавшего убедиться, что в столичных заведениях достойно преподают франконский язык. Или подбирал место, подходящее для обучения детей работников посольства. Наконец, совершал поездку с безвозмездным дарением пансионам литературы для изучения языка и культуры страны. Директриса «Белой розы», старинная подруга Марка Юнца, всякий раз умудрялась отказаться от визитов под благовидным предлогом либо исключить саму возможность встречи Шарля с воспитанницами. В выходные пообщаться с Береникой было ничуть не проще, она всегда находилась в обществе Томы и Алексея… Встречаться же с магом Бризовым и проявлять свои способности, что создало бы угрозу разоблачения, Шарль не желал, это очевидно.
К весне проверка удачливости Береники сделалась навязчивой идеей для франконского посольства. Наконец стало известно, что воспитанницы уезжают на юг поездом и уже куплен билет. Многолюдный вокзал показался джинну отличным местом для проверки.
– Он подкупил помощника Потапыча, – отметил Рони. – Тот выгреб запасы конфет дочиста, сообщил Большому Миху, когда отправляется поезд, и получил указание пригласить сударыню Беренику в комнату отдыха, чтобы сыграть перед отъездом партию‑другую.
– Так он же не хотел нас впускать, – удивилась Береника.
– Он тебя не видел, а Алексея и не рассматривал. Просто буркнул гадость по привычке. Он должен был сказать, что конфеты закончились, а с твоим вкусом он незнаком. Потапыч велел бы отправить посыльного и указать любимые конфеты в лавке.
– Все пошло иначе, но в целом от плана не отклонилось, – удивилась Береника.
– Еще как отклонилось! Этого хмыря должны были ограбить на выходе с вокзала, началась бы ссора, набежали бы полицейские – и поход за конфетами был бы забыт и отменен усилиями нашей тайной полиции. Но Яшу‑то никто из людей Евсея Оттовича не ждал, а тебя к Потапычу провел Лешка, причем раньше предполагаемого срока! И ты без проблем вышла на площадь.
– А ты что там делал?
– Осуществлял проверку твоей везучести в интересах посольства Арьи, – рассмеялся Рони. – Лужа была точно одна. Ее наспех конденсировал якобы для невинной шутки нанятый мною ученик колледжа магии. Я стараюсь подстраховывать спорные ситуации и приглядывать за ними, а тут у самого ректора было дурное предчувствие. Облить всяко лучше, чем сбить на ходу.
– Ясно. Ну и методы у тайной полиции… А чем так опасны были конфеты?
– Тебе предложили бы бесплатно попробовать кондитерскую новинку с начинкой из дробленого ореха. Вот такая горка конфет. Только одна из них была неядовита.
Береника с ужасом глянула на Мари, желая получить опровержение. Та виновато пожала плечами и кивнула.
– Может, яд и несмертельный, но последствия были бы тяжелые и немедленные. Выбрать единственную безопасную конфету, уложенную в самый низ горки, могла только уникально везучая девушка. Простите, Бэкки. Я знала много гадкого. За свое молчание и получала плату, более высокую, чем принято у нас обычно. И теперь вы знаете, почему я согласилась изменить жизнь, хотя риск был велик, а последствия мне и сейчас совершенно непонятны.
Береника тщательно отделила кусочек котлеты с грибами, с трудом прожевала его и проглотила. Взялась пилить ножичком следующий, хмурясь и покусывая губу. Сказанное не вызывало сомнений и многое меняло. Но не все. В истории было нечто неправильное. Пока оно уворачивалось от логики так же ловко, как грибок из‑под вилки…
– Почему же ты отправил меня именно в посольство Франконии? – поймала мысль Береника. – К маркизу‑отравителю в лапы, сознательно?
– У меня не было выбора! – возмутился Рони. – Он не поверил бы в иную птицу. И наоборот, посольство Арьи сочло тебя никудышной и сосредоточило внимание на исследовании биографии Тамары, едва получив результаты проверки тебя этой самой лужей. Поэтому Тому пришлось отсылать именно туда. Машка попала в Ганзейский протекторат совсем случайно, а тебя мы не могли повезти к иным послам.
Рони вздохнул и виновато покосился на Беренику. Сам разрезал шнурок на пакете с подарком и подвинул его еще ближе, к самой тарелке:
– И знаешь… Я‑то был убежден, что ты увернешься от брызг, что прибежит посыльный и устроит скандал! Сам едва не свалился в лужу от удивления. Кто же мог предположить наличие платья в витрине и твою на него реакцию?
– Но почему Шарль не счел меня невезучей после обливания грязью?
Мари сердито отобрала у Береники тарелку и выбросила котлету, раздерганную вилкой и ножом до совершенно бесформенного состояния. Разместив на чистой тарелке новую порцию, она ее украсила и подала на стол:
– Почему не счел невезучей – знаю. Он навестил сударыню Ушкову и выяснил, что вам досталась без оплаты сумочка, что вы смогли дать совет по поводу платья. Маркиз сказал: «Ее удача куда взрослее, чем я предполагал. Еще год бездействия – и ловить птицу станет сложно». Вот так…
Береника улыбнулась, полностью довольная пояснениями, и зашуршала бумагой упаковки. Обнаружив любимые перчатки, она охнула, отодвинула тарелку и стала их примерять, щурясь и напевая. На маленькую плоскую сумочку она наткнулась совершенно случайно: подобной щедрости от дарителя никак не ожидала. Береника завизжала, вскочила, чмокнула Рони в ухо и умчалась по коридору к маме, хвалиться. Забыла при этом и про высоких гостей за большим столом, и про их сложные разговоры, и про любые иные правила.
– Весело у вас, прямо сам бы сюда заселился, – басовито вздохнул Потапыч, возникая в дверях, когда голос Береники еще звенел в коридоре. – Юрка, кто ж мог подумать, что ты сын Фредди. Ну крепко мне не повезло: столько было случаев встретиться с ней раньше – и ни один не дался в руки.
Посольская выучка сама, без усилий со стороны рассудка, подняла Мари со стула и вынудила исполнить реверанс. Потапыч хмыкнул и в упор уставился на франконку, испугав ее еще сильнее.
– Я тебя купил у Валентины, пока что на месяц, для пробы.
– Купили? – побледнела Мари, припоминая истории о крайней дикости нравов в Ликре и безграничном самодурстве Самого.
– С потрохами, – рассмеялся Потапыч, усаживаясь на стул, искоса наблюдая смятение, возникшее на лице жертвы шутки, и не торопясь его, такое забавное, рассеивать. – Юрка, жениться на твоей матери труднее, чем выиграть в кости у правительницы Диваны. Но я избрал новую тактику. Мы будем связаны общим делом. Выстроим автомобильный завод, я давно хотел, но случая не подворачивалось. Да и Яшке на посылках бегать несолидно, вырос человек, я вижу. Не зверь же я!
– Вы уверены? – усомнился Рони.
Потапыч расхохотался, подвинул поближе тарелку Береники и стал есть. Время от времени он поглядывал на Мари, подмигивал ей, азартно ухал, шевелил бровями и грозил пальцем. Потом сделал совсем уж непонятный жест. Франконка сжалась. Рони, наоборот, понял, выставил на стол три рюмки, порылся на полках и добавил к ним графин с водкой. Потапыч сам разлил:
– Садись и пей, ты мне обошлась дороже, чем я ожидал: триста рублей, хотя костей многовато, а вида и вовсе нет еще, не накопила ты должной для своей работы солидности… Шкурная баба Валька, за что и уважаю. Своего не упускает.
– Вы бы толком говорили, – посоветовал Рони, усаживая Мари к столу и наливая ей воды. – Хватит уже человеку впечатлений для одного‑то дня.
– Не вякай, сам садись да пей, – хмыкнул Потапыч. – Сказал уже, вы плохо слушали. Завод строить буду. Яшку вам и себе сажаю на шею, управляющим. Тебя буду нещадно гонять, я «Тачку Ф» купил под производство. Изволь полные чертежи и все прочее предоставить. И с доработками, я старье не уважаю. Мари пусть объяснит Яшке все про иноземные патенты, а то уже были неприятные случаи с паровозами. Обходятся они, если задним числом действовать, в целое состояние, не говоря уже про нервы… Вон взять хоть предшественника «Зеленой стрелы» – «Богатыря». Первый наш котел с водогрейными трубками взамен дымогарных. Ганза его воспроизводит безнаказанно. Я бы их… – Потапыч потемнел от злости, скрутил вилку в узелок, демонстрируя участь ненавистных ганзейцев. Чуть успокоившись, он вздохнул: – Но пользы в том мало, сами мы начудили, не оформили документов. А сами – это кто? Мой племянник. Синяки‑то у него сошли, а ума не добавилось.
Большой Мих двинул рюмку в сторону замершей без движения франконки и по‑свойски ей подмигнул:
– За месяц управишься? Надо чертежи с Юркой просмотреть, документы вчерне составить, план работы наметить. Или я зря важное дело на тебя вешаю, кишка тонка?
– Я работала в бюро патентных поверенных два года, законы знаю весьма точно, – отозвалась Мари, обретая голос. – Если бы женщин допускали в юристы, я бы сдала экзамены и получила степень. Но мы неравны в правах с мужчинами и…
– Ты не шкварчи, ты пей, – скривился Потапыч. – Не справишься – выясню быстро и без копейки прогоню к Ушковой. Но ежели получится все как надо, не обижу с расчетом.
– Так ведь это водка… Женщины не пьют водку, – ужаснулась Мари, глядя в наполненную до краев рюмку.
– Кто хотел равных прав? – расхохотался Потапыч, впечатал кулак в стол и строго свел брови: – Ты не чуди, франконская твоя душонка. Ты пей, большое дело начинаю. Изволь праздновать, а с утра уже завтра быть занята этим самым делом.
По коридору, напевая, прошла Лена. Заглянула в дверь кухни, увидела широкую спину Потапыча, довольно хмыкнула и подошла к столу.
– Платон, я тебя ищу по всему дому. Что за дурь такая, с места срываться по делам, никого не дослушав? – Лена смолкла, внимательно присмотрелась к сжавшейся бледной Мари, заглянула в лицо Потапыча, перегнувшись через его плечо, и сменила тон: – Ах ты паразит! Беззащитную иноземку водкой подпаиваешь? Насмехаешься, до обморока довести норовишь? А ну гэть с моей кухни! Все, хватит выгоду под дружбу тянуть, впредь буду звать на «вы» и по отечеству. И что я взялась Фредди перечить? Да правильно делает, что отказывается, такой муж воли не даст, изведет. В общем, идите к гостям, господин Платон Потапович.
– Ох, беда, – ужаснулся Потапыч, вскакивая и пятясь к выходу с кухни под натиском Ленки. – Лисонька, душечка, да я весь на извинения изойду. Бес попутал. За тем столом котлетки кончились, я вот и решил… Опять же при Фредди водочку пить неловко. Она и так меня буяном вчера обозвала. Но одна‑то рюмка – разве ж это грех?
Лена дернула плечом. Обернувшись к Мари, сочувственно покачала головой:
– Как ты с ним станешь работать? Его же надо постоянно держать в узде. Не то сегодня просто водка, а завтра уже как его… на брудерштраф.
– Брудершафт, – тихо уточнил Рони.
Мари охнула и прямее села на стуле, прижавшись к спинке. С отчаянием глянула на полную рюмку, на Потапыча, так и не изгнанного с кухни, на странную баронессу, способную столь ловко испугать Самого. Непонятный мир. Чужой, все в нем чересчур и нарочито. Нет ни правил, которым можно уверенно следовать, ни однозначных решений… Лена подошла к столу, дотянулась до рюмки и заинтересованно изучила напиток. Даже понюхала.
– К любимой Колькиной кедровке присосались, ну и вимпири, – утвердительно кивнула она. Подмигнула Мари: – Сейчас научу тебя волшебному слову. Как только этот медведь зарычит, кричи громко: «Фредди!»
Потапыч охнул, ссутулился и воровато огляделся. Рюмка в его руке дрогнула, налитая вровень с краем водка тонкими потеками отметила пузатый стеклянный бок. Фредерика фон Гесс появилась в дверях кухни весьма скоро. Она с удивлением рассмотрела состав гостей, покосилась на Потапыча, на Ленку. Хитро прищурилась:
– К иноземке приставал? То есть сделал мне предложение, а сам…
– И так негоже, и эдак хуже гадкого, – отчаялся Потапыч. – Фредди, как перед батюшкой на исповеди признаюсь: хотел выпить рюмочку. Для храбрости, чтобы потом сказать нечто важное. Прочее само закрутилось, такой уж я человек. Ну чего она сидит и боится, будто я ее без соли сожру? Я же с солью, не дикий же я…
Фредерика рассмеялась, отобрала у Ленки злосчастную рюмку, принюхалась к содержимому, в свою очередь опознала кедровую настойку.
– Платон, пить будем? – серьезно предложила она Потапычу. – Все же у нас теперь общее дело. Под водочку я честно тебе скажу: извел ты меня со своими бестолковыми розами, ваз на них не напастись. Я скоро цветочный магазин открою, если не уймешься. – Фредерика блеснула глазами, кокетливо извлекла плотно свернутый в трубочку листок из выреза платья. – Ты мне дари что пополезнее, ладно? Вот прямо по списку: станок токарный, две штуки, станок для выпрессовки… ну и почерк у Селивана! И что Карл, переписать не мог? А, ладно, разберешься.
Пузатая рюмка звонко чокнулась со второй, до сих пор упрятанной в широкой ладони Потапыча. Фредерика выпила водку в один глоток, задумчиво поставила рюмку на стол, словно содержимое было водой, снова глянула в список, не интересуясь закуской, суетливо поданной Мари. Потапыч коротко булькнул кедровой настойкой, перехватил листок, пробежал глазами строки с наименованиями и ценами, свернул и сунул в карман:
– Фредди, а я тут… понимаешь… уже кое‑что полезное нам купил. Борский до конца года съедет, я заселяться вместо него стану. Свою‑то нынешнюю избушку дочке оставлю, она у меня уже взрослая, пусть хозяйствует. Вот мы с ней и решили: так тебя проще будет уговорить. Чтоб, значит, ты с прежним домом рядом… и со мною.
Во взгляде Потапыча проступила странная для него мечтательность. Он глубоко вздохнул и нахмурился, изучая пустую рюмку. Фредерика заинтересованно приподняла бровь: новость ее впечатлила. Увы, ответить она ничего не успела. На кухню, большую, но уже тесноватую для собравшихся, мимо Потапыча бочком пробрался Евсей Оттович. Он умоляюще глянул на Лену, потом поискал взглядом кастрюлю с борщом. Мари сорвалась с места, быстро наполнила тарелку и сервировала стол у свободного места.
– Тебя как записать в документах? – благожелательно вздохнул Евсей Оттович, укладывая на колени салфетку. – Можно указать: Мари ле Фир, франконского рода, переселенка. А можно ведь и Марьей записать. Как батюшку звали?
– Клемент Жозеф ле Фир, – отозвалась Мари. Покосившись с сомнением на бутыль, она достала рюмку и налила Евсею Оттовичу водки.
– Ну вот, – воспрянул духом тот. – Будешь Марья Клементовна Леферова, и постоянное место жительства мы тебе сразу укажем, а не переселенкой впишем. Переселенок полицейские не любят, проверками изведут. Да и франконцы ваши зело на уехавших к нам злятся, в делах препоны чинят.
– Так ведь подделка документов получится, – шепотом ужаснулась Мари.
Потапыч гулко захохотал, потряс кулаком и подмигнул своей новой работнице:
– Так его, жги! Сколько раз я предлагал: пусть себя арестует да под суд отдаст. Он ведь думает, раз я Ушковой оплатил наем работницы, то и ему подарок дам за документы твои. Ан нет, не получит ни копеечки.
Начальник тайной полиции негромко зарычал и полез из‑за стола. Но тут, весьма кстати, на аллею перед домом вкатился огромный автомобиль железнодорожного ведомства. Его клаксон исполнил мелодию, привлекая общее внимание и предотвращая готовую разразиться ссору. Лена охнула, счастливым тоном выдохнула: «Папа», проскользнула мимо Потапыча и побежала встречать прибывших. По распоряжению Большого Миха героического машиниста доставили к особняку, сняв с поезда на станции в двадцати километрах от города. Потому что Корней до сих пор поправляется после ранения, столица ему в новинку, а газетчики – люди лживые и прилипчивые. Встретят на вокзале вперед родных, вопросами засыплют, станут высматривать и вынюхивать, да и учинят хоть одну гаденькую сплетню. А так достанется писакам лишь малолетний доктор Олег с дедом и бабкой, из них много не вытянуть…
Один за другим гости приветствовали Корнея, выбравшегося из машины и с недоумением изучающего особняк, высоких гостей, свою дочь, одетую по‑городскому, богато. Потом прибежала Береника, выскочил из дверей Саня – и машинист заулыбался, осваиваясь на новом месте и радуясь тому, что вся семья тут. Вот разве что Король… Корней виновато поджал губы и подумал, что его Ленка еще хорошо держится, улыбается. А ведь пропал человек! Толковый, надежный, даже, может, совсем стоящий… Ссутулившиеся плечи Корнея жалостливо гладила Люся. Она как осталась сидеть с больным, так от него и не отстала. Ленка с некоторым подозрением изучила робко замершую возле отца женщину и неопределенно дрогнула бровью. Бывают и такие: к кому ни прилепи – лепятся и норовят прижиться, по‑своему верны, некапризны. А куда ей одной? Боевитостью не отличается, здоровьем тоже особым не обладает. Вон подхватила Корнеев сундучок и пошла за Рони в левую пристройку, где уже подготовлена комната. Теперь оттуда и не выглянет, пока на дворе столь шумные и богатые гости. Станет обживаться, пыль протирать, вещи раскладывать, прошвы да салфеточки вышитые на столики пристраивать для уюта.
Потапыч в распахнутой шубе выбрался во двор и рявкнул неизбежное: «Жги», на сей раз адресуя приказ студентам Юнца. Молоденькие маги дрогнули – и исполнили. Титаническая гора фейерверков ахнула первым залпом. Темное небо прочертили дымные следы, на этих стеблях расцвели вспышки всех оттенков. Сияние стало осаживаться на парк, искристым магическим снегом налипая на каждую малую веточку. Особняк сделался необыкновенно похож на дорогую волшебную картинку. Короткая тишина – и новый взрыв. И опять.
Несчастные доберманы подвывали в темном парке Борских. Толстый управляющий тоскливо стонал у забора, вторя собакам: даже пожаловаться невозможно! Безобразие творится в присутствии таких людей, что и глянуть страшно…
– Платон, собак покупай вместе с усадьбой, – припомнила Фредди важное обстоятельство. – У нашего Сани нет ни единого пса на воспитании.
– Наверное, вы все опять станете пить водку, – обреченно предположила Мари, вынося в парк большой поднос с рюмками. – Не понимаю, как в этой стране еще живут при таких ужасных и вредных обычаях. И как работают?
Мари суетилась, старалась не подходить близко к ужасному Потапычу. В тонком расстегнутом пальто ей было холодно и неуютно, причем настолько, что повторно отказываться от рюмки сделалось невозможно. Как и дышать после выпитого… Потом ели оленину, привезенную людьми Потапыча и зажаренную на углях прямо в парке. И смотрели новый фейерверк, а Саня в это время кормил косточками предавших прежнего хозяина и пробравшихся в узкий лаз псов. Затем был чай, блины с икрой… Корнею тихонько рассказали страшную семейную тайну: Король мертв лишь официально, а на самом деле очень даже жив и, оказывается, по рождению он настоящий барон.

– Что привело в наш дом Потапыча, мне понятно, – отметил сам Карл, глядя в опустевший парк из окна комнаты над личной мастерской Рони. – А вот вы, Евсей Оттович… Вы для меня загадка. И, раз мы тут уединились, отказав себе в продолжении праздника, я надеюсь на пояснения. Только не отговаривайтесь борщом!
Начальник тайной полиции сидел у камина и ворошил угли, забавляясь их свечением. Услышав про борщ, слегка улыбнулся:
– И борщ тоже, как без этого. Не каменный ведь я. И где ты, везунчик, эдакую хозяйку отыскал… Кстати, лучше уж на «ты», разговор у нас будет не короткий и не последний, надеюсь. Тепло у вас. Даже заботы не донимают, а забот много… Дивана отослала первого мага валить лес. И еще она намерена сильно перестроить всю службу полиции магов, сделав ее более публичной, что ли. Юнц теперь фигура важнейшая, ему передано право решать, кто из магов в полиции сохранит посты, перейдя под мой контроль, а кто лишится и места, и самой магии. Ты же любимый ученик Марка.
– Интересно, и как много людей знает, насколько я жив? – задумался Карл.
– Полагаю, даже правительница до некоторой степени в курсе, – отозвался Евсей Оттович. – Но пока что тебя не замечают и новое место в большой столичной игре для мага из семьи фон Гессов не выбрано. Вот я и надеюсь: оживешь официально – станешь содействовать моему ведомству. Я документ готовлю, формирую в тайной полиции отдел магов. История с джинном к тому подталкивает. Может, советником позову, а пока и незваный ты мне в помощи не откажешь, так я мыслю.
– Что за дело?
– Завтра приезжай, поговорим. Теперь же не то место и не то время, праздник сегодня. Одно скажу: мне передали пакет из дворца, в нем дюжина листков, записи от руки, все о пропавших детях. Указаны даты смерти и обстоятельства. Эти сведения для справки даны, а вот еще одна стопка листков, потолще… Некто вел расследование, достаточно грамотно. Искал следы сына Мишель де Виль. По записям выходит, что он не умер в больнице – его выкрали и увезли в неизвестном направлении. Давно это было, а интересно стало нашему двору лишь теперь. Кстати, я надеюсь, нас сейчас никто не может услышать?
– Дом фон Гессов впитал столько магии, что сам заботится о своих хозяевах, – усмехнулся Карл. – К тому же я добавил необходимые мембраны, подслушка исключается категорически. Можешь сюда приезжать, если надо с кем‑то переговорить без свидетелей. И лучше использовать мой кабинет, в нем особенно плотная защита. Зовите в крайнем случае старого Фредди для надзора за окрестностями, я с ним побеседую, будет откликаться. Итак, мальчик. Он выжил?
– Нет. Таково заключение магов, я обращался за помощью к Юнцу, по сохранившемуся детскому имуществу делали настройку на личность. Мне поручено заняться не мальчиком. Мое дело – выяснить все о девочке. Она пока что живая, как было указано и как подтвердили маги.
Карл вздрогнул, отошел от окна, подвинул кресло и сел рядом с Евсеем Оттовичем:
– Вот теперь слушаю очень внимательно.
– Ее отцом был провинциал, прибывший лет пятнадцать назад в столицу из западного уезда. Здесь он играл, посредничал в сомнительных сделках, сбывал антиквариат, за копейки выкупленный по случайным лавкам в мелких городишках. Личность матери девочки неизвестна, весьма вероятно, что ребенок внебрачный. Воспитывал ее отец, если можно счесть воспитанием то, что он таскал с собой малышку по злачным заведениям. Говорил, будто она приносит удачу в игре. Потом ребенок пропал, игрока же ограбили и зарезали на улице. Он как раз шел в полицию, хотел заявить об исчезновении дочери. Было это семь лет назад, по осени.
– Во что он играл?
– Хороший вопрос, – усмехнулся Евсей Оттович. – Только разве ты сам не угадываешь ответ?
– Бильярд, – нехотя предположил Карл.
Евсей Оттович хмуро кивнул. Снова пошевелил угли. Покосился на бокал, в котором от порции коньяка давно остался только запах, и коротко качнул головой: мол, добавлять не надо, разговор деловой и спиртное тут некстати.
– Девочку звали Роберта, ей теперь должно быть без малого восемнадцать. Странное имя, возможно, ее мама была из иноземцев. Не знаю, пока не занимался вопросом вплотную. Да и неважно это, наверное, если я прав… Я сперва засомневался, твоей Рене по документам пятнадцать с коротеньким хвостиком, она и для этих лет худа и мала. А вот после истории с джинном все встало на свои места. Думает она весьма взросло, действует не по годам рассудительно. Я собрался было послать дознавателя, чтобы выяснить ее прошлое, документы толком проверить. Но опамятовался вовремя. И так много внимания привлекаем к ней. Что скажешь?
– Я не знаю год и день ее рождения. Возраст в документах не ее, а сколько Рене на самом деле… Выглядит на пятнадцать. Я вытащил ее из неприятности семь лет назад. Тогда выглядела на восемь‑девять, была очень худенькая, слабенькая. Но я полагал, что в эту неприятность ее втравила Вдова своим приказом. Потому что видел магов тайной службы, прилетал их дирижабль. Моторный, с эмблемой столичного дворцового депо и закрытыми тканью номером и названием. Но если напрячь память и рассудить, исходя из тоннажа и формы… полагаю, это был «Орел».
– Ты ценный свидетель, – похвалил Евсей Оттович. – И выводы напрашивались, тоже верно. Сам теперь понять не могу, кто и что вытворяет тайком от всех нас. Если не Вдова детей губит, то кто? И зачем? Кстати, вопросы я тебе задаю уже как консультанту по магии удачи. С ответами не спеши, завтра все толком обсудим. И пожалуй, я приеду сюда, у нас в ведомстве пока своих магов нет, защита от прослушки стоит штатная, слабенькая. Документы я уже привез. Подумал, что раз фон Гессы умудрились двенадцать лет скрывать украденное из дворца, то и иную тайну сберегут.
Евсей Оттович достал из внутреннего кармана костюма узкий длинный конверт, протянул Карлу, но придержал, заинтересованно хмуря лоб:
– Кстати, что ты искал во дворце?
– Надеешься, что в нынешнем деле оно может иметь пользу… Вряд ли, это старые записи. К тому же я сам не успел их просмотреть. Вызвал Фредди‑старшего, он вцепился в тетрадь с удивительным энтузиазмом и сгинул. Чтобы разобраться, придется звать Рони.
– Тогда отложим на завтра, – решил начальник тайной полиции. – Поздно уже, да и неловко так долго отсутствовать на празднике. Твоей жены даже Большой Мих побаивается.
На том разговор и закончился. В кабинете Карла уже чинно пили чай и явно полагали, что праздник удался и подошел к концу. Корней сидел в глубоком кресле и ворошил газеты. Вздыхал, запивал вызывающие икоту заголовки сладким – и морщился как от кислого: «Машинист Суровкин дает воровству полный реверс», «Правда сильнее пули», «Кровавый след для Отто Мессера», «Золотая пуля: пять билетов в первый класс – за одну рану».
И, наконец, самый страшный заголовок, приведший деда в ступор: «Суровый вдовец»… Над этим журналистским шедевром Корней замер надолго.
– Тятя, – всплеснула руками Лена, меняя чашку с остывшим чаем на новую, полную до краев. – Ну что вы переживаете!
– Кабы не доброта Платона Потаповича, дай Бог ему и впредь трудиться на наше благо столь ревностно, – с дрожью в голосе отметил Корней, – я бы один стоял на вокзале, перед этой их подлой сворой. Да лучше опять под выстрел! Сегодня вот спасен я, но завтра они на меня набросятся. Что говорить? Ох беда… А Люсе каково? Испозорят.
– Люсе? – хмыкнула рыжая дочь машиниста. – Понятно, прижилась тихоня. Ладно, чего уж там. Я могу с ними поговорить. Ради семьи я готова на все, вот увидишь: они сами сбегут, или я не Ленка!
Карл хохотнул, быстро выпил чай и огляделся. Мари давно ушла на кухню. Потапыч и Фредерика обсуждали нечто занятное в полумраке главного зала мастерской, устроившись за кузовом «хорьга». Рони, судя по всему, уже ускользнул с праздника, Береника и Саня тоже, само собой, отдыхали.
– Ушкова уехала полчаса назад, – пояснила Лена, поглаживая сумочку, оставленную ей для изучения Береникой.
Евсей Оттович церемонно откланялся, поцеловав руку баронессе Елене Корнеевне, и испросил дозволения опять быть в гости, к обеду – прямо завтра. Получил ответное заверение в наличии неиссякаемого запаса борща. Когда его автомобиль прорычал по аллее и исчез в ночи, следом нехотя засобирался Потапыч. Фредди убежала его провожать. Карл подсел к ректору Юнцу:
– Марк, что происходит в столице?
– Не знаю, – с долей раздражения отметил ректор. – Никто не знает. Может, дело оборачивается к лучшему, но верить в это сложно. Полностью и срочно расформирован второй колледж магов, готовивший недоучек, работающих с темной удачей. В архивах тайной магической полиции роются люди, которых никто в столице прежде и не видел! Мне разрешено отправлять студентов на стажировку в Арью, в университет Дорфурта. Ответные визиты считаются теперь допустимыми. Платон Потапович через два дня будет во дворце, он добился права сделать доклад по поводу развития новой сети дорог, автомобильных. Мне приказано выработать соображения по частичному, а вернее, по поэтапному снятию барьеров между уездами.
– Вдова‑то жива? – не поверил себе Карл. – Не может один и тот же человек так резко…
– Мы еще двенадцать лет назад с тобой гадали, до какой степени она человек, – усмехнулся Юнц. – Есть причины снова приступить к обсуждению темы. Карл, что было в тех бумагах, которые ты…
– Евсей уже спрашивал. Понятия не имею! А старший Фредди что, не сказал?
– Фредди год из года делает вид, что оглох и не слышит неудобных вопросов, – сердито отмахнулся ректор. – Завтра к обеду буду у вас. Надо как следует тряхнуть Рони, уж прости за прямое и грубое предложение. Он не может не знать. И он, в отличие от Фредди‑старшего, не привидение, способное в любой момент улизнуть сквозь стену!

Утро пришло белое и позднее. Праздник сказался – рассвет проспали решительно все обитатели особняка фон Гессов. И ничуть не расстроились по этому поводу. Установилась погода, которую особенно приятно наблюдать из‑за стекла теплого дома, из‑под одеяла, снова и снова откладывая все намеченные на день дела.
Низовая колючая поземка гнала рой мельчайших кусачих снежинок в атаку на всякого, кто рискнул высунуть нос на улицу. Мари, которой Саня временно уступил комнату, перебравшись к Рони, смотрела в круглое окно с настоящим ужасом. Она никогда не понимала, как можно жить в стране, целиком занесенной снегом. Но прежде, в посольстве, было проще. Она в Ликре не жила, просто временно работала, копила сбережения. Мечтала о юге, приморском городке, апартаментах на втором этаже, обязательно с маленьким балконом, увитым виноградом… Со сменой пути и судьбы мысли о юге стали недостижимо далекими, сгинули, унесенные поземкой. Их порвали в клочья волки, чьи голоса чудились в вое ночной непогоды. Осталась лишь горечь своей чуждости, тяжелая, мучительная и бескрайняя, как эта дикая страна за окном.
– Пить надо меньше, – сочувственно бросила вместо утреннего приветствия Лена, вбегая в комнату. – А говорила, франконские женщины и водка несовместимы. Маришка, ты с этим завязывай! Плохое дело – пить без меры.
– Я не много даже очень пила, – пробормотала Мари, с ужасом понимая, что губы не желают ее слушаться. Мысли путаются, не позволяя нормально выстроить фразу.
Ленка рассмеялась, села на край кровати, бережно подсунула ладонь под затылок Мари, приподняла гудящую, свинцовую голову и влила в рот незнакомый напиток, соленый и неприятный. Или приятный?
Ветер за окном больше не царапает душу, проскребая жестким снегом стекло. И свет белизны дня по‑своему приятен, особенно когда рядом Лена, сияющая рыжими волосами так, словно на них взблескивает надежно скрытое метелью солнце.
– Это все Потапыч, – хмыкнула Лена, укладывая безвольную Мари на подушку и пристраивая уксусную тряпку на ее лоб. – У‑у, медведь! Ты уж не поддавайся запросто. Сперва он предложил тост за Франконию, страну лучшего в мире вина и прекрасных женщин…
– Точно, – припомнила Мари, морщась. Чуть помолчала, улыбнулась. – Потом за либертэ, а после не помню. Я бегала, было много сил, я все успевала, и мне не казалось, что я тут чужая. Так ловко управлялась с делами… настоящее счастье.
– Именно. Три рюмки, две малые тарелки, салатник и блюдце. Все вдрызг, на счастье.
Мари охнула и закрыла лицо руками. Она помнила, что вчера подавали перемены блюд в фамильном фарфоре с вензелями. Семейное сокровище, столь редкое для этого разоренного дома, дорогое и конечно же важное. Лена отодрала узкие ладони от горящих щек и подмигнула: мол, не беда!
– Подумаешь, фарфор. Разбогатеем – новый закажем, – презрительно фыркнула она. – Тебе лучше? Голова не гудит?
– Нет.
– И выглядишь как живая, – странно утешила Лена, с сомнением изучая бледное лицо франконки. – Рони съездил на вокзал и привез твои вещи. Одевайся, завтракай. Ты мне нужна. Через час тут будут столичные газетчики, а я плохо понимаю мудреные слова. Все утро читала их статьи, пробрало ровно как с похмелья, до головной боли. Потом я сообразила, что выгнать иродов в одиночку у меня не получится. Ты, Марья Клементовна, поможешь мне. Ты у Платона работаешь, так? Вот и защищай интересы машиниста Суровкина.
Мари неловко села в кровати, поддерживая рукой голову, и благодарно улыбнулась Лене, помогающей одеться. До чего она дошла! Гостит в доме баронов, пьяная, и за ней хозяйка ухаживает. Позор. Незнакомый напиток, стыд и движение постепенно привели к довольно хорошему результату: мысли перестали путаться, головная боль сжалась до размеров малой булавки, колющей кожу где‑то возле темечка. Причесалась Мари самостоятельно, пока Ленка напевала, натягивала покрывало до идеальной ровности и взбивала подушки. Добраться до кухни оказалось достаточно просто, хоть ноги и дрожали. После завтрака и эта неприятность осталась в прошлом.
– Теперь я понимаю, в маринованных огурцах есть польза, – задумчиво отметила Мари. – И капуста… Знаете, я полагала, что солить ее – варварство. Дурной запах, негигиенично.
– Варварство – пить с Потапычем наперегонки, – погрозила пальцем Лена, ставя на стол заварник. – У нас еще полчаса. Как думаешь, одолеем мы вимпирей‑газетчиков?
– Базис есть, – уверенно пообещала Мари, проглядывая статьи. – Особенно троих, эти гнусно клеветали на Корнея Семеновича лично и упоминали Платона Потаповича, намекая на воровство. Имеются формальные основания для денежного иска.
– Маришка, нам бы заменить иск чем пополезнее, – подмигнула Лена. – Пусть напишут хорошо про мастерскую Фредди, например. А то зима, работы мало.
– Ну‑у тоже можно, – предположила Мари. – Где ты станешь их принимать?
Сказав «ты», Мари виновато улыбнулась. Оказывается, она уже прижилась в доме. Оказывается, ей тут и правда уютно.
– У Кольки моего в кабинете, – рассмеялась Лена. – Двое уже там. Иззябли, я их и впустила. Они, бисово отродье, стали по полкам шарить, но тут явился Фредди. Ему мой Саня рассказал путейскую байку про адского машиниста, который на раскаленном паровозе мчится, до костей обгорелый, глаза углями полыхают…
– И что?
– Так он же выехал из камина во всей своей красе – да с ревом, да со свистом! – Лена даже глаза от удовольствия прикрыла. – Представляешь? Я вошла, а гости, бедняги, уже и едва живы. Один в комоде скребется, второй со шкафа подвывает. Сейчас вроде затих, слез. Бумагу попросил и что‑то пишет, Фредди рядом плавает и через плечо заглядывает.
Мари кивнула, поправила рукава, сходила и достала из сумки любимую тетрадь для записей. Вдвоем с Леной они прошли в кабинет. Франконка тихо охнула. Стол был накрыт к обеду – весьма красиво и разнообразно.
– Но… А это что?
– Маришка, у нас даже в сказках сначала кормят, а потом уж…
– Да, потом у вас в сказках обходятся с гостями дурно, – улыбнулась Мари, выкладывая тетрадь на стол возле лучшего места в его торце. – Их позовут?
– Уже, слышишь? Макар впустил, пожалел. Сегодня холодно, собак и тех беречь надобно. Я Сане уши оборвала с утра, он соседских доберманов в комнату к Рони притащил. Представляешь?
Мари улыбнулась бледному, сухому человеку, сидящему поодаль. Тот дернулся было к перу, чтобы записать занятную деталь быта семьи Суровкина, но передумал и снова чинно сложил ладони на коленях, покосившись в сторону привидения.
– Могу являться и в типографии, – порадовал всех новой идеей бывший ректор, и глаза его снова вспыхнули угольями. – Дабы надзирать за печатным словом.
Только что прибывшие замерли в дверях. Такого приема они не ожидали дважды: сервированный стол, вкуснейшие запахи, соответствующий вид блюд – и вреднющее фамильное привидение…
– Судари, – радушно улыбнулась Лена, – рассаживайтесь, кушайте и знакомьтесь с Марьей Клементовной, она является новым доверенным лицом Платона Потаповича в вопросах юридического толка. И первыми с ней, подсев вот сюда, будут общаться…
Лена зашуршала газетами, выбирая статью. Люди за столом притихли, с опаской изучая «доверенное лицо».
– О, во какая цаца! – обрадовалась Лена, и от ее энтузиазма гости окончательно затихли. – «Суровый вдовец». Чья работа?
– Наша‑с, – нехотя отозвался невысокий кругленький человек, сминая салфетку в пальцах. – Но лично я не имел касательства к ее…
– Маришка, – подмигнула Лена франконке. – Вот теперь самое время тебе припомнить слова Платона. Что он не дикий и без соли никого не кушает… Приступай.

Два часа спустя глянцево‑черный автомобиль доставил Евсея Оттовича к дверям особняка. Начальник тайной полиции по‑свойски воспользовался малой дверью в дубовой воротине, позволяющей пройти в мастерскую, и замер, наблюдая необычное зрелище. Селиван, важно поправляя вислые усы, стоял возле полуразобранного «хорьга» и рассказывал безропотно страдающим газетчикам нечто сугубо техническое. Вторая группа обладателей излишне живого воображения, приведшего к угрозе исков, изучала склад – оттуда доносился голос Макара.
Мари сидела в кожаном водительском кресле «хорьга», крайне довольная собой. Рядом пристроился Рони: он без лишних подробностей, но весьма доходчиво объяснял основы шоферской науки. Потому что, прежде чем приступить к изучению чертежей, хотел приобщить Мари к идее автомобилизации как таковой.
– Весело у вас, – беззлобно позавидовал начальник тайной полиции, заинтересованно присматриваясь к позеленевшим и вытянувшимся при его появлении лицам. – Что, у присутствующих уже имеются причины бояться расследования?
– Полагаю, мы решили недоразумения в досудебном порядке, – отметила Мари.
– Борщ не пострадал? – нахмурился Евсей Оттович. – Елена Корнеевна чрезвычайно радушная хозяйка. И если кто‑то сидел на моем месте и ел мой борщ…
– Вашей большой ложкой, – фыркнул Рони.
– И то, – отмахнулся Евсей Оттович. – Это ж про Потапыча сказочка. Вот медведь! Мари, я начинаю подозревать, что он снова меня обставил, из‑под носа увел ценного человека в свое ведомство.
– Какого человека?
– Вас, сударыня, – вздохнул Евсей Оттович вполне серьезно. – Но тут уже ничего не поделаешь. Пойду, обед, наверное, стынет. Вы не откушаете с нами?
– Рони учит меня вождению, – гордо сообщила Мари. – Кроме того, мы договорились, что отвезем до самого города прибывших пешим порядком журналистов, сегодня весьма холодно. Я и Рони…
– Мой шофер их отвезет, – прищурился Евсей Оттович. – И даже по домам, время есть. Юрию предстоит обедать в моем обществе. Я настаиваю.
Рони с тоской покосился на дверь, но в проеме уже возник бдительный Карл, на миг впустив в помещение свист поземки, изловчившейся вбросить в мастерскую пригоршню снега. Отступать стало некуда, и племянник поплелся обедать под внушительным конвоем, состоящим из дядюшки и начальника тайной полиции.
За столом в кабинете барона фон Гесса сидели избранные – те, кто написал действительно толковые статьи о воровстве на северной ветке путей, разобравшись в ситуации и не приправляя правду пережаренными подробностями. Они ели, к полнейшему возмущению Евсея Оттовича, его любимый борщ и пытались выискать новый повод для визита в дом фон Гессов, где вечноголодных и не особенно состоятельных журналистов так славно кормят. Состав новоприбывших неприятно удивил обедающих, но тут вбежала Лена с подносом и быстро оценила происходящее.
– Тарас, Сёма, Петр, берите тарелки – и за мной, – велела она. – Сами видите, места у нас мало, а гостей много. Сладкое подам на кухню, без обид. И отца пришлю, пусть покрасуется, про паровоз расскажет, про внука, про молодые годы. Сёма, ты помнишь, что мне обещал?
– Все сделаю, – кивнул молоденький парнишка, рослый и оттого еще более тощий на вид, с характерными для северных уездов темно‑русыми волосами и серыми глазами. Говорил он, впрочем, совсем по‑столичному, бойко и без провинциальной застенчивости. – Я и пирог сам достану, и чай заварю, вы не трудитесь, Елена Корнеевна. Мы не белоручки, справимся. И если что сюда подать, я поспособствую, вы скажите, что носить и куда ставить.
– «Столичный курьер»? – предположил Евсей Оттович, глядя на Семена. – И, полагаю, перед нами собственной персоной сударь Хромов. Тот самый преотвратно въедливый тип, который полный месяц донимает моего адъютанта.
Евсей Оттович уселся, сердито и невежливо ткнул пальцем в журналиста, зыркнул на прочих, без слов выгоняя их из кабинета, и обернулся к Карлу, кривя губы и мрачно хмурясь. Дождавшись, пока стихнут шаги по коридору, он сказал:
– Представь себе, никто в городе не знает о джинне. А этот… мягко говоря, проныра выяснил, прислал в мое ведомство целую монографию о франконском ордене. Я прочел как раз на следующий день после нашего с тобой… гм… разговора. Теперь требует права увидеть джинна. Клянется, что ни строки не напишет, если запрет обосную. И к твоей жене, попомни слово, он не просто так в доверие влез. Вот же червь!
– Есть случаи, когда тайна вредит больше, чем огласка, – тихо и решительно сказал Семен. – Вся их сила в том и состоит, что о них умалчивают. Жертва едва ли способна противостоять обаянию, но ее родные заметили бы угрозу, если бы были известны признаки.
– Не убедил, – отмахнулся Евсей Оттович. – Иди жуй пироги и не порть мне аппетит.
– Я уже не занимаюсь башнями‑невидимками, – нахально отозвался Семен, не думая покидать кабинет. – Пока рылся в архивах, кое‑что пострашнее раскопал. У нас свои злодеи имеются, не чета франконским. Одно общее вижу: в тайне силу копят, темнотой прикрываются. Вот выведаю доподлинно, что и как, опять отошлю вам сообщение.
– Прибьют тебя, – пожалел Евсей Оттович. – Одному с тайнами воевать – дурное дело.
– Дайте мне время до Нового года, – чуть помолчав, предложил Семен. – Я кое‑какие детали не понимаю, а без этого излагать связно не могу, даже саму проблему еще не вижу толком, хоть и чувствую.
– Хорошо же, – кивнул Евсей Оттович. – Вот тебе мое предложение. Через две недели клади на стол свой доклад, а пока, учитывая сугубую полезность и изрядную толковость прежнего, получи запрошенное и заодно сослужи службу.
Семен недоуменно пожал плечами. Каким образом можно совместить собственные интересы и пользу для полиции, он не мог представить. Но без возражений сел на стул, указанный Карлом.
– Ни слова не будет написано? Точно?
– Ни слова, раз вам это важно. Обещаю. Что, дозволите глянуть на джинна, так вы зовете франконского мага?
– Проводить к нему некую особу и присутствовать при разговоре. Затем мне все подробно на бумаге изложить, – строго велел Евсей Оттович и обернулся к Карлу: – Береника ведь хотела на него глянуть? Пусть смотрит. Я, если по чести признать, в некотором смятении. Этот франконский ирод вчера пытался свести счеты с жизнью. Зеркало разбил – и ну руки резать… Шипел, что глядеть на себя не желает, пеной исходил. Я вызвал Юнца, он‑то маг наилучший. Не просто пси, как прочие, а настройщик душевных струн, я так его оцениваю. Он много рекомендаций дал, в том числе велел дозволить разговор с Береникой, без магов и полицейских.
Евсей Оттович резко обернулся к Семену, замершему в полном внимании, и возмущенно фыркнул:
– Иди уже, псина ты борзая и безродная, не согласная променять свою голодную независимость на конуру в моем ведомстве. Завтра в полдень за тобой заедут, прямиком в редакцию. Официально повод такой: я лично готов рассказать о реформе ведомства, и это тоже правда. Ты хоть и надоедливый, но в деле разберешься и через край не переврешь.
Семен недоверчиво кивнул. Про реформу, судя по азартному блеску в глазах, он пока ничего не слышал и полагал новость интересной. Однако и тут нашел возможность ослушаться, не ушел и даже не встал.
– Кто такая сударыня Береника? Не та ли девица, которую вы под видом сказочной дивы или же птицы удачи…
Карл рассмеялся. Пристально проследив за взглядом Рони, который с отсутствующим видом старательно рассматривал трещины в штукатурке дальней стены, щелкнул пальцами, привлекая внимание племянника, и указал на Семена:
– Твой приятель?
– Я не общаюсь с Юрием уже год, мы разошлись во взглядах по весьма принципиальному вопросу, – сухо ответил журналист «Столичного курьера». – У нас очень несхожие представления о том, какие методы работы с информацией допустимы.
– Не умеешь бить морду, – веско предположил Евсей Оттович.
– Считает меня вашим шпионом на содержании, – презрительно сморщился Рони.
Лена внесла салатницу, следом в дверь протиснулись изгнанные на кухню собратья Семена с кастрюлей борща, тарелками и столовыми приборами. В минуту обед был сервирован. Семен заинтересованно нахмурился: один прибор поставили лишний…
– Лена, проводи Семена и познакомь с Реной, – попросил Карл.
Марк Юнц тихо приоткрыл дверь, изучил собравшихся и остался доволен. Он кивнул, сел к столу и попросил не участвующих в совещании покинуть кабинет: времени мало, а повод для встречи серьезный. Скоро в комнате не осталось посторонних. Рони со вздохом прекратил попытки игнорировать всех, изучая стены.
– Что я теперь натворил? – обратился он к членам собрания.
– Бумаги нашего предка барона Карла фон Гесса украл, – отозвался нынешний Карл. – И никому не отдаешь.
– Если бы! – мрачно усмехнулся Рони. – Не понимаю, отчего все так носились с этими бумагами. Я думал, там рецепт спасения от Вдовы или способ воспитания птицы удачи… Ничего подобного! Глупейшие, бесполезные сказочки. Вы уж меня простите, но наш предок, дожив до ста лет, перерос свой ум. И взялся, отметив юбилей, городить глупость на глупость, небылицы сочинять. Знали бы вы, как он описал свой путь из Арьи в Ликру! Ни слова правды и ни капли смысла.
– Ты отдай, не отвлекай нас от темы воплями, – посоветовал Карл.
– Как я могу отдать то, что хранится в кабинете ректора Юнца, в его личном сейфе? – ехидно осведомился Рони. – Фредди говорил мне, что сменил обложку и теперь дневники выглядят как отчет об успеваемости студентов колледжа за тот самый год, когда мы украли эти глупые документы.
– Выходит, сорвалось совещание, – расстроился Юнц. – Поеду…
– Не надо, – удрученно скривился Рони. – Фредди не только украл и спрятал оригинал. Он выжил из ума не меньше, чем его папа Карл. Наверное, все мы, Гессы, немножко не в себе. Содержимое тетради восемь лет назад издано полностью и без всяких искажений старинным другом семьи фон Гессов, безутешным поклонником моей матери еще во времена ее ранней бурной молодости. Исходно книга вышла в Арье, и фамилию рассказчика изменили с нашей на вымышленную, уже спасибо. Могу добавить: труд, а точнее, бред нашего предка пользуется успехом, переведен на семь или восемь языков. Я одного не понимаю: почему Вдова это прятала и отчего на нас ополчились маги?
Рони встал, прошел к книжному шкафу и резкими движениями выгреб с полки три тонких книжечки. Буркнул, что одна из них на франконском, вторая на арьянском, третья на родном ликрейском. Свободно продаются в любой книжной лавке…
Марк Юнц выбрал вариант на арьянском, глянул на обложку – и брови его поползли вверх. Карл с интересом пронаблюдал аналогичную мимику у Евсея Оттовича, изучающего ликрейский вариант. Отобрал у племянника оставшийся франконский и рассмеялся.
С обложки лихо улыбался, крутя рыжий ус левой рукой и придерживая треуголку правой, Фредди‑старший, весьма похожий, как утверждали семейные хроники, на своего отца Карла, что едва ли странно. Видимо, он участвовал в распространении книги самым непосредственным образом и даже позировал для художника‑оформителя.
«Жизнь и приключения барона Карла Фридриха Иеронима фон Кассена, самого правдивого человека в мире» – значилось на обложке.
Рони, а если звать его нелюбимым полным именем – Иероним, тяжело вздохнул и виновато пожал плечами, глядя на дядю:
– Всех нас выставил дураками, даже имена не стал менять наши, родовые… Предатель. Я с этим ненормальным привидением теперь разговариваю лишь по необходимости. Память последнего высшего мага испозорил полностью, показав всем его старческое малоумие. Карл… Карл, ты меня слышишь?
Карл фон Гесс с донельзя довольным видом листал книжку, проиллюстрированную на редкость богато. Еще бы! Для детей. Он знал ее содержание давно, сам добыл похожую, изданную чуть беднее и в мягкой обложке, еще обитая в ремпоезде. Купил на ярмарке, на узловой станции. Та книжка была, само собой, на ликрейском, Карл обожал читать рассказы Сане и Беренике на ночь.
– Он и правда был необычным магом, – с уважением отметил Карл, гладя обложку и подмигивая портрету Фредди с воинственно вздыбленными усами. – Высшим. Мы совершенно не понимаем его методов воздействия на обстоятельства. Но я точно знаю: он до крайности презирал грубую магию, называл ее дубиной людоеда…
– А попроще, для маленького Рони? – разозлился ничего не понимающий племянник.
– Проще нельзя, – виновато развел руками Карл. – Мы не доросли до его уровня. Мы не знаем, как работает эта странная штука – сказки мага… немножко сумасшедшего. Но работает. Вот тут о недавнем, о моей Рене и Шарле.
Карл пролистал несколько страниц и уверенно указал на коротенькую, как и все прочие, главку «Как я добывал дивную птицу Павлину у джинна Ибн‑Лукума». Рони охнул, его лицо исказилось сильнее обычного.
– Марк, – тяжело вздохнул начальник тайной полиции, звучно захлопывая свой экземпляр книги, – давай основательно врежем по имбирной, надо снять напряжение. Два дня назад мне машину испортили, вот точно как на этой странице. Топливопровод перерезали. Но мой шофер – исключительно исполнительный человек, он доливает горючку перед каждой поездкой. И он, значит, льет – а она выливается… как будто осталось полконя, и напоить эдакую скотину невозможно. Не поил бы, попробовал бы сразу завести – я бы тут не сидел, я бы уже сам был на положении Фредди, привидением.
– А я знаю девочку, которая умеет стрелять уток… то есть врагов точно по указанному методу, – улыбнулся Марк. – С закрытыми глазами и без промаха. Рони, отнеси книжку Беренике. Пусть читает, ей полезно.
– Именно, – кивнул Карл. – Она ведь и из болота выбралась, схватив себя за волосы… то есть на одном упрямстве. Я вижу добрый знак в том, что дневник стал книгой. Он работает. И полагаю, никто из ныне живущих не знает основ этой странной, даже несколько сумасшедшей магии и потому тем более не может отменить ее действия.

Глава 10
Горький шоколад

Настоящая удача разлита в мире щедро, как и сам воздух. Вы дышите тем и другим вопреки их незримости и неосязаемости. Парадокс заключается в том, что для усвоения воздуха вам достаточно легких, и вы с этим не спорите. Удачу же каждый норовит изловить сачком. Дырявым, как его дурная голова.
Высший маг Карл Фридрих фон Гесс,
самый правдивый человек на свете

Когда мама Лена небрежно стукнула костяшками пальцев в дверь и посторонилась, пропуская спутника, я чуть не ойкнула. Скелет ходячий…
– Мам, ты его на улице подобрала? – Я от удивления спросила прямо и явно невежливо. – Кожа да кости… Откармливать будем?
– Сам в наш дом добрался, – хмыкнула мама Лена, заталкивая смутившегося парня в комнату. – Звать Семеном. Хороший человек. Город знает, обещал мне билеты в театр подобрать такие, чтобы я все там поняла. А прежде книжки принесет, где в словах написано, что будут представлять. Сёма, перестань зеленеть дальше некуда. Садись, это Рена, она не кусается… обычно. Полное имя Береника, но тебе можно звать ее и по‑свойски.
– Очень приятно, – кивнул тощий тип.
Кажется, он в сказанном сильно сомневался. Наверное, Лешка Бризов прав: не умею я знакомиться с людьми. Как повадилась в пансионе в глаза выговаривать правду и отстаивать наше с Томой право быть не хуже прочих – так и не уймусь уже никак. Нормальный парень, немножко недокормленный, но ведь могла бы и промолчать из вежливости.
– Пошли к тете Люсе, – с разгону предложила я. – Она пирожки затеяла.
– Хватит меня спасать! Я съел две тарелки борща, – взмолился несчастный. – Сыт я.
– Ладно… А откуда ты вообще взялся в метель? Саня, мой брат, даже собак с улицы приволок.
– Я обозреватель «Столичного курьера», – гордо сообщил Семен.
Я глянула на него с уважением. Говорят, я для своих пятнадцати выгляжу мелкой и несформировавшейся – есть такое слово, культурное и сложное, а на деле всего‑навсего заменяющее мамино определение «пигалица». Семену я не дала бы больше, чем Лешке, – двадцать от силы, и то с натяжкой. Между тем «Курьер» – издание уважаемое. Потапыч уже два раза примерялся купить газету, нравится она ему, но все вздыхал и от идеи отказывался. Он себя знает: если на что лапу положит, начнет, как корягу, под себя ломать, переиначивать. И первым выгонит этого вот Семена Хромова, имевшего наглость год назад написать, что Отто Мессера «по ликрейскому обычаю за большое дело наградили позорной ссылкой»… Я думала, Хромову лет сорок. Еще я была уверена, что он выглядит иначе.
– Мне представлялось, что ты старый, желчный и бородатый, – «обрадовала» я его вслух. – И что бородка тощая, козлиная – большую часть Потапыч уже выдрал.
– Наверное, еще выдерет, – улыбнулся Семен, потирая подбородок. – А я полагал, что девица, которую джинну отсылают под видом сказочной птицы, взросла и весьма… как бы сказать…
– Похожа на маму Лену фигурой и внешностью, – угадала я. – Почему «под видом»?
Он наконец‑то сел в давно предложенное кресло, устроился поудобнее и стал излагать взрослые, хорошо ему понятные соображения. Говорил складно и логично, особо не упрощая. Иногда косился на меня – понимаю ли. Ха! Я прослушала в исполнении Лешки весь курс пятого года обучения высшего колледжа магов, и прежде того основы предмета, именуемого «Паровые котлы и машины», его дед Корней преподавал Сане, а я сидела рядом, стен‑то в нашем закуте не было, только тряпичные перегородки. Меня и укладкой путей не проймешь, нас с Томой инженер Донов пилил своими новыми идеями все лето.
А здесь вполне даже занятные мысли.
– Я читал монографию знаменитого арьянского мага, ректора Дорфуртского университета Иоганна фон Нардлиха, – обстоятельно сообщил Семен. – Он полагает, что управление удачей весьма опасно и считает ее концентрацию сходной с принципом действия парового котла. Если перейти критический предел, желая произвести особенно полезную и значительную работу, взрыв станет неизбежным и нанесет больший вред, чем сама предшествующая работа.
– Так это если в лоб, по‑глупому, – хмыкнула я. – Ты хоть раз видел работу мага удачи?
– Нет. Мне думается, роль этой магии преувеличена. И уважение к ней формируется пси‑магами, поскольку суеверия сами по себе страшная сила. Мы привыкли причислять к заслуге темных магов удачи каждую свою беду. Мы уже боимся щербатых чашек и трещин в камне.
– Сёма, а ты умеешь не передавать посторонним то, что тебе рассказывают по секрету? Видишь ли, о тебе хорошо отзывался Лешка Бризов, Яша тебя хвалил, вот я и подумала, что могу кое‑что пояснить про удачу, если оно дальше этой комнаты не уйдет.
Семен глянул на меня с явным удивлением. Видимо, для провинциального желторотого птенчика по своему виду и даже выговору – а от него за год не избавишься совсем, от северного оканья – я знала слишком много интересных людей.
– Яша – это Яков Ильич?
Я кивнула. Он пожал плечами, немного посидел, переваривая мое панибратство в отношении к личному помощнику Самого, и спокойным тоном, без клятв и патетичного вставания на колени подтвердил, что он не передает третьим лицам услышанное, если это тайна. Яша, кстати, говорил мне точно то же самое. Потапыч хотел узнать, кто рассказал «гнусному проныре» Семену про опалу Мессера, но Сёма так и не выдал свой источник информации. Хотя отказывать в сведениях разгневанному Миху рискуют единицы… Так что я уточнила повторно: излагаю сугубую тайну. И рассказала, как ученик Юнца стрелял в него, как не попал ни разу, целясь в упор, и как я попала пять раз подряд, да еще с закрытыми глазами.
Слушал он профессионально. Не перебивал, не сомневался и не пытался домысливать. Уточнял детали и порой досадливо морщился, оттого что нельзя записать…
– Значит, ты и есть настоящая птица, – сделал он вывод, когда я закончила рассказ. – А ты знаешь, что в черновых заметках Иоганна фон Нардлиха перерождение Вдовы как раз объясняется взрывом перегретого котла удачи?
– Нет. Но идея занятная, она многое объясняет. Лесю – так ее звали прежде, до того как стала Диваной, накачивали силой извне как перегретым паром. Добивались, мне думается, именно контроля над удачей. Я не использую ничего внешнего и за свои дела расплачиваюсь тоже сама. Вот сейчас я никакая не птица, не вижу удачи и не ощущаю, дар иссяк от переутомления.
– Я слышал, что маги, лишившись способностей, сходят с ума. Привыкли ведь щелчком пальцев чудеса совершать, избранными себя осознавать.
– Ну и дураки, как говорит про надутых мой брат Саня. Я без удачи отдыхаю. Знаешь, как трудно жить, постоянно ощущая ее потоки? Каждый раз решать, есть ли право вмешаться, к пользе или вреду приведет изменение. Сёма, а почему тебя мама ко мне отправила?
Он виновато – вот ведь совестливый журналист попался! – вздохнул. Не мама, а Евсей Оттович. Мне, оказывается, разрешили навестить Шарля.
– Пока неизвестно, что ему присудили в наказание?
– Нет. Кажется, все ломают голову, доживет ли он до приговора.
– То‑то и оно… Ты машину водишь?
– Немножко.
– Сейчас я тебе тулуп потолще подберу, и поедем за покупками. Кажется, я знаю, как нам спасать Шарля.
– Он тебе жизнь едва не сломал, а ты…
Я умных доводов не слушала. Какой смысл? Придется слишком многое объяснять. Как я ненавидела Шарля целых десять дней, как я его затем презирала еще сутки. Детские глупости! Потом пришел папа, и мы стали разбираться в моем состоянии нормально, по‑взрослому. И про Шарля мне объяснили гораздо больше, чем прежде. Рассказывали по очереди Юнц и папа. О том, как из нормальных детей делают джиннов, как вырывают из семьи, вынуждают забыть родных, порой намеренно уродуют, чтобы маска, искусственная внешность, стала навязчивой идеей, чтобы без нее человек себя уже не воспринимал как личность. Добиваются полной преданности ордену, воспитывают презрение к нам, ничтожным червям, лишенным сияния совершенства и магии обаяния.
Джинн – самое одинокое существо во всем мире. Он в своей башне невидимка. Он вне общества. У него нет друзей, родных, семьи, детей. Даже врагов нет! Сегодня он исполняет роль Шарля де Лотьэра, маркиза Сэн‑Дюпр, может быть сохраняя хотя бы собственное имя… А завтра ему прикажут лишиться и этого, поменять маску и переехать, например, к англам. Чтобы там играть роль странствующего белокурого викинга Георга фон Гальберта или смуглого аравийского принца Али ибн Манна… Прожив лет сорок под маской, сменив ее много раз, джинны в большинстве своем сходят с ума, утрачивая собственную личность окончательно. Если же их выявляют и ловят, то жестоко казнят. Тайная магия слежки и шпионажа под запретом в большинстве стран. В Арье, насколько мне известно, джиннов сознательно доводят до безумия. Это нетрудно. Лишившись тайны, магии и маски, они чудовищно болезненно воспринимают свое несовершенство. Морщины, хрипоту голоса, сутулость – любую неполноту красоты… Им часто и подробно разъясняют меру уродливости облика, их донимают упреками, окружают зеркалами.
Когда я выяснила все упомянутое, то перестала ненавидеть и презирать Шарля, а принялась думать, чем бы помочь, и, как мне кажется, нашла для него способ выживания. Если все согласятся с нелепым планом – сам Шарль, Евсей Оттович и даже отец с дедом.
Семен оказался надежным человеком, он спокойно и без возмущения воспринял то, что в город мы едем на «Тачке Ф», верх которой до сих пор, скажем так, слегка неисправен. Поднять мы его подняли, но щели… Кожа крыши низкого качества и, сверх того, очень старая, растрескалась от времени, пересохла. Зашивать бесполезно, я пробовала: прямо по швам и расползается. На одну поездку нам ремонта кое‑как хватило. Вернулись мы с покупками и парой бесплатных сугробов на задних сиденьях. Вечерело, мама Лена нас ждала в парке. Увидев, что мы едем, всплеснула руками и убежала готовить согревающее.
Семен так промерз, что возражать даже не пытался. Смешной он из «Тачки Ф» вылез – синий, заиндевелый, хмурый. Молча собрал пакеты с покупками и потащил в дом. Аккуратный человек, сразу видно, что не из богатых. Дверь закрыл быстро, сберегая тепло. Каждый пакет поставил ровно и вдали от батарей – чтобы не испортить содержимое. На входе обмел меховые сапоги, отряхнул и повесил тулуп, после чего пошел в правую пристройку, жадно принюхиваясь к кухонным ароматам. Споткнулся только разок в отцовом кабинете. Там у камина сидели сам папа, Потапыч и Фредерика. Большой Мих заливисто рокотал, сжимая в здоровенной ладони гаечный ключ, перевязанный шелковым розовым бантом.
– Фредди, я первый станок привез. Потяжелее букета, но мы с шофером поднатужились. – Потапыч рассмотрел Семена и нахмурился: – Эй, полудохлый, ты за деньги статьи пишешь? Или от сугубой гордости и оплату в газете не берешь, так живешь, на одном воздухе, без хлеба‑воды?
– Пишу иногда. Смотря о чем, – не стал резко отказываться Семен.
– Приказ Диваны имеется, – пояснил Потапыч. – Чтобы дело автомобильное я вел гласно и пайщиков в него допускал. А что за дело и каков пай, о том и следует написать. Не теперь, в новом году. Еще я желаю идею автомобильную продвинуть и зимний пробег учинить не позднее февраля. Юрка с франконской Мари сидят и придумывают, как к участию зазывать иноземцев и что в качестве приза выставить. Еще они догадались вам, газетным червям, автомобиль отдельный выдать. Все ли усвоил?
Семен кивнул. Папа ему ободряюще улыбнулся и добавил, что снег метет жестоко и из усадьбы он на правах хозяина сегодня никого уже не выпустит, ночь на дворе. Потапыча заселяет в кабинет, а самого Семена – в старую комнату Рони, перебравшегося после восстановления отопления в надстройку над личной мастерской.
Вечер получился сумбурный, как всегда в присутствии Потапыча. Мы долго ели, он зычно ругался и еще шумнее восхвалял Фредди. Подначивал Семена, шутил над Рони, уважительно прислушивался к Корнею – одним словом, усердно примерялся к роли члена семьи.
Мари выглядела гораздо лучше, чем накануне, никого не боялась, маму звала на «ты», от ревущего хохота Потапыча почти не вздрагивала. Опять же деловитая она. Посуду мы втроем вымыли мгновенно, отпустив маму. Втроем – потому что Семен тоже влез в кухонные дела. Ему, видите ли, неловко быть нахальным гостем. Я не поверила, так прямо его и спросила:
– К Мари присматриваешься? Опять гадость о Потапыче писать вздумал?
– Не уважаешь ты прессу, – обиделся Сёма. – Я просто мою тарелку. И все.
– А этой тарелкой да по башке? За вранье?
Он глянул на меня с некоторой опаской. Покосился на Мари, надеясь на защиту, но франконка не слушала. Она приготовила глинтвейн и теперь аккуратно сервировала поднос с сырами и печеньем. Не иначе решила приобщить Потапыча к культуре винопития. Поставила на поднос по кругу серебряные рюмочки, повесила на кувшин черпачок – и пошла по коридору, гордо цокая каблучками. Либертэ…
Семен вздохнул, убрал последнюю тарелку в полки, поставил чайник на круг магического огня и выбрал две чашки для нас.
– Ладно, сдаюсь, – сказал он. – Я давно хотел попасть в этот дом. Легендарные фон Гессы! Потомки высшего мага, обладатели фамильного привидения, носители проклятия самой Диваны. Это для меня заманчиво. Даже не ради описания и газеты, просто я много слышал и хотел взглянуть своими глазами. Я с Юркой познакомился и долго не знал, кто он по происхождению. Потом мы рассорились, и я упустил свой шанс.
– И как тебе зрелище?
– Такого я точно не ожидал. – Семен тихонько рассмеялся. – Одна Елена Корнеевна чего стоит! У вас даже Потапыч не выделяется из общего безобразия. Вполне себе на месте смотрится. Только этот Николай Горлов странный: то его Карлом зовут, то Колей, то еще как. Ты вот – папой… Я бы сказал, что он и есть про́клятый барон, но недавно я сам написал краткий некролог в газету. Его не напечатали, но это ничего не меняет. Труп имелся, и был это труп проклятого.
Семен нахмурился, разливая чай, и едва успел в задумчивости заметить край чашки. Я достала варенье и поставила на стол. Он попробовал, повозил ложечкой по блюдцу, старательно выстраивая в сознании теорию. Смотрелся он в задумчивости смешно, поскольку в этот момент у Семена дергалась бровь и шевелились ноздри.
– Ты из‑за него удачу утратила! – изготовил вывод Сёма. – Но разве проклятие можно снять?
– Вообще с любого – точно нельзя, а с любимого отца и при некотором стечении обстоятельств…
– Он тебе не родной, – продолжил строить теорию Семен. – У тебя тип лица иной. Волосы прямые, глаза хоть и крупные, но разрез специфический. Кто‑то в родне был из коренных тундровых северян, исконных. Или из лопарей… Гессы все с рыжиной, лица у них длинноватые, и порода видна сразу.
– Сёма, я тебя очень прошу, не надо про меня ничего выяснять. Меня и так, кажется, слишком многие ищут.
– Просто делюсь мыслями. У меня нет планов публиковать или расследовать хоть что‑то по поводу этого дома и его обитателей. Я с восторгом продался за тарелку борща в день, – подмигнул он. – Рена, твоя мама хочет выучить нотную грамоту, еще она мечтает посещать оперу. Билеты и милая старушка‑певица, готовая давать уроки и сплетничать с Еленой Корнеевной по поводу столичных нравов, – это исчерпывающий список справок, которые я намерен навести для Гессов и про Гессов.
– Спасибо, прямо успокоил.
– Я сгораю от любопытства: зачем мы сегодня купили целую гору непонятных продуктов? Но, как видишь, даже не спрашиваю. Терплю.
– Завтра разберешься. А ты возьмешь меня утром в редакцию? Никогда не видела, как пишут статьи и как их потом превращают в газету.
– Без магии, – усмехнулся Семен. – Поехали, чего уж там. Посмотришь на три наши старинные пишущие машинки, выпьешь гнуснейшего в городе кофе и поможешь растопить камин. Поздним утром у нас тихо. Ночная смена уже уходит, запустив печать и оставив при деле лишь сонного сменного редактора.

Описал он все точно. «Столичный курьер», газета уважаемая и достаточно крупная, доставляемая даже на дальние узловые станции, оказалась удручающе бедно обустроена. В обшарпанном парадном маленького переулка на самой границе делового города и трущоб пахло подгоревшей кашей, старым куревом и прогорклым кофе. А еще типографской краской. Семен открыл дверь своим ключом, зажег масляную лампу, виновато распихал по углам пустые бутылки: с вечера тут работал и похмелялся отдел светской хроники.
– Хроники все как есть не просыхают, – сердито пояснил Семен. – Вообще, у нас эта тема в загоне, толковых людей нет. На все про все одна колонка, редактор жмется, не желает платить стоящему автору. Сейчас я разбужу выпускающего, подкуплю его пирогом Елены Корнеевны – и тебе устроят полный показ типографии. Я тем временем настучу статейку о Корнее Семеновиче, его здоровье и заодно о мастерской Фредди. Я поумнел, не желаю больше воздухом питаться. Борщ вкуснее.
Мамин пирог – порция, выданная нам с Сёмой на двоих и едва помещающаяся в довольно крупной корзинке, – произвел неизгладимое впечатление на выпускающего редактора. Выглядел он именно так, как я рисовала себе в воображении Хромова: пожилой, облезлый, с нездоровым, зеленоватым лицом. Вообще, как я полагаю, работа со свинцовыми кассами набора никому не идет на пользу. На печатников глядеть‑то страшно, не люди – тени. Хотя интереса к пирогам еще не утратили. Ели все, дружно хвалили и охотно поясняли, как из Семеновой рукописи получается колонка в «Столичном курьере». Как набирают гранки, как оттискивают синьку, как вносят компенсационную правку и все иные правки – их, оказывается, весьма много. И про рисунки объяснили. Удивительный мир, незнакомый мне и интересный. Я сбегала на улицу, до ближайшей лавки, купила продуктов и соорудила наскоро завтрак для всех. На запах явились новые люди, новостники, как мне их представили. Потом подтянулись более парадные и даже щеголеватые носители известных фамилий, мелькающих на первых полосах «Курьера». Ели, точнее, жрали не менее яростно. Я им так и сказала, что у них пьяные тараканы должны с голодухи в коридорах вешаться, потому как пустых бутылок много, а тарелок‑то нет, даже пустых и грязных. Сбегали принесли, предъявили: тарелки, продукты и тяжелые судорожные вздохи.
Когда Семен пришел меня забирать и увозить, я уже остро нуждалась в спасении. В час дня я осознала, что накормить сотрудников «Столичного курьера» невозможно. Они успешно составляют конкуренцию тараканам численностью, прожорливостью и всеядностью.
– Сёма, а вам жалованье не платят? – уточнила я, чуть отдышавшись в машине, присланной Евсеем Оттовичем. – И уборщиц не нанимают?
– Газета независимая, денег не очень много, – согласился Семен. – Общее питание у нас не получается устроить. Наглый народ журналисты. Деревенские бабы за готовку берут недорого, но опасаются наших повадок. Городские цену дерут и щи разбавляют. Пригородные своих сюда тащат, и грязи от них больше, чем пользы. Опять же у нас все непредсказуемо. Сегодня десять человек – завтра сорок.
– А ты успел написать статью?
– Успел. И еще новости обработал и получил кое‑какие сведения по делу, которым занимаюсь в последнее время. У нас свой телеграфист, удобно. По слухам, скоро протянут линию телефона. В Арье он уже широко распространен, а у нас маги долго были против, но теперь уже сдаются, допускают внедрение. Представляешь, как станет удобно? Диктуй себе статью машинистке прямиком из Франконии или там из северного уездного центра, где кругом на сотню верст снег завалил все по макушки телеграфных столбов.
Про телефон Сёма знал много и говорил охотно. Заразил меня интересом к идее. Потом мы обсудили способы прослушки магической и немагической – через телефон и подобные ему устройства. Даже шофер, сотрудник тайной полиции, оживился и вступил в разговор. Уже во дворе, огороженном забором, с вышками по углам и охранниками в форме, мы сошлись на идее перспективности принципиально нового способа связи. Если бы у телефона не было провода, он бы изрядно потеснил магию. Семен и тут нас удивил, коротко буркнув:
– Радио, есть такая штука, но пока плохо работает.
Подробностей я не узнала. Дверцу распахнул охранник, подчеркнуто вежливо попросил документы, проверил их, изучил приказ Евсея Оттовича, переданный шофером. Прощупал взглядом кофры на сиденье, счел их одному ему ведомым способом безопасными и не учинил полный досмотр. Нас повели прямиком к Шарлю, даже помогли нести вещи.
Я шла и злилась на себя. Глупое мое сердце еще помнило голос джинна и колотилось где‑то в горле, мешая дышать и разговаривать. Только теперь я поняла, отчего Сёма так усердно забалтывал меня дорогой: не хотел, чтобы я заранее себя накручивала.
– Нары у нас по правилам на день к стенке пристегивают, – буркнул полицейский. – Но для мусье сделали исключение. Нежный он, трепыхается без привычки.
Коридор был серый, казенный. Пахло в нем даже хуже, чем в мрачном парадном газеты: дезинфекцией, канцелярией и какой‑то ржавой сыростью. Оказывается, у неволи есть запах… Ключи наш провожатый нес на большом кольце, связка гремела отвратительно и непрерывно. Наконец мы добрались. Камера Шарля была угловая на первом этаже, в самом конце коридора. Нас ввели, следом внесли вещи. Закрыли дверь и снова загремели ключами. Мне стало тошно. Я тут на час‑другой, и то жуть пробирает.
Шарль лежал на узкой койке, с головой накрывшись тонким серым покрывалом, свернувшись в клубок и подтянув ноги к подбородку. Семен тихонько сел на табурет, принесенный полицейским, и отвернулся к окну. Оно тоже мерзкое. Эдакая решетчатая дыра возле самого потолка. И свет через нее просеивается. Весь цвет остается снаружи, а сюда проникает лишь тусклая серость.
Я села на край кровати, погладила плечо Шарля. Он не шевельнулся. Ничего, куда он денется, я упрямая и готовилась к этому разговору долго. Достала из сумочки склянку.
– Попробуем применить масло бергамота, – шепнула я, склонившись к самому покрывалу. – Оно действует мягко и создает энергию для пробуждения сил. Еще немного лимона для свежести. Вот так.
Плечо под моей ладонью чуть дрогнуло. Узнал свои слова… Я усердно потрясла флаконом над покрывалом. Запах как‑то удивительно изменил эту гнусную камеру. Мне кажется, гораздо сильнее, чем ту роскошную комнату, в которой я очнулась в посольстве. Там и без эфирного масла можно было дышать. А здесь… Я лишь теперь и рискнула вдохнуть воздух нормально, полной грудью.
– Уйдите, – очень тихо прошептал Шарль. – Немедленно. Прошу.
– Вот еще! – громко и нагло возмутилась я. – Во‑первых, подлая твоя франконская душа, мы были на «ты». Я вообще, блин, твоя невеста. Бывшая. Я извиняться пришла – это во‑вторых. Все же я тебя сильно приложила вазой. Шишка еще не сошла?
Он застонал, плотнее свернулся под покрывалом и снова затих. Предсказуемо…
– Тебе же хуже, – честно предупредила я. – Я прибыла надолго. В знак примирения собираюсь изготовить шоколадные конфеты. Из нас двоих, рассуждая логически, это умеешь делать только ты, а есть все равно придется, даже моего производства, понимаешь? Потому что мне рассказали про вокзал. Тебе тоже есть за что извиняться – в отношении конфет.
– Отравишь? – понадеялся он.
– Изжогой обеспечу. И вонять тут будет… никакой бергамот не спасет. В общем, думай. Я пока стану расставлять припасы и налаживать горелку.
Мы с Семеном дружно щелкнули замками на двух больших кофрах. Он извлек складной столик, горелку и прочие подставки‑подпорки. Я стала доставать посуду, вскрывать пакеты, пересыпать и переливать закупленные вчера продукты. Шарль упрямо лежал и не двигался. Но ему было интересно, уж поверьте.
– Ты умеешь делать конфеты? – понадеялся Сёма, глядя на растущий ряд тарелочек с малопонятным содержимым.
– Нет. Я один раз видела, как их изготавливает Шарль. Но ты тоже будешь есть. Из солидарности.
– Ничего себе либертэ, – расстроился Семен. – Я после этого, так и знай, напишу гнусный пасквиль, пострашнее «Сурового вдовца». Фактура есть. Юрка от тебя откупился дорогущими перчатками, да еще стоял в замерзшей луже на коленях. Бризов из‑за тебя ночами просыпается в холодном поту. Признался, что, когда ты слушаешь его перед экзаменами, это страшнее, чем сам экзамен. Я вообще должен ни за что ни про что погибнуть. Этого жениха ты и в камере достала. Если у вашей птичьей породы такой характер – врожденный, то я не удивляюсь, что нами правит Вдова… Отмучился мужик, вот как я теперь оцениваю гибель последнего императора Ликры.
Шарль подавился и закашлялся. То ли ему стало смешно, то ли он осознал, что от конфет не отвертеться. Зашевелился, лег поудобнее, активнее натянул покрывало на голову.
– Я не желаю, чтобы на меня смотрели и чтобы мой голос слышали, – сдавленным шепотом сообщил он.
– Нам что, стоять лицом к стене? – поразилась я.
– Можно сидеть, – предложил бывший джинн.
– Ты нас отравишь? – заинтересовался Семен. – Или опять намечается пытка изжогой?
– Зависит от продуктов, – шепнул джинн.
– Если что, я перед смертью успею набить тебе морду, – пообещал Сёма. – Так и знай. Ты же бывший маг, а маги – существа бесполезные и к жизни не приспособленные. Они не умеют драться, так что…
– Я маркиз. – Шепот стал громче. – Я это помню и учился всему, что подобает моему титулу.
Мы с Семеном подмигнули друг другу, сели на два низких раскладных стульчика, поставили перед собой местный казенный табурет. Сёма развернул красивую пеструю карту, достал кости, и мы взялись за глупую детскую азартную игру, именуемую «Экспресс от моря до моря». Считали очки, передвигали фишки и ругались. Я настаивала, что паровоз Семена мощнее. Он хмыкал и требовал устроить переучет угля в моем составе. Шарль возился сам по себе, смешивая одному ему известным способом бесформенные куски горького шоколадного сырья из самых разных экзотических стран. У каждого есть увлечение. Я убеждена, что шоколад – самая сильная слабость джинна, и не смейтесь над этим странным оборотом. Что еще может его сейчас взбодрить, как не ощущение собственной уникальности? Во всей столице никто не умеет так готовить конфеты. В этом Шарль лучший и без магии.
– Шарль, а как мне извиняться? Вот так, глядя в стенку? Так я ее не била.
– Ты и меня не била, – зашептал он. – Ты била того Шарля, которого больше нет, а меня ты не опознаешь, даже если не будет иных вариантов.
– Глупости. Как это – тебя нет? Шоколад уже пахнет, аж слюни текут. Это раньше тебя не было. Если честно, меня ужасно злили твои пустые синие глаза. И лицо, лишенное всяческой особенности. Я не могла поверить тебе очень долго именно потому, что ты был ненастоящий. Без голоса, без лица и без глаз.
– Джинны совершенны, – сухо отметил упрямец.
– Ага. Вот и жри кусковой горький шоколад, он идеален. Не порть его молоком, ванилью, цукатами, орехами. Еще можешь упереться и смотреть на солнце, оно ведь излучает весь свет дня. Нет уж, глупости. Людей по‑настоящему любят и ценят за недостатки. За особенности. Твой уродский совершенный облик производил лишь эффект оглушения, ослепления и отупения.
Я говорила с отчетливой злостью. Я действительно помнила, как меня бесили его синие очи без дна, его мягкое мурлыкающее «р», его внешность, в которой глаз не находил ни единой зацепки… Рассказала и про свою мечту: чтобы его покусали осы и он опух. И еще про томик дамской слащавой гадости с охами‑вздохами и штампованными фразами. И про его слова, так удручающе похожие на книжные, глупые и пустые.
– Один раз ты меня пробил по‑настоящему, – вздохнула я, закончив изливать душу. – Когда готовил шоколад. У тебя глаза горели, и руки у тебя были красивые, потому что перепачканные, сладкие и рабочие. Они так восхитительно двигались! Дурак ты, Шарль. Я бы тебя обязательно опознала, даже с покрывалом на морде. По рукам. А вот по лицу… Поставь в ряд пять синеглазых красавчиков – и я запутаюсь, любого обзову Шарлем. Не помню разрез глаз, форму бровей и линию губ.
– Странно, – почти нормальным голосом сказал он. – Мне казалось, джинн незабываем.
– Невспоминаем. Вернемся к моей прежней аналогии: опиши солнце в полдень. Круглое, яркое и слепит. Что еще? Как ты вообще жил, не видя самого себя? Ты вспомни, как ты одевался! Имел деньги, но все носил строго по моде. Я точно помню: ты терпеть не мог свой костюм, коричневый с отделкой тесьмой, ведь так? Ты его норовил расстегнуть и вывернуть полы. Или вообще снять. А потом снова надевал.
– Не замечал, – удивился Шарль. – Хотя…
Он надолго замолчал, обдумывая услышанное. Пусть думает. Ему полезно. Никуда он не денется от нас и от себя самого, поскольку уже начал разговаривать и готовить конфеты.
– Что же мне нравилось, по‑твоему? – уточнил Шарль, тихонько позвякивая ложкой по краю глубокой миски – у нее звук характерный, я опознала.
– Мари сказала, что ты без ума от льняных рубашек. Именно от льняных, серых. Ты их покупал и никогда не носил, это ведь не принято в обществе. Я подобрала тебе три штуки, с шитьем и отделкой. Еще ты любишь, когда за приготовлением конфет наблюдают, охают, хвалят и пускают слюни. Но лишаешь себя и этой радости.
Джинн возмущенно фыркнул. Я порылась в кофре и кинула через плечо, не оборачиваясь, рубашки. Шарль поймал, засопел, захрустел пакетом и поцокал языком – пробрало. Еще бы, мы с Семеном весь базар обошли, выбирая. Потом подняли на ноги ателье Ушковой – и нам добыли нечто несусветно редкое, чего не купить нигде в столице и ни за какие деньги. Коллекционные, их вырвали из лап вороватого слуги некоего неизвестного ценителя, так пояснила нам Анна Ушкова, гордо передавая добычу.
– Это уже чересчур, – возмутился в полный голос Шарль, вскрывший бумажную упаковку. – Вы их украли? В дикой стране нельзя ничему удивляться. Это мои вещи! Я заказывал их по мерке в…
Он тяжело вздохнул и затих. Семен пребольно пихнул меня в бок и, согнувшись пополам на своем стульчике, расхохотался с истерическим взвизгиванием. Еще бы! Он вчера поспорил, что вещи «те самые». Мы с Анной отмахнулись: добыты через седьмого посредника, окольным путем – так не бывает… Я попыталась представить себе, кто из посольских обокрал Шарля, и тоже рассмеялась. Кое‑как отдышавшись, мстительно сообщила джинну:
– Это не у нас воруют, а у вас. Ваши воры получили мзду за вещи, а мы общались с честными ликрейскими перекупщиками.
– Сколько с вас взяли? – невольно проявил интерес Шарль.
– В долг получено, платила Анна, – призналась я. – За три штуки пятнадцать рублей.
– Не понимаю, – отчаялся Шарль и пробормотал невнятно несколько ругательств на родном языке, нелестно отзываясь о вкусе, воспитании и уме посольских служащих. – Варварство! Я заплатил в десять раз больше… И я извиняю тебя, Бэкки. О да, это самые ценные вещи из имущества моей прежней жизни, поскольку о них я вспоминал, а вот о прочем – нет. Я даже, пожалуй, надену вот эту.
– Следи за шоколадом, отравитель, – занервничал Семен.
Шарль снова фыркнул и не ответил. Зашуршал тканью, довольно вздохнул. Я скосила взгляд на Семена. Он ободряюще дрогнул бровью и приподнял уголок губы. Мол, все путем, дожимай его.
– Шарль, у тебя приятный голос, гораздо лучше прежнего. Тот был бабский, с придыханием и мягкий до противности. Настоящий – вполне нормальный, даже мужественный.
– Тембр интересный, – включился в разговор Семен. – Ты ведь поешь?
– Ну уж нет, я вам не игрушка, – возмутился Шарль. – Петь не буду.
У меня потеплело на душе. Мы уже, можно сказать, победили. Он больше не шептал, а нормально говорил, достаточно громко и внятно. Он считал вслух пропорции ингредиентов шоколада, хвалил ваниль и ругал ананасовые цукаты. Он так долго молчал, что устал молчать. У джиннов, мне отец сказал, очень тонкий слух. Такова особенность магов, много сил отдающих акустике: они настраивают себя и обретают чуткость к иному, внешнему. Шарль полностью осознает, что мы ему не врем и у него по‑настоящему приятный голос. И для него это очень важно.
– Шарль, – решительно начал Сёма, – ты понимаешь, что после двух часов изучения этой стены любая внешность выглядит выигрышно? Я тебя прежнего не знал, мне‑то можно обернуться? Я тебя по морде не бил, вазой не стукал. Что еще эта сумасшедшая вытворяла?
– В уязвимое место, – не удержалась я от комментария.
– Рена, это о тебе Бризов говорил, что жениха такой найти можно только после обработки несчастного на покорность магом‑пси?
– Ага.
– Шарль, ты уверен, что хочешь в ее памяти остаться идеальным? – вкрадчиво уточнил Сёма. – А ну как она надумает опять в невесты? Не отобьешься, тебя застали с ней наедине, это есть в протоколах. У тебя воспитание, титул, слава героя‑любовника, а у нее… Представь, каждый день и всякую ночь в обществе этой, как ее зовет лучшая подруга, монстры…
Семен обреченно махнул рукой. За нашими спинами воцарилась длительная тишина. Шарль больше не считал и не ругался. Он думал. А я злилась. Что за свинство объявлять меня монстрой и мною пугать джиннов? Вдруг у меня тоже разовьется комплекс неполноценности?
– Ладно, – тяжело вздохнул Шарль. – Может, так будет правильно. Сейчас я формочки закончу, чтобы их не испортить. Вы умудрились найти в этой дикой столице готовые, но они не для всех конфет хороши. К тому же выбора у меня нет, потому что пора пить чай. А как его получить, сидя под покрывалом, я себе не представляю. Но запомните, вы сами этого хотели – увидеть джинна.
Мы с Сёмой переглянулись. Не знаю, что подумал он, а я вспомнила известную в Ликре книжку про сына знатного вельможи, родившегося негром. Представила себе синеглазого чернокожего – и захихикала. Рассказала Шарлю о своих подозрениях, чтобы не подумал, будто я над ним смеюсь. Я же не над ним в общем‑то, а над своим воображением. Шарль мои догадки опроверг…
Семен тоже порадовал. Припомнил пиратов, радикально и неизлечимо одноглазых и одноногих, часто еще и одноруких, с серьгой в ухе и красным носом застарелых пьяниц. Шарль не выдержал – стал подхихикивать с нами. Наверное, он и не предполагал, насколько у некоторых все может быть плохо с внешностью. Опять же опроверг.
Я отдышалась и изложила историю нашего привидения и описала его новый образ адского машиниста.
– Не видел за всю жизнь ни единого привидения, – посетовал Шарль. – Я сомневался в правдивости легенды. Думал, фантом старого фон Гесса периодически вызывает нынешний ректор для поддержания своей значимости и незаменимости. Неужели настоящий?
– Он на журналистов вчера наехал паровозом так, что заикались до вечера, – охотно сообщил Семен. – Я только краешком глаза видел. Красиво. Пар валит, черный дым повыше, пламя на полкабинета, грохот. Мы уже входили, но сразу дверь закрыли и стали пережидать в коридоре. Боязно. А уж усищи у него… У тебя усы есть?
– Небритость, – с раздражением пожаловался Шарль.
– О‑о, ты собирался с Ренкой целоваться? – невозмутимо уточнил Сёма.
– Нет, больше к этой особе и не подойду, – истово поклялся Шарль. – Я очаровывал принцесс, мне раскрывали коды сейфов жены банкиров, меня боготворили наследницы богатейших состояний мира. Мне ни одна монашка не отказала! И вдруг так позорно завершить карьеру… С ребенком не справиться!
– Так не завершай, – посоветовала я. – Вроде ты еще нестаренький, судя по голосу.
– Тридцать один год, – легко сознался Шарль. – Но, во‑первых, я больше не джинн. А во‑вторых… я сижу в тюрьме. Меня скоро будут судить и потом казнят. Какая тут карьера…
Семен облизнулся и покосился в сторону окна. Сумерки. Глаза притерпелись, но все же света явно мало. Надо бы попросить лампу. Да и конфетами пахнет невыносимо вкусно. Сидеть глотать слюни и пялиться в темнеющую стенку, заучивая наизусть рисунок трещин в штукатурке, – это настоящая пытка. Мне почему‑то казалось, что мы управимся быстрее. Ноги затекли, смотреть на фишки и карту маршрута игры «Экспресс от моря до моря» уже не просто тошно, а противно до омерзения.
– Шарль, ты хотел бы вернуться домой, во Франконию?
– Нет, – ответил он сразу и резко. – Меня там никто не ждет, кроме служителей ордена. После провала от меня отрекутся. Очень возможно, сведения о моих прежних делах уже переданы властям и меня ищут. Там у меня нет ни имущества, ни дома. – Голос снова дошел до шепота. – Вы зря пришли. Нет разницы – сейчас я умру или чуть позже. Иного не дано. Помнишь свой вопрос, Бэкки? Про удачу и судьбу. У меня больше нет ни первого, ни второго. Я в тупике.
– Глупости, – отозвалась я. – Ты на дне колодца, если применять мою систему аналогий. Любой путь для тебя сейчас – это путь вверх, к жизни. Тебе невероятно повезло, Шарль. Ты меня поймал. Значит, у тебя есть удача.
Он горько усмехнулся, вздохнул и снова зазвенел ложками и тарелками, зашуршал малой меленкой. Мы дружно принюхались. Бесполезно.
– Орехи для посыпки тру, – пояснил он. – Нет у меня удачи. Я упустил птицу.
– Я была в тебя зверски влюблена две недели, – начала я перечислять. – Потом я тебя ненавидела дней десять, а теперь я за тебя переживаю. Ты меня поймал. Ты подлым обманом влез в душу и прижился там. Не такой уж ты и злодей, раз не стал меня по‑грубому ломать.
– Ты не птица, – вздохнул он. – Ты проиграла в кости Семену. Все, я закончил первую партию. Можете оборачиваться и заодно добывать для нас кипяток и заварку.
Он сидел на коленях на коврике и возился с конфетами, упорно не глядя на нас. Под двумя изучающими взорами ему было тошно до зелени сведенных судорогой скул. Ему выть хотелось. Но Шарль держался, и я его за это уважала все больше. Вот только представьте на миг, что вы познакомились с собственным внешним видом в возрасте тридцати одного года! Такое надо пережить. И он пробовал. Самым удивительным и неожиданным для меня оказалось полное отсутствие волос на голове. Глянцево‑гладкий череп хорошей формы – и ни пушинки… Иных поводов для отчаяния лично я не обнаружила. Нос у него типичный для франконца: довольно крупный, но приятной формы. И само лицо хорошее, слегка суховатое, с излишне впалыми щеками, но ему идет. Потому что глаза огромные, и от этой сухости они кажутся еще больше.
– Блин, Шарль, если бы ты этими глазищами на меня смотрел, я бы давно сдалась, – честно заверила я и стала наклоняться, чтобы посмотреть поближе. – Они у тебя черные или все же фиолетовые? С ума сойти! Фиолетовые… Шарль, а это синяк от удара вазой? Крупный. Значит, от сотрясения мозга тебя спас парик.
– Все джинны не имеют волос, нас такими делают при приеме в орден, – кивнул Шарль, кое‑как разжав челюсти. – Но парик я не носил, я мастер сюр‑иллюзий… был.
Кажется, он остался вполне доволен моей реакцией, даже перестал смотреть вниз. Нашел взглядом Семена, попросил его обеспечить нас кипятком, чашками и заваркой. Подумав, нехотя добавил к запросам еще и лампу. Без света ему было не так тягостно наше внимание к внешности, но, увы, чаепитие в темноте неудобно.
– Шарль, в этой рубахе и при такой глянцевой голове ты сильно похож на казака, – заверил его Семен. – Женщины обожают казаков.
– Еще без прически удобно рубить голову, – усмехнулся Шарль.
Семен уже стучал в дверь и убеждал охрану принести нам чай и все остальное необходимое. А я зверела. Я тут трачу весь день, спасая джинна от душевных ран, а стоило ли? Я извожу все свои сбережения на закупку продуктов, я сижу уткнувшись носом в стенку и кидаю дурацкие кости… Нормальный человек промолчал бы из вежливости и сделал себе заметку на память, но у меня не получилось.
– Шарль, на кой ляд ты нам мозги выкручивал? Или ты опять в джинна играешь? У тебя все в порядке с голосом и внешностью, а мы сидим тут и успокаиваем. Ты вроде на тот свет собирался, а теперь шутишь так, что становится ясно: все снова обман.
– Не иметь сил жить и не иметь желания выжить – это разное, – усмехнулся он и как‑то сразу сник, посерьезнел. – Видишь, я тоже начал играть в твои вопросы. Ты, наверное, права по поводу дна колодца. У меня нет сил выбраться. Мне страшно жить, Бэкки. Когда я остаюсь один, мне кажется, что я не существую. Никто вне этих стен обо мне не думает… Когда люди приходят и смотрят на меня, я перестаю понимать, что они видят и насколько я – это я. У меня провалы в памяти, явная блокировка орденом важных сведений, сожравшая и часть меня самого. У меня, как ты верно сказала, больше нет родного дома.
– Закончил жаловаться?
– О да, если угодно.
– Угодно, и еще как. Казнят его! Размечтался. Да кому ты нужен! – Я сердито расставила чашки, принесенные охраной.
Сгребла горку конфет с верхом в черную, залитую слоем остывшей шоколадной массы, миску, сунула в руки полицейского и пояснила, что это угощение. Поспеют новые сорта сладкого – пусть еще несет чай и получит вторую порцию. Крупный мужик смешно поклонился, расцвел улыбкой, на сельский манер потянулся к шапке, потом, опомнившись, поправил фуражку:
– Благодарствую, барыня.
Это я барыня? Дожили…
Семен соображал быстрее моего. Поймал служивого на выходе и уточнил, не искали ли нас. Искали, час назад приезжал курьер от самого начальника тайной полиции. Велел ни в чем не чинить препятствий и дозволить сколь угодно долгое пребывание, хоть до утра.
– Ужином‑то не побрезгуете? – неуверенно предложил охранник. – Каша с мясом у нас, компот, готовится все тут, вкусно. Ну мусье‑то не ест уже который день. Даже обида пробирает.
– Не побрезгуем, – оживился Семен.
– Так я стол прикажу, табуретки тоже, – засуетился охранник.
Он бережно обнял миску с конфетами и ушел.
Мы чинно поели. Шарль даже получил салфетку, которую гордо постелил на колени. Маркиз – что с него взять, происхождение сказывается. Тошно ему по‑свински питаться, в грязном ходить и под замком пребывать. Ел он жадно, явно наверстывая за прошлые дни голодного упрямства. То и дело косился на нас, проверяя, не ухмыляемся ли мы тайком над его внешностью. Удивительно, насколько может человека донимать такая незначительная, особенно для мужчины, деталь, как отсутствие волос…
Потом мы делали вторую порцию конфет, уже втроем. Мне доверили украшение, а Сёма самозабвенно заполнял формочки начинкой, то и дело негигиенично проверяя температуру сладкой массы пальцем и облизывая его. Остатки шоколада Шарль превратил в большой плоский узор в три оттенка, вышло очень красиво. Мы выпили еще по чашечке чая, подарили остывший, затвердевший торт‑узор охране. И почти сразу в коридоре возник уверенный стук подкованных сапог. По тому, как звонко щелкнули каблуки полицейского у дверей, я сразу угадала: это за нами.
Евсей Оттович лично прошествовал в камеру, неопределенно махнул рукой, удаляя охрану и оставляя нам право сидеть. Изучил конфеты, чай, Шарля в льняной рубашке.
– Рена, я тобою доволен. Теперь он похож на человека, даже смотрит по‑живому. Одна беда, он еще не знает, какую ты ему придумала казнь. Я твое письмо получил через Рони и прочел, мне показалось занятно. Даже с Платошей обсудил. – Евсей Оттович подмигнул оцепеневшему джинну: – Продал тебя за триста целковых. На этой неделе такой ценник на франконцев. Сейчас Юнц человека пришлет, оформим магическую привязку тебя, путейское ты имущество, к твоему конвойному. Трое суток сударь Шарль будет отвечать на вопросы ректора и иных магов. Потом отправится на север. Десять лет полезного труда…
– А суд? – поразился Шарль нашей простоте решений.
– Ты еще адвоката потребуй, – возмущенно стукнул кулаком по столу Евсей Оттович. – Умник! Мари уже зудела над ухом про суд. Я спросил ее, в каких странах есть закон о правах джиннов, – сразу скисла… В общем, отдал я тебя на воспитание в систему Потапыча. Или сдохнешь, или от дури своей излечишься.
Когда в дверях появился Бризов, я ничуть не удивилась. Вид у конвоира был преотвратный. Он уже много раз жаловался, что приходится работать с тайной полицией, что конвоирование ему не по душе. Только‑только вернулся из поездки – сопровождал бывшего первого мага на каторгу, и вот опять…
– Ренка, если бы я знал, чем обернется лично для меня твое спасение, – вздохнул он, ловко застегивая на руке Шарля браслет и прилаживая себе на запястье точную его копию, – я бы спасал Шарля.
– Ты этим и занят.
– Меня кому‑то продали. – Скулы франконца снова свела судорога, на сей раз это был гнев. – Дикая страна.
– Шарль, идем я все тебе расскажу, – предложила я, подбирая запасные льняные рубахи с койки и старательно просовывая руку франконцу под плотно прижатый к телу локоть. – Ты ведь имеешь инженерное образование? Я слышала, что все джинны – строители, так?
– Так, – нехотя буркнул он, покидая камеру.
Хоть Шарль и злился, но шел с явной радостью. Надоели ему запахи несвободы и серый свет. Одиночество тоже надоело.
– Мой папа пять лет трудился, чтобы заслужить должность старшего обходчика и начальника ремонтной бригады, – сообщила я. – А тебе это все достанется почти без усилий, через два месяца испытательного срока. И будешь ты подконвойным у деда Корнея. Он – постоянный замначпоезда и машинист, а ты – начальник ремонтников, если справишься. В поезде больше двухсот душ. И женщины там есть, так что не переживай. Папа назывался Королем, а ты маркиз. Никто не удивится.
Мы выбрались во двор, Шарль невольно улыбнулся свежему морозному воздуху. Злость его постепенно осела, как муть в колодце, в глазах появился нормальный такой, здоровый интерес к происходящему. Воспитание вынудило открыть передо мной дверцу автомобиля. Руку он мне подал вроде бы вполне добровольно. И сам забрался следом.
– Но почему меня продали? – поинтересовался он.
– Да шутка это, ты уж терпи. Потапыча прозвище знаешь?
– Это тот, который Сам?
– Именно. А вот Евсея Оттовича как зовут?
– Не знаю, – удивился Шарль. – Я полагал, что у него нет никаких прозвищ. Он не из купцов, отец – военный. Сам по службе двигался, дисциплина и упорство, даже никаких сплетен нет, я в свое время выяснял.
Лешка Бризов сердито хлопнул дверцей. Старомодный, похожий на карету тихоходный автомобильчик прокашлялся и бодренько запрыгал к воротам, покачиваясь на рессорах. Летом на него сажают студентов в наказание. А зимой все наоборот: салон превосходно утеплен, четыре прожектора типа «молния» заливают снег ярчайшим светом. Вместо шипованных на машине стоят особые шины – широкие, заклятые на повышенное сцепление с дорогой. Сложная работа, штучная, износ высокий, зато про лед можно не вспоминать. И по целине, рыхлой и ненадежной, машинка тоже ходит без проблем.
Я обернулась, глянула в крошечное заднее стекло. Семен помахал рукой нам вслед и забрался в машину Евсея Оттовича. Понятно – ему еще писать о загадочной реформе ведомства, всю ночь слушать пояснения и читать документы. А там уже утро, надо бегом в редакцию – и печатать не разгибаясь… Опять парень без завтрака останется.
– Пятьсот метров от моего браслета – радиус твоего свободного перемещения, – буркнул Лешка, зарычал и даже, кажется, оскалился, когда при переключении передачи шестерни оскорбленно взвыли. – Вечные древние санки, а не машина! Когда ж она сдохнет и ректор Юнц, экономный, как все арьянцы, купит новую?
– Пятьсот метров? Спасибо, – удивился Шарль щедрости конвоира. – По‑моему, перегазовка слишком короткая. У меня была похожая машина, она уважала медленный счет при переключении. Три передачи – три такта. И на третью надо выжать сцепление и ждать даже не «раз‑два‑три», а «и‑и раз‑два‑три», а потом мягко, но быстро толкать рычаг.
– Еще на пятьсот метров можно отойти с мерцанием зрения и шумом в ушах, затем – граница дозволенного, то есть потеря сознания, – добавил Бризов чуть более мирно, досчитав до трех указанным методом и не услышав визга шестерен. – Это в столице. За первой дугой магистральных рельсов оба значения увеличиваются вдвое. За второй дугой утраиваются. Это по северной ветке. При перемещении на западную настройки возвращаются к столичным. Понятно?
– Да. Но это очень много.
– Шарль, ты ни разу не видел северных лесов, – посочувствовала я. – Там расстояние обычно меряют не километрами, а днями. До ближайших соседей может быть и пять дней, и более того. Леша, а если он заблудится?
– Тогда пусть жмет на центральное звено с вензелем колледжа. Второй браслет будет наводиться по сигналу, его найдут. И, кстати, обморок отложится на два часа.
Лешка тяжело, с всхлипом, вздохнул, сбросил скорость и погасил два прожектора – мы въехали в пригород. Стали петлять по узким улочкам, пробираясь самой короткой дорогой к особняку фон Гессов, расположенному на другом краю города.
– Я собирался с Томой поехать на Новый год к Доновым, на юг, – грустно признался Лешка. – Помолвка, понимаешь? Теперь все срывается. Корней Семенович гостит в столице до завершения праздников. А я все это время работаю у Потапыча машинистом в его ремпоезде. И стерегу этого франконского казачка.
Очередной вздох оказался тоскливее предыдущих. Шарль проникся, виновато развел руками и уже собрался сочувствовать вслух, но я не дала. Знаю я Лешку, он человек практичный.
– На что тебя купил Потапыч? Домик в пригороде для молодой семьи?
– Ох и устал я от твоих домыслов, – быстро отмахнулся Лешка. Помолчал, перебирая пальцами по рулю. Тайна его душила, но при Шарле не хотелось ее выбалтывать. – Ладно. Если без подробностей, то на полгода, с конца зимы, меня берут в экспериментальное депо на постоянную работу. И оплата очень хорошая, и дело исключительное.
– Ваши тайны превосходно засекречены от детей в возрасте восьми лет и младше, – хмыкнула я.
– Даже Саня знает? – ужаснулся Лешка, верно высчитав возраст.
– Ему Рони подарил макет «Черного рыцаря» с точной деталировкой. Великие и новейшие паровозы не дарят детям, даже кузенам.
– В арьянском посольстве уже с осени говорят о новом бронепоезде, – неожиданно для нас с Лешей сказал Шарль. – Насколько я успел выяснить, у него странное название – «Пегас», кажется. Имя женщины, сообщившей мне тайну, я не раскрою. Скажу лишь, что не успел отправить сведения во Франконию. Хорошие были сведения, интересные, – посетовал бывший шпион, явно рисуясь и гордясь собой. – Выход на рабочее давление за девять минут. Немыслимо!
– Чертежи украл? – запереживал Лешка. Он не сильно расстроился, поскольку паровоз зовется иначе, даже я слышала. Не «Пегас» вовсе, а «Облак».
– Только результаты проверочных заездов, – быстро отозвался Шарль.
Бризов довольно долго молчал, шевелил губами, изредка качал головой, что‑то высчитывал на пальцах. Потом кивнул и презрительно фыркнул:
– Гнусная жизнь у джиннов. Чтобы к этой грязной свинье Дерюгиной под одеялко залезть, нужна редкая преданность делу. И небрезгливость. Шарль, ты хоть в курсе, что она…
– Мы не будем обсуждать такие вопросы при сударыне Беренике. – Шарль даже побледнел. – Если бы вы, сударь, не были моим конвоиром, а сам я – арестантом, я бы вас вызвал на дуэль. У каждого имеются принципы. Я не обсуждаю своих женщин, тем более при столь юных особах.
Бризов несколько смущенно пожал плечами и надолго смолк. Мы проехали самые чистые и близкие к центру улицы, голубоватый свет прожекторов вспыхивал в витринах лавок отблесками грозы, невозможной среди зимы, и в салоне копилось эдакое опасное электричество. Они поссорились! Мужчины… По словам мамы Лены, если бы не было нас, женщин, они бы вымерли. Кто от скуки, а кто от неумения общаться мирно и дослушивать до конца сказанное, не делая выводов по обрывку фразы и не хватаясь за оружие.
– Давайте поступим так, – предложила я. – Я вызову Лешку на дуэль и врежу ему вазой по черепу. Бризов прикусит язык и вообще уймется, а ты, Шарль, пожалеешь его и перестанешь кипеть.
– Я даже извинюсь, – согласился Лешка. – Шарль, ты не заводись. Аз есмь дурак, завелся сам, нахамил – и каюсь. Все из‑за того, что наш… э‑э‑э… «Пегас» рассекречен прежде времени. Ты вот что мне скажи в порядке примирения: Мари ле Фир насколько надежный человек?
– Безмерно, – скривился Шарль. – Она следует всем инструкциям, у нее чернила вместо крови, она не уважает незаконные методы добывания сведений. Ее трижды намеревались выслать назад, во Франконию, по причине низкой лояльности к шпионажу и тонким делам посольства. Однако мадемуазель исключительно хороший юрист и знает семь языков. Она получает плату за одну должность и исполняет обязанности по трем. Мужчин презирает, не пьет даже разбавленное вино, на вещи и еду тратит меньше, чем возможно. Это не моя женщина, и я готов о ней сплетничать, поскольку вокруг нее, увы, нет поводов для сплетен. Сушеная рыба, вот и все. Почему возник вопрос, можно узнать?
– И даже увидеть, – многообещающе усмехнулся Бризов.
Мы уже миновали город и катились по аллее вдоль аккуратных кованых заборчиков. Черные липы стояли часовыми, оберегая покой спящих особняков. На тончайших, как паутина, веточках кустарника лежал снег. Когда он срывался и падал, ветки дрожали, укоризненно намекая на нашу неделикатность и излишний шум. Бризов внял, притормозил. Мы покатились совсем тихонько.
– Что за переполох в усадьбе фон Гессов? – удивился Шарль, когда вдали показалась наша родная щербатая ограда. – Кажется, что‑то горит…
– Возможно, готовят глинтвейн, – предположила я.
– Бочками? – поразился Шарль. Присмотрелся и прибавил масштаб: – Цистернами…
Ему никто не ответил. Мы не знаем, что там сегодня затеяли, но скоро увидим. Вот уже ограда Борских. Пара доберманов вылетела из провала наших ворот без створок, оба отчаянно дергали обрубками хвостов и тихо, проникновенно скулили: Саня их учит не лаять по ночам. Псы пристроились возле дверей машины и прыгают, тычутся мордами в стекла. Саня говорит, они очень умные и добрые. Еще обещает, что к весне будут давать по выбору любую лапу из четырех, у него уговор с Фредди.

Прямо на аллее горел высокий костер. Нам пришлось бросить машину у ворот, дальше ехать было некуда. Вокруг огня стояли все наши – обитатели дома и гости. Папа, мама, Саня, Рони, ректор Юнц, пара его любимчиков магов, Анна Ушкова… Она‑то что тут делает? А вот и Потапыч, и дед Корней.
– Двигайтесь, она уже все усвоила, – приказала Фредди из темноты за костром.
– Кажется, в «Снегурочку» играют, – предположил догадливый Бризов. – Рановато, до весны еще ого‑го…
За костром завизжали на два голоса, оглушая и подзадоривая самих себя. Разбежались – слышно, как хрустел снег под ногами, – и прыгнули. Шарль закашлялся, подавившись заготовленным вопросом к Бризову. «Сушеная рыба» была краснощека и очень весела. Она гордо проверила подол платья, не дымится ли, и обернулась к Люсе. Нет, я могла поверить, что франконка прыгнет. Но тихоня Люся…
– Я точно вижу то, что, как мне кажется, я вижу? – окончательно запутал себя Шарль.
– Пошли, я тебя представлю маме, – предложила я. – Она всех тут кормит и расселяет.
– О да, – нашел Шарль новую точку опоры для рассуждений, глядя на маму Лену. – Жена мага. В Арье принято усовершенствовать подруг. Но это наиболее удачный вариант из всех знакомых мне. – Он с долей скептицизма усмехнулся: – Бэкки, ты так хорошо рассказала мне о важности сохранения собственного лица, но твоя мама – сюр‑иллюзионный шедевр. Ее ведь полностью вылепили из магии, так?
Мама расслышала обрывок фразы. Обернулась к Шарлю всем корпусом, возмущенно хмыкнула, глядя на него снизу вверх, но и в таком положении уничтожающе и даже испепеляюще.
– Гляньте, будто мало было в доме кобеляк безродных‑голодных, так нет, еще одного притащили! Иллюзии он наблюдает. В этом доме я создаю иллюзии. Вон Колька мой. Видел бы ты, из какого тощего заморыша я это бисово отродье до человека выхаживала и откармливала. И пусть только попробует хоть один волос переколдовать. Живо отучу. И не охай, извиняться тебе пока не за что. Ренку не обидел – уже молодец. Рена, отведи его на кухню и накорми, мы следом будем.
– Что празднуем сегодня?
– Тятя утром сделал Люське предложение по всей форме, – мягко улыбнулась мама. – После обеда их уже поженили, так что теперь у тебя есть законная бабушка.
Я обежала вокруг костра, чмокнула деда в щеку, погладила по плечу Люсю, которая с ужасом смотрела на огонь и пыталась понять, как же это ее убедили прыгнуть. Мари высмотрела Шарля и потащила меня назад, к своему бывшему ненавистному начальнику, на ходу выясняя, он ли это. Я от нее отделалась, спровадив к Рони. Нечего смущать человека, он и так в нашем обществе снова скукожился и норовит ускользнуть в тень и спрятать лицо. Отвернулся, пошел к дому один, не дожидаясь меня. Догнать удалось уже в мастерской.
– И вся она натюрель? – потрясенно уточнил Шарль про маму.
– Полностью. Папа говорил еще в ремпоезде, где они познакомились, что его жена – самая рыжая и красивая женщина на свете.
Шарль задумался. Мы молча прошли кабинет, коридор, я усадила его у стола и обеспечила ужином. Шарль скушал, не проронив ни слова.
– Бэкки, меня отправляют на каторгу в поезд, где есть такие вот женщины? – снова уточнил он и пошевелил бровями. – Дикая страна. Не мог представить себе более нелепого наказания. Спасибо, что посодействовала в его обретении.
– А могу я попросить тебя кое о чем подумать на досуге?
– Да.
– Шарль, за последние лет восемьдесят ты единственный, как утверждает ректор Юнц, джинн, пойманный живым и сохранивший рассудок. Попробуй решить для себя: а стоит ли существовать вашему тайному ордену? Мне кажется, ты должен об этом подумать.
– А мне кажется, что ты не утратила удачу, просто она как‑то странно изменилась, стала неявной, – отметил Шарль. – Но не ослабла, скорее наоборот. Я буду усердно думать, Бэкки.

Больше мы не разговаривали наедине. Его то и дело о чем‑то расспрашивали маги, с ним беседовал папа, приезжали дознаватели тайной полиции. А еще его донимал, к взаимной радости, Фредди‑старший. И мама тоже: она вынудила‑таки изложить ей секрет производства конфет, подробно и с последующим показом на практике. У меня дел оказалось не меньше. С Мари я учила франконский для сдачи зимнего экзамена, она в свою очередь нуждалась в простых пояснениях по теории работы двигателя внутреннего сгорания и иных систем автомобиля, чтобы оценить степень новизны и потребность в патентной и иной защите. Вместе мы ездили на рынок и купили Шарлю добротный тулуп, теплое шерстяное белье, шапку, валенки – много важного для выживания на севере.
Три дня спустя он покинул наш дом. Тихо, он так и просил. Бризов взял извозчика и ждал возле забора соседней усадьбы. Джинну было больно отрываться от нашего дома, уютного, хоть и несколько безумного, и обретать подобие своего ужасного одиночества… Потому что после шума особняка фон Гессов все вокруг сплошная холодная, заснеженная пустыня, Шарль сам так сказал.
Было утро, снег казался розовым с прожилками желтизны, как пенка на топленом молоке, стоящем у огня, в устье печи. Шарль, совсем не напоминающий прежнего джинна, в теплой одежде и мохнатой шапке, хрустел по целине, вытаптывая первый с ночи след.
Я нарушила договоренность «не провожать» и догнала его у изгороди:
– Слушай, ну нельзя так. Ты опять станешь хандрить.
– И как же надо? – удивился он, и в глазах убавилось тоски. Одному уходить трудно.
– Шарль, – я сделала паузу и прочувствованно вздохнула, – поцелуй меня.
– Опять? – весело ужаснулся он.
Выйдя в пролом заборчика, джинн шагнул в сторону, за уцелевшую и даже не поврежденную секцию, и подмигнул мне:
– Здесь я в относительной безопасности, как полагаешь? Я сам почти уверен. И могу спросить: зачем теперь?
– Чтобы я могла от всей души махать тебе вслед, пока не замерзну окончательно. И чтобы ты знал, что о тебе здесь помнят, – это очень важно в дальней дороге. И на новом месте важно, там будет непросто налаживать жизнь. Но я в тебя верю.
Он серьезно кивнул. Глаза у него удивительные. Огромные, черно‑фиолетовые, волшебные. Я их видела, даже когда прикрыла веки. И вслед махала, точно как обещала: до полного окоченения руки со снятой варежкой и даже еще чуть‑чуть… Я очень хотела, чтобы ему повезло в его новой жизни. Все‑таки он – моя первая любовь, а я – птица, которой он не решился сломать крылья.

Глава 11
Либертэ на восточный лад

Как жаль, что из всех птиц удача менее всего похожа на попугая… Не повторяет слов и не ценит тепла уютной неволи. Радует лишь то, что при должном усердии направленной селекцией можно попытаться вывести даже у птиц весьма специфические породы, полезные и удобные.
Первый маг тайной магической полиции Ликры

«Всякая жизнь человеческая есть путь, преодолевающий много миров. Он начинается в нашем младенчестве, бессознательном и счастливом своею простотой. Он пролегает через детство с его первыми победами и ошибками, с его учителями истинными и ложными. Путь ведет нас, если мы не рискуем сами его выбрать. Но этот человек всегда выбирал сам.
Он отказался от места и стипендии в блистательном колледже при высшей академии искусств, куда был любезно приглашен благодаря природному дару – голосу. Вместо того уехал на юг, не восприняв протесты семьи, и, оставленный без поддержки, воспитывался в заведении при отдельном казачьем корпусе, где быстро дослужился до есаула. Однако и там, снискав похвалы и протекцию, не задержался и не пустил корней. Его уже влекло вперед новое дело, приведшее семь лет спустя к должности военного советника посланника Ликры при дворе паши Али‑Рамина. После тонкой политической игры, знакомой в деталях лишь избранным, он мог продвинуться по посольской линии в Аравии, но снова предпочел сменить поприще и уехал в край, где течет Желтая река, чтобы организовать изучение малоизвестных нам приемов как врачевания тела, так и причинения ему ущерба.
Ему было тридцать пять, когда он вернулся в столицу Ликры с женой‑чужеземкой, в редком для нынешнего времени и старомодном ранге тайного советника и, увы, совершенно без средств. Семья снова не приняла и не одобрила его выбор как в браке, так и в карьере. Отец, влиятельный и весьма богатый генерал от инфантерии, повторно отрекся от упрямого сына. И все же в ничтожные пять лет он одолел новый путь – от посредственного места помощника начальника столичной полиции до высочайшего поста в полиции тайной, которую за последующие семь лет поднял из руин забвения и сделал, по скромному мнению автора этих строк, наиболее могущественным и дееспособным ведомством страны.
Сие вступление дает некоторое представление о том, почему в узких кругах его именуют Горгоном – существом смертоносным настолько, что один его взор обращает в камень. Не всякие методы тайной полиции следует признать достойными, и не каждое ее деяние бесспорно. Жестокость испокон века странно сплетается в лучших людях нашего края с природной широтой души, порождая ту самую дикость нрава, ужасающую иноземцев. Однако же целью своей я вижу не указание мнения, а бесстрастное описание событий, дающее материал для собственных суждений каждому читателю…»
Семен закончил читать написанную год назад заглавную страничку. Несколько витиевато изложено. Тогда казалось, что это особый стиль, а теперь от слов несет казенщиной. Ничего, придет время, он сядет и все перепишет заново. Может быть. Семен решительно захлопнул тетрадку, в которую сегодня вписал еще одну коротенькую, но весьма важную заметку о победе Евсея Оттовича над магической полицией, приведшей к устранению троевластия и неразберихи в органах надзора за порядком. Управители темной удачи, собранные в единую машину тайного дела, были чудовищем, которое мог свалить лишь настоящий былинный богатырь. Они, прикрываясь благоволением Диваны, творили полное и никому не подконтрольное беззаконие. Теперь, когда ведомство упразднено, что ни день открываются новые страшные подробности. Возвращаются в свои дома чудом выжившие люди – те, чьи земли, дела, должности или средства показались магам привлекательными и достойными изъятия. А дознаватели Горгона нудно и кропотливо копают все глубже и глубже.
Конечно, воровство и произвол есть в любом ведомстве, но сейчас их гораздо меньше. Разделены сферы деятельности и восстановлен Надзорный приказ, существующий вне полиции обычной и тайной и разбирающий жалобы, которые поступают на оба ведомства. Название старинное, из прошлого века – именно тогда приказ и упразднили по решению магов, которое никто не оспорил у правительницы.
Тетрадка в потертом тканевом переплете легла на свое обычное место, под половицу. Семен с тоской закрыл тайник, погладил светлый участок дерева на паркетине. Спасибо приятелю, магу с пятого курса: соорудил надежное хранилище. Древесина восприняла указание, чуть раздалась и плотно легла на место, не оставив ни щелей, ни слабины, ни гулкости звука, дающей повод заподозрить наличие пустоты под полом. Хромов сердито взъерошил волосы. И зачем он пишет в эту тетрадь? Как будто однажды случится чудо, Евсей Оттович и прочие, на кого заведены отдельные блоки листков, допустят само существование таких записей и даже не воспрепятствуют их публикации…
– Им же хуже, – буркнул под нос Семен. – Буду попирать их судьбы своими старыми тапками. И займусь более полезным делом, надо заработать борщ.
Неделя осталась до Нового года. Иноземцы уже празднуют, а свои, ликрейцы, еще готовятся. Театр, упрямо сохранявший звание императорского и после гибели династии Угоровых, готовит большую премьеру. Ходят слухи, что, нарушив длительное дворцовое затворничество, собирается быть сама Дивана. Искать людей, хоть как‑то связанных с миром искусства, теперь трудно. Но необходимо. К Новому году он представит Елене Корнеевне подходящую для дома фон Гессов компаньонку. Немолодую, давно завершившую карьеру. Обязательно из тех, чьи имена блистали и на афиши наносились самым крупным шрифтом. Певицу, а не балерину. Обязательно в здравом уме и с приличной репутацией. Не так уж много требований. Однако уже седьмой день он мерзнет, разыскивая нужного человека по отдаленным переулкам, где меблированные комнаты малы и стоят весьма недорого. Судьба зачастую жестока к своим фавориткам. Сегодня у них есть все – молодость, талант, поклонники, слава, неограниченные средства, а завтра, в один день – уже ничего… Переклеены афиши, и ветреная фортуна с благосклонностью взирает на новые лица. По мнению Семена, удел примы театра и удел мага‑джинна сходны. Лицо, мало кому памятное без грима и вне сцены. Чарующий голос, утративший совершенство. И одиночество забвения, словно ты живешь в башне‑невидимке. Одни спиваются, другие опускаются, третьи, спасая остаток сбережений, покидают столицу и растворяются в огромной и способной поглотить всех и вся провинции.
Он навестил дюжину женщин в возрасте от сорока до восьмидесяти семи, вписал занятную и достойную продолжения главу о них в свою тетрадь, но не нашел нужного человека. Список, составленный неделю назад и казавшийся более чем достаточным, сохранил всего пять невычеркнутых фамилий. Надежды осталось ничуть не больше, чем солнечных лучей, пробившихся сквозь космы серой поземки. Семен натянул старую кроличью шапку поглубже, запахнул пальто и решительно нырнул в снежную муть.

«Квасной тупик, 18, номер 6, стучать дважды» – ничего хорошего такой адрес не обещает. Улица убогая и грязная, комнаты нищие, «шестерка» наверняка в полуподвале или на чердаке. Порядок стука указывает на то, что имеются соседи. Как могла скатиться до убогой нищеты Квасного тупика оперная дива, которой – он читал в старых хрониках – сам князь Торопов бросал цветы, перевязав их лентой с бриллиантами? Обычно ответ прост – игра, выпивка, неразборчивость в знакомствах. Сколько ей теперь? Шестьдесят три. Эдакая скрученная радикулитом мегера с синюшной кожей в складочку, багряными прожилками на носу, дрожащими руками и булькающим хрипом горла. Или еще хуже: выжившая из ума обладательница дюжины помоечных кошек, способная из своего прошлого и настоящего связно припомнить лишь имена и возраст этих самых кошек.
За время поисков Квасного тупика проказливая поземка превратила шапку в сугроб и напомнила с полной очевидностью, что купленное год назад пальто стало ему маловато и тесновато. Не иначе сказывается регулярное употребление борща. Благодаря этому же блюду ехидное усердие непогоды не пробирает холодом до костей. Хромов улыбнулся: он сыт, доволен жизнью и полон сил. Он не кашляет, как год назад, когда провалялся ползимы и едва мог оплатить комнату. И руки не мерзнут.
Парадное дома восемнадцать было, скажем так, совсем не парадным. За дверью оказалось темно, по скрипучей лестнице пришлось пробираться на ощупь, запах плесени и кислых щей добавил впечатлений. Семен даже удовлетворенно кивнул, когда разобрал кошачье мяуканье на чердаке. В общем‑то можно и не шарить в потемках, разыскивая дверь. Ничего нового и никого полезного за ней не обнаружится. Но все же Семен постучал. Исключительно потому, что к середине дня в списке осталось три фамилии. Две женщины – он получил справку у приятеля из театральных хроникеров – съехали с указанных адресов.
– Боже мой, неужто я дожила‑таки до склероза и перепутала дни? – энергично возмутился за дверью довольно приятный голос. – Сейчас, не стучите столь рьяно, эта дверь не толще бумаги. Я забыла о назначенном уроке… ужасно.
Семен ощутил, что его губы помимо воли расползаются в улыбку. Трудно ожидать, что повезет найти нужного человека в Квасном тупике. И сложно предположить, что женщина за дверью выжила из ума и утратила чувство собственного достоинства. Вон как уверенно и ровно стучат ее туфельки. Она ходит по убогому коридору не в драных тапках или обрезанных валенках, а в туфельках… И вот дверь открылась и дала возможность убедиться, что дама выглядит моложавой, подтянутой и бодрой. Такое приятное лицо, восхитительная посадка головы, ладность фигуры, сохраненная в полной мере.
– Здравствуйте, – улыбнулся еще шире Семен. – Вы ведь Екатерина Алмазова?
– Бог мой! – Женщина всплеснула руками и рассмеялась. – Вас, молодой человек, не из прошлого ли века занесло метелью? Меня уже лет десять никто не называет этим именем. Впрочем, проходите. Вы меня развлекли, за это я напою вас кофе, если вы не из тех ужасных мародеров, которые воруют старые афиши. У меня желудевый кофе, сразу предупреждаю. И афиши хорошо спрятаны.
– Я совершенно по иному поводу, – бодро заверил Семен, стряхивая за порогом снег с шапки. – Видите ли, я ищу покровительницу для своей покровительницы. Зовут меня Семен Хромов, и я вам все расскажу подробно. Да, и еще: у меня к вашему кофе есть конфеты. Настоящие, их делал очень хороший франконский шоколатье.
– Однако, – поразилась пожилая певица, пробираясь по темному коридору к дальней двери. – Вы полны сюрпризов, сударь. Но, надеюсь, мне не угрожает участь героини ваших занятных, но весьма бурных криминальных расследований?
– Вы читаете «Курьер», – вздохнул Семен, минуя порог комнаты.
– Не весь и нечасто. Пять копеек за номер – тоже деньги. Но мне порой симпатичен ваш стиль. Садитесь, кофе уже готов, вы очень кстати пришли именно теперь.
Чашечки были крошечными и полупрозрачными, они явно чудом уцелели от прошлой жизни, где были букеты с алмазами, имя Алмазова и слава, сияющая, ослепительная. Семен достал коробочку с конфетами, которую носил с собой в каждый дом и до сих пор не находил нужным открыть. Эти были, по мнению Семена, лучшие из всех, созданных Шарлем, – с мягкой начинкой и орешком, в бархатной белой глазури, приготовленной на позднем сладком франгосском вине, именуемом «айсвайн». Всего шесть конфет. Он выбрал себе одну, прочие подвинул хозяйке и стал рассказывать о Елене Корнеевне. Как познакомился, как ел борщ. О том, какое она удивительное существо – тонкая душа и очень прочные шипы…
– Вы меня заинтриговали, – улыбнулась певица. – Значит, предлагаете стряхнуть нафталин с моего салопа и поехать на званый обед в автомобильную мастерскую с привидениями. Восхитительно. Салоп там. Идите и потрясите его усердно в коридоре. А я пока буду кушать конфеты. Они слишком хороши, чтобы ими делиться, я останусь тут одна и позволю себе быть невежливой и съесть все.
Получасом позже Екатерина Алмазова – или, как значилось в архиве, урожденная Марфа Трубкина – уже стояла на углу Квасного тупика и Малой Сыромятной, недовольно изучала попорченный молью рукав и ждала, пока Семен поймает извозчика. Усевшись в небольшие санки, плотно накрыла овчиной ноги.
– Конфеты… – В ее голосе появилась грусть. – Юноша, я вам расскажу об одном печальном опыте моей жизни. Его звали Роже, он был мал ростом и похож на таракана усами и наглостью. Но умел делать конфеты почти столь же восхитительные, как ваши. И говорил, что я божество. Тогда уже немногие меня причисляли к небожителям, я раскисла, изволите поверить, как шляпная картонка под дождем. Всерьез думала уехать и жить там, в его стране. Когда очнулась, пришлось оплатить его карточные долги, записанные на мое имя, и произвести печальный учет коробочек из‑под драгоценностей, поскольку ценное их содержимое Роже учел без меня.
– Вы пошли в полицию, Екатерина Федоровна?
– Да, и некоторая часть ценностей осталась именно там, в виде улик, – вздохнула певица и не стала поправлять сценическое имя на «настоящее», вписанное в документы. – Не то чтобы я жалела о деньгах… но вещи были памятные. Хорошо, хоть он не украл афиши.
– Они ценнее?
– Конечно, – удивилась вопросу певица. – В них все мое прошлое. Мои партнеры, мои друзья, мои удачи и слезы. Глубже я прячу только партитуры, подаренные мне авторами… Боже мой, Сёмочка, эта мастерская с борщом изрядно далеко. Ну отчего хорошие люди живут так вот врозь? Мы проехали уже полгорода. Вы разоритесь, оплачивая извозчика.
– Разве вы не слышали, что газетчики богаты, оттого что продажны? – в тон отозвался Хромов. – В этом году я весьма состоятельный человек. Даже подумывал купить приличную шубу из овчины. Но делать это после Нового года не стану, моя привычка всюду и во всем экономить не позволит. Значит, я могу вас катать очень долго.
– Это дурная экономия, катать надо юных дев, – пожурила спутника Екатерина Федоровна. – Я надеюсь, вы водите кого‑то в театр и покупаете цветы? Если нет, я прямо‑таки не еду дальше.
– Уже задумал, – быстро отозвался Семен. – Собираюсь закупать билеты для семьи фон Гессов. У Елены Корнеевны милая дочь.
– Значит, не только борщ пленил вас, – успокоилась певица. – Мерзкие, мерзкие мужчины бывают те, кто тешит лишь свой желудок и не позволяет крови кипеть. Я, знаете ли, не в обиде на тех, с кем рассталась. Мне тяжело думать о других, которые дарили безымянно и скрывались во мраке тайны, по‑детски воруя мои веера и перчатки. Эдакие, изволите знать, бесхребетные медузы… Сёмочка, вы меня слушаете? Я вам говорю важное, на правах бабушки. Совершенно очевидно, что у вас нет бабушки и вас некому образовать в отношении первостепенных вещей. А где ваша мама? Простите, но я ужасно любопытная. Это мой грех.
– Пять лет назад у меня были и мама, и даже тетушка. Потом случился брюшной тиф, может, вы слышали про эпидемию в Угорском уезде?
– Увы, да, – вздохнула Екатерина Федоровна.
– Меня отправили в столицу к дальним, очень дальним родственникам. Я был слаб, они пригласили врача, за что им спасибо, а сверх того приютили до весны. Потом я стал работать в «Курьере». На посылках, затем по новостям, наконец дорос до своего нынешнего положения обозревателя.
Семен нахохлился и замолчал. Есть ли смысл говорить, что больше года он отсылал все деньги домой и жил впроголодь, не зная даже, что получают его переводы совершенно чужие люди… Это было первое его расследование – наивное и простенькое, про сговор телеграфистов и получателей. Оказывается, весьма распространенное мошенничество в родном уезде после эпидемии.
– Сёмочка, не сердись на старушку, – жалобно вздохнула Екатерина Федоровна. – Я волнуюсь, вот и говорю больше, чем следует. Я не болтушка, просто ты такой милый, даже немного похож на Сержа. У меня ведь есть сын, но он, увы, совершенно мною не нуждается. Даже тяготится. Он записан на фамилию отца, у него весьма состоятельный отец, Серж – единственный наследник, так получилось. Из‑за него я ушла со сцены восемнадцать лет назад, и последние пять лет мы совершенно не видимся. Мне больно так говорить, но Серж утратил интерес к визитам, когда у меня закончились средства для подарков ему.
Семен огорченно кивнул. Ему в голову не приходило, что разорить сударыню Алмазову мог ее собственный сын. И что бывают такие чудовищные в своей неблагодарности дети. Хорошая тема для материала. Впрочем… Подленькому Сержу больно не сделаешь, он едва ли способен испытать стыд. А вот для Екатерины Федоровны публичное оглашение ее бед будет новым ударом. Певица критически изучила рукав старомодного салопа. Попробовала его завернуть, чтобы кружево дырочек не бросалось в глаза столь явно. Все же богатый пригород, княжеские усадьбы, знакомые по молодости и почти не изменившиеся.
– Вот особняк фон Гессов.
– Надо же, и их не миновали трудные времена. Однако для меня в том есть немалое облегчение, мой салоп тут не сочтут оскорбительным для вешалки, – улыбнулась певица. – Сёмочка, а как зовут хозяев, перечисли еще разок.
– Баронессу – Фредди, – начал Семен.
– Боже мой, – поразилась Екатерина Федоровна. – Первый раз слышу такое короткое имя у обладательницы титула. Просто Фредди? Прелестно. Сюда, кажется, стоило ехать, несмотря на дороговизну дороги. Сёмочка, ты мне разрешишь на правах твоей бабушки оплатить половину суммы?
– Я вам разрешу на правах матушки ехать даром, – рассмеялся Семен. – Вот видите женщину, которая пилит сухой сук? Это и есть моя покровительница, Елена Корнеевна. Она наверняка выбежала поработать тайком, сейчас появятся прочие жильцы особняка и станут ее ругать.
– Да уж, здравое решение, – возмутилась певица. – Мне говорили, что я буду рожать на сцене, я пела очень долго, недопустимо долго, но у меня имелся весьма выгодный ангажемент, и отказаться было невозможно. Но на восьмом, как я полагаю, месяце с пилой в руках, имея титул баронессы…
Из ворот мастерской выскочил оскаленный от ярости Карл фон Гесс, показал жене кулак и жестом определил место пилы в сугробе. Лена безропотно, как всегда, исполнила приказ мужа. Виновато пожала плечами, оглянулась на скрип снега и конское фырканье.
– Боже мой, – в своей манере выразила удивление бывшая оперная дива, – даже при самом посредственном голосе она блистала бы в императорском. Прелестное существо.
– Здравствуйте, прошу в дом… Сколько? – коротко уточнила Ленка, обернувшись к извозчику.
– Два… нэ‑э… Рубь с полтиной, – слегка смутился тот.
– Подковы что, золотые? Колька, меня тут обворовывают, а ты пилу велел бросить. Чем я ирода должна теперь лупить и пилить?
– Сейчас сам распилю и отлуплю, – пообещал барон, подавая руку гостье и помогая покинуть санки. – Добро пожаловать, рад безмерно. Готов поклясться, что нам посчастливилось принимать саму сударыню Алмазову. Фредди‑старший вас боготворит. За вами еще не ухаживали привидения?
Сударыня Алмазова, потрясенная приемом и своей все еще живой известностью, гордо одернула салоп и пошла по дорожке к дому. На полпути поймала под руку Ленку и стала строго, по ее представлению, воспитывать рыжую баронессу. Семен, прошагавший по целине к дереву и подобравший пилу, слышал обрывки фраз:
– Боже мой… решительно, решительно возражаю… дитя свято…
Рядом с пилой в снегу был еще один узкий след: послушная жена Карла уронила в снег не только орудие преступного труда, но и пособие, ставшее причиной этого самого труда. Хромов смущенно что‑то буркнул и сунул книжечку небольшого формата во внутренний карман пальто. Это он по просьбе Елены Корнеевны купил и привез «Дивный сад своими руками». Бессовестный автор написал, что труд в саду исключительно полезен и что зимой надо успеть весьма много, пока сок не двигается. Следовало сперва самому прочесть от корки до корки, не ограничиваясь первой страничкой.
Извозчик получил семьдесят копеек, как и полагается за такую дорогу, и быстро ретировался: прищур Карла ему весьма не понравился.
– Пошли, преступник, – усмехнулся барон, глядя на Хромова. – Я тебе еще припомню этот «Дивный сад». Второй день Ленку караулим по очереди. Олеговы дед с бабкой уже все ей объяснили. И что в садах разбираются, и что резать надо с умом, и что сперва следует осмотреть все деревья. Но этот проходимец‑автор подписался «барон фон Апфель», профессор и так далее. И он прямо указывает, что только заботливая рука хозяйки сада даст силу растениям и позволит увидеть трехфунтовые яблоки… Как будто мы ими собираемся древнюю пушку заряжать! Если еще раз Ленку в саду застану с пилой – найду Апфеля и так обтрясу… до последней гнилой, червивой падалки. А вот за Алмазову тебе большое спасибо. И как ты умудряешься таких людей разыскивать?
– Работа научила.
– Сёма, она сильно бедствует? – Карл дождался ответного кивка. – Ясно. Ну что, пошли уговаривать на переезд. Шарль съехал, Рони в левом флигеле. Его старая комната опять пустует.
Екатерина Федоровна уже сидела на кухне, с восторгом изучала большую вазу с конфетами, свеженькими, Ленкиного производства, вздыхала, пила кофе и самым светским образом обсуждала погоду. Она даже не сразу обернулась, когда в дверях кухни появилась Береника, победно потрясающая малой пилкой.
– Пап, я еще одну нашла. Этого Апфеля надо в джинны записывать, он маме сознание затуманил. Ох, простите, – Береника присела в вежливом реверансе. – Добрый день. Ой‑й…
Чашечка кофе покачнулась и выплеснулась на стол, покатилась, упала и хрустнула. Екатерина Федоровна ничего этого не заметила. Она сидела и смотрела на приемную дочь Ленки, испуганно прижав ладони к груди.
– Роберта? Боже мой… Так ей уже под сорок, никак не меньше… – Чуть отдышавшись, певица оглянулась на Карла, пытаясь найти хоть какое‑то объяснение происходящему и невозможному. – У вас два привидения, да?
– Почему вы так назвали мою дочь? – мягко уточнил барон.
– Потому, что я неплохо знала Роберту Скалли, с детства можно сказать. Она удачно начала карьеру, пела два сезона в императорском, а потом уехала на запад. – Екатерина Федоровна слабо улыбнулась. – Странное сходство, непостижимое. Само собой, она была такая же Скалли, как я Алмазова. Но когда мать – некрещеная алеутка, а отец и вовсе из ссыльных, фамилию и имя вдвойне желательно менять. Немыслимо выступать в столице, если ты Айагэ Валкова. Звучит даже страшнее, чем мое урожденное имя.
Певица постепенно очнулась от потрясения, огляделась и смутилась, заметив разбитую чашку.
– У нее был дивный голос, характерный для Аттики, – добавила Екатерина Федоровна, порываясь встать и найти тряпку. – Отсюда и сценическое имя. Блистать по‑настоящему ей мешало северное происхождение, эта затянувшаяся стадия девочки‑недоросля. Кажется, позже у нее случилось нечто весьма страшное с ребенком и она уехала из страны совсем.
Карл присел на стул рядом с певицей, внимательно выслушал ее и самым серьезным тоном распорядился:
– Екатерина Федоровна, вы никому из посторонних не должны повторять то, что сказали сейчас. Для Береники это может оказаться опасно. И еще. Вы просто обязаны переехать к нам, встретиться с Евсеем Оттовичем Коршем, описать ему мельчайшие детали и по возможности разыскать портрет певицы Скалли. Еще вы должны рассказать моей Ренке все, что помните, о ее настоящей матери. Потому что я уверен, внешнее сходство неслучайно.
– Но я ведь буду вас стеснять, – ужаснулась певица.
Ленка хмыкнула, поставила для себя чашку и села. У нее было немало соображений на тему стеснительности. И она излагала их спокойно, ровно и уж точно без стеснения. Про желание овладеть нотной грамотой, про пустую комнату, про то, что «полон дом бисовых отродий, как тут усвоишь хоть одно слово из вежливой городской речи». Про старое пианино именитой фирмы, чудом сохранившее голос в подвальной сырости. Про то, что все извозчики воры и нельзя им потакать, катаясь туда‑сюда каждый день. И про прибавление в семье Гессов, которого ждут самое позднее через два месяца, то есть бабушка очень, ну очень нужна, поющая бабушка – вдвойне.
– А ну как девочка родится, чего я желаю всей душой? – добила она Екатерину Федоровну последним аргументом. – Ведь, слушая меня, начнет ругаться и кричать «гэть» раньше, чем заговорит!
– Так что же мне, прямо теперь и переезжать? – удивилась певица. – От вашего шума и ваших скоростей в голове образуется изрядное кружение! У вас, боже мой, до странности все просто. А вдруг я не сгожусь? У меня ведь не столь мягкий нрав, как может почудиться, покуда я эти дивные конфеты кушаю…
– Значит, мы вас сбороли, вы переезжаете, – подмигнула Ленка мужу. – Коль, у нас хоть одна машина на ходу?
– За своим стареньким «фаэтоном» путейцы заедут только завтра, – прикинул Карл. – Он теплый и вместительный. «Тачке Ф» крышу я залатал надежно, тоже сгодится. На двух машинах сразу в одну ездку, пожалуй, управимся.
– К ужину чтобы были тут, – строго сузила глаза Ленка.
– Баронесса, ваше слово – закон, – поклонился Карл.
– Боже, только что Сёмочка меня катал на извозчике, а теперь новый кавалер помчит в самобеглой коляске, – поразилась пожилая певица.
Довольно скоро два автомобиля уехали за вещами Алмазовой. Береника не провожала, она сидела и пила чай, обжигаясь, шипя и моргая. Не каждый день узнаёшь, что у тебя есть еще одна мама, тем более такая. Оперная дива Императорского! И, судя по всему, ребенка эта Скалли не бросала, что вдвойне замечательно. Семен слушал, кивал и высказывал свои догадки.
– Если верить Иоганну фон Нардлиху, – отметил Хромов, снова припоминая труды арьянского мага, – птицы удачи рождаются не вполне случайным образом. Талант не наследуется, однако же, как полагал профессор, часто такие дети появляются в семьях, где еще у родителей обстоятельства и судьбы складывались бурно, с большим числом поворотов. В условиях же Ликры с нашей системой деления на уезды и ограничением перемещений профессор предлагал брать под некоторое наблюдение тех, кто в первые два десятка лет жизни пересек незримые границы удачи более трех раз. И не в кратких поездках, а с переселением. Мне любопытно, велся ли магами подобный учет? Если да, это дает новый взгляд на ту загадку, которую я сейчас пытаюсь разгадать. Прости, Рена, мне надо бежать. Интересная мысль!
– Пешком?
– Я выносливый, – рассмеялся Семен. – К тому же ты выделила мне ежедневный борщ, даже с добавкой, за что вдвойне спасибо. Разберусь в подозрениях – вернусь. Пока!

Первый вечер Екатерины Федоровны на новом месте прошел достаточно спокойно, по меркам особняка Гессов. Потапыч увез свою невесту к Ушковой примерять платье, а затем собирался прокатить в ресторан – пора выходить в люди вдвоем, приучать столицу к переменам. Пользуясь затишьем, Евсей Оттович прибыл ужинать не один, а с женой. По слухам, немедленно и достаточно громко оглашенным Рони, начальник полиции крайне редко бывал на светских обедах и посещал их неизменно один. Евсей Оттович заботливо ворчал в прихожей, помогая жене снять объемную шубу, слушал рассказ о себе и добавлял подробности громко и внятно.
– Я ревнив как легендарный мавр, – рассмеялся он. – У меня самая красивая жена в столице. Я украл Женечку, то есть Марджану, у паши Али‑Рамина, тем самым разрушив свою посольскую карьеру в Аравии. Мы поженились сперва лишь по обычаю ее народа, так хотела Женечка, и, пусть за это меня сослали еще дальше на восток, я собою доволен.
– Вы держите жену взаперти, – не смолчала Мари, расставляющая салаты и закуски.
– Никоим образом! Это она не хочет нарушать обычаи своего народа. Я водил ее на балы, но глупые увеселения не пришлись нам по вкусу, – пояснил Евсей Оттович, вводя жену в кабинет и сияя самым победным образом. – Но я сказал, что мы едем в гости к моему другу, это совсем иное дело. Я бы и к Потапычу с ней выбирался, но у него до сих пор не было семьи, а я, как уже было сказано, ревнив.
Жена Евсея Оттовича была невелика ростом, стройна, но не худа, имела довольно широкое лицо с замечательно гладкой, бархатистой кожей. Темные брови изгибались высокими дугами, глаза – карие, искристые и огромные – смотрели в основном на мужа, снизу вверх и с постоянным обожанием. Платье Марджаны соответствовало столичной моде, однако было глухим, без выреза. Дополнял ее наряд шелковый головной убор, полностью скрывающий волосы. Женщина вежливо и глубоко поклонилась присутствующим, негромко произнесла приветствие, осторожно улыбаясь и избегая прямо смотреть на посторонних мужчин, Карла и Рони. Было заметно, что выход в гости – для семьи событие чрезвычайное, к нему долго готовились. На сгибе руки жена Евсея Оттовича держала корзинку со сладостями, свой вклад в праздничный ужин. Куда поставить, не знала и оттого еще более смущалась. Чужой дом, непонятный… Но тут с кухни крикнула Лена: пирог пора вынимать из печи. Гостья с явным облегчением выскользнула из кабинета в коридор и пошла на кухню помогать.
– И ты иди, – велел Евсей Оттович франконке. – Скажи всем: дела у нас, полчаса не беспокоить и дверь не открывать. Заодно позови сюда Екатерину Федоровну.
Певица пришла тотчас, еще раз подробно рассказала все, что знала про Роберту Скалли. Она положила на стол два листка – свои воспоминания, изложенные на бумаге мелким ровным почерком, и небольшую афишку с портретом молодой Роберты. Правда, в гриме и сценическом костюме, но и это лучше, чем ничего. Евсей Оттович пообещал афишу вернуть в сохранности уже утром, и с тем певица покинула комнату, довольная своей полезностью.
Начальник тайной полиции дождался, пока дверь закроется, извлек многослойную бумажную обертку, так что стала видна вложенная в нее тонкая стопка сшитых в блок листков, и подвинул их по столу Карлу, стараясь не касаться самих листков:
– Вот тебе работа, советник. Тайная и опасная, сразу предупреждаю! Это передали мне люди, которые сейчас разбирают архивы магиков. Я просмотрел два листка и, поверишь ли, упал в обморок. Нечто похожее было с их дознавателем: о край бумаги обрезался столь изрядно, что врача пришлось вызывать. Более усердный, который стал читать дальше, поперхнулся чаем. Удушье… Спасли чудом, сейчас он в больнице, весьма плох.
– Пропитано темной удачей, – кивнул Карл, проведя рукой над листками. – Работает как система ловушек. На каждой странице есть свои ключевые слова‑капканы. Разрядить могу, но получится небыстро.
– Может, Юнца попросить, раз уж все столь серьезно?..
– Не надо, у него и так дел накопилось. Я скорее уж обращусь к Беренике. Для нее, хоть и звучит это странно, работа с темной удачей полезна. Во‑первых, поможет восстановить чувствительность. Во‑вторых, Рена достаточно взрослая птица, для нее знак удачи порой неважен. Пусть учится не бояться отрицательной и даже менять ее, чуть подправить… как бы сказать‑то попроще?
– Мне не нужны магические подробности и рецепты, важен лишь документ, – с некоторым нажимом сказал Евсей Оттович. – И как можно скорее, само собой, при соблюдении осторожности. Эти листки явно имеют отношение к жизни Береники. Я просмотрел два и отчего‑то плохо помню их содержание, но суть уловил. Это опять о детях, пропавших и еще не пропавших… Я не хотел нести зачерненную неудачей гнусь к тебе в дом, у тебя жена в положении, но больше нести некуда. Маги удачи – порода редкая. Еще больше не хотел говорить и передавать при Юрке, не люблю я его бешеной неприязни к госпоже Диване, однако же и тайны плодить внутри вашей семьи – последнее дело. Пусть помогает, отчеты пишет и поддерживает связь с моими дознавателями.
– Сделаю, – вздохнул Рони. – Сейчас Рену позвать или не надо?
– Сейчас сиди и слушай, – тихо велел Евсей Оттович. – Спелся ты с франконкой. По глазам вижу, донимает тебя ее идея, иноземное чумное поветрие – либертэ. Я этой дряни наелся досыта, когда в южном Таврском уезде исконных соседей кнутом да шашкой мирил. Им, вишь ты, друзья‑англы про самоопределение рассказали. Про право большинства… Денег дали, инструкторов прислали. И пошла потеха. В одну ночь соседи соседям взялись горло резать, чтобы стать большинством.
Рони молча кивнул. Он историю десятилетней давности знал очень хорошо. Сам год назад, еще до ссоры, помогал Семену подбирать редкие заметки из газет для тайной книги приятеля. Переписывал и систематизировал добытые Хромовым на юге, в командировке, свидетельства очевидцев. Читать было страшно, потому что не обнаруживалось в записях никакой единой и верной для всех правды. Одна бесконечная месть, начала и причины которой никто уже не мог вспомнить. Зато каждый знал, за ним право, на его стороне свет и удача, а враги его – кровавые нелюди…
Десять лет назад на юге по одному слову Евсея Оттовича и казнили, и миловали. Тогда его впервые по‑настоящему заметила сама правительница. И с тех пор и поныне в Таврском уезде зовут чаще всего Горгоном, упоминают имя шепотом и неизменно со странной смесью страха и уважения. Потому что жесток был, но справедлив. А еще туда приезжала сама Дивана, по ее слову Евсей Оттович собирал старейшин, родовую знать, купцов, всех уважаемых людей. Один из стариков припомнил и передал Семену, что правительница сказала нечто вроде: «Жизнь вам всем дана свыше. Богов же не выбирают большинством голосов и решения их не обсуждают. Их волей живете все вместе здесь. Новые храмы и обычаи устраивать дозволю. Рушить исконные – никогда. Кому не любо, того я могу и подвинуть. Пустошей незаселенных в Ликре немало».
Долго стояли военные на юге, и долго маги искали там чужеродных зачинщиков и подкупленных ими местных жителей. Однако большой крови с тех пор не проливалось, и уезд снова живет достаточно спокойно, туда каждое лето ездят отдыхать из столицы семьями, с детьми.
– Во Франконии свобода никому не повредила, – неуверенно буркнул Рони.
– Точно, – с легкой издевкой похвалил его Евсей Оттович. – Нам так прямо помогла. Знаешь, почему у них магов нет? Потому, что всем толковым головы оттяпали: они же придворные были, короне опора. А когда разобрались да спохватились… Юнц прямо волком воет. Каждый год франконский посол ездит во дворец и слезно просит госпожу Дивану допустить детей его страны в наш высший колледж. Сыты они свободой. Две автономии у них, где инородцам горло режут каждую ночь. И сверх того силу набирает орден джиннов, неуловимый и всемогущий. Нет укорота ни первой беде, ни второй. Ох, Юрка, вырастешь большой, поймешь. Мы все равны и свободны, пока над нами есть общая воля, признаваемая каждым. Иначе – беда… Слишком страна велика, слишком мы разные в ней живем. Всем одинаково хорошо не сделаешь. Одни в Пророка верят, другие в Спасителя, третьи бубном и камланием богам угождают, четвертые Дао чтут. И так далее. В общем, лучше плохая Дивана, чем хороший мордобой и море кровушки ради славной новой идеи.
В дверь кабинета решительно постучали. Евсей Оттович буркнул «да». На пороге тотчас возникла Ленка с супницей. За ней последовали и остальные женщины дома. На стол накрыли быстро, расселись и стали ужинать.
– Женечка, тебе уютно? – не знакомым никому тоном заворковал Евсей Оттович, глядя на жену.
– Очень, спасибо, – улыбнулась та. – Но борщ я не освою за один день, солнце мое. Сложное блюдо, многое надо понять и перенять.
– Значит, станем гостить часто, – расцвел улыбкой начальник тайной полиции.
– Свет мой, не желаешь ли достойных хозяев этого дома пригласить к нам?
– Ну наконец‑то ты нашла себе гостей по сердцу, – восхитился Евсей Оттович.
Мари с недоумением пожала плечами. Для нее, и это читалось в каждом движении, было совершенно непостижимо представление новой знакомой о свободе. Как можно всерьез звать мужа солнцем? Опекать его, ждать целыми днями, взгляда не поднимать на посторонних и полагать себя совершенно и окончательно довольной жизнью. Попробовала обсудить и переубедить – и наткнулась на спокойный, вполне взрослый и рассудительный отпор.
– Мы по‑разному воспитывались и видим жизнь неодинаково, – сообщила жена начальника полиции, еще когда до ужина, на кухне, аккуратно выкладывала сладости на большой поднос. – Мой муж сияет среди прочих мужчин как солнце, оттого и взор мой к нему обращен. Он ограждает кольцом нерушимых стен покой семьи. Он принимает на себя удары судьбы, он обеспечивает дом. Я же свободна от всех этих тяжких забот. Я веду дом, воспитываю детей и даже переписываюсь с отцом и братьями, мне ничто не запрещается.
– Но, Эжени, а как же образование, работа, общественная деятельность? – еще более поразилась Мари.
– Я родилась в просвещенной стране и закончила женское медресе, – гордо отозвалась Женя‑Марджана.
– И чему там учили?
– Самому полезному для жизни. Три языка, толкование священных книг, искусство поддержания беседы, пение, приготовление пищи и прием гостей. А еще всему тому, что должна знать хорошая жена, чтобы муж был ею доволен.
Лена подмигнула Екатерине Федоровне, нарезающей сыр тончайшими ломтиками. Та заинтересованно повела бровью:
– А как ваша семья, Женечка, восприняла то, что Евсей Оттович иноверец и иноземец?
– Это сложная и длинная история. У меня на родине любое продвижение сопряжено с обретением покровительства и созданием союзов. Мой отец прибыл в столицу в надежде приблизиться ко двору паши.

Женщина улыбнулась. Оказывается, рассказывать о прошлом приятно, когда тебя слушают так внимательно и тепло. Когда есть убеждение, что сказанное не покинет пределов комнаты, не бросит тень на имя и репутацию дорогого человека. Ведь и без того брак причинил ему немало вреда, однако ни разу Евсей Оттович не высказал огорчения или раздражения по поводу сделанного выбора.
Странно вспомнить: увидев будущего мужа в первый раз, она сочла его некрасивым, грубым и даже опасным. Тогда ей было четырнадцать. В их дом пришла пожилая дородная женщина из квартала города, соседнего с дворцом, села на расстеленный для нее лучший ковер во внутреннем дворе, в женской половине, стала прихлебывать дорогой зеленый чай, пробовать халву и интересоваться бессмысленными мелочами вроде сорта риса, предпочтительного для настоящего горского плова, – то есть готовить почву для длинного и серьезного разговора. Сестре Саадат уже шестнадцать, самое время, даже поздновато. Но такую гостью из богатого квартала стоило ждать. А с ней рядом сидит и брезгливо рассматривает чашку из лучшей голубой горской керамики старшая женщина рода Али‑Беков. Если за их сына, то большего счастья и представить нельзя. Первой женой, за старшего, за наследника… Да его отец – советник самого паши!
Служанки с ног сбились, наспех готовя и подавая лучшее, что есть в доме. Мать поманила, шепнула в ухо:
– Беги к Гюльсар, нельзя сидеть так, без мудрой женщины бабушки Гюль, избранной отвечать за дела этого квартала.
И Марджана побежала. До дома старой Гюльсар по узкому лабиринту улочек с глухими глинобитными заборами. Оттуда на рыночную площадь. Она бы в другое время и не пошла одна, но сейчас надо. Все люди дома старой Гюльсар, не занятые неотложными делами, бросились искать бабушку, столь нужную теперь, срочно. Так некстати пожилая распорядительница всей женской жизни квартала обнаружила на своей кухне нехватку приправ…
Марджана выбежала из темной щели улочки, затененной высокими стенами домов, на горячие плитки большой площади, которые плавило и жгло послеполуденное солнце. Прищурилась, закрутила головой: где же искать? Может, в ближней лавке, поправее? А вдруг бабушка пошла в основной ряд с приправами, там ведь и дешевле, и торговаться можно долго и интересно, выясняя все городские новости… Марджана стояла, закусив губу, глупо прижав ладони к груди, словно собиралась сразу и плакать от обиды, и молить Всевышнего. Бабушки Гюль поблизости не было заметно. Зато чужак имелся. Он сидел на превосходном караковом жеребце самым нелепым образом – согнув одну ногу за луку седла, так что сапог лежал на конской холке, локоть опирался на голенище, а подбородок покоился в ладони. Неудобно же, наверное… Она даже головой тряхнула. Глупый и странный чужак. Блеклый, волосы вроде бы темные, но словно рыжим песком засыпанные. Лицо не очень смуглое, сухое, хищное. Светлые глаза смотрят с прищуром, насмешливо и цепко. Прямо на нее. Так и толкает этот взгляд назад, в спасительную тень знакомых улочек. Девочка спохватилась, нельзя рассматривать чужаков. Эдак недолго и до более страшного докатиться: с тобой заговорят, словно ты дала повод! Она отвернулась и побежала в лавку. Потом по площади, напрямик, к рядам с пряностями. За спиной, на расстоянии пять шагов, звенели подковы каракового коня.
Бабушка Гюль нашлась довольно скоро. Приправы она давно купила, но домой не спешила. Стояла и самозабвенно торговалась со стариком Хакимом по поводу пригоршни жареного, подсоленного миндаля, гостинца для внука и достойного повода обсудить и перемолоть до тончайшей пыли косточки каждого знакомого жителя большого города.
– Старый Мамед тоже приходил, – заверил продавец миндаля, продолжая бесконечный разговор. – Спина у него болит…
Бабушка Гюль обернулась, сразу же выделив необъяснимым женским чутьем звук копыт каракового из всех иных шумов базара. Сердито покачала головой и погрозила чужаку пальцем, обнимая за плечи маленькую посыльную, слегка напуганную навязчивым сопровождением:
– Тебе что, Ессэи? Иди уже! Все у нас вышло по закону, временных жен я твоим людям нашла удачных, хоть и иноверцы они. Расселиться помогла, со старой Зариной из квартала медников поговорила, и с иными тоже.
– Да славится имя Его во веки веков, – вежливо молвил конный, покидая седло. Этой фразой он ловко объединил приветствия, приемлемые для двух верований. Поклонился старой Гюльсар, и она чуть посветлела лицом, признавая обращение вполне удачным, шепнула вместе с Хакимом ответное «да сбудется», и чужак продолжил: – Девочка бежала со всех ног, выслушай сперва ее, а уж потом меня.
Голос прозвучал уверенно, неправильность выговора оказалась небольшой, едва приметной. Марджана тихо шепнула про гостей и просьбу матери. Бабушка Гюль заинтересованно повела бровью. Приняв мешочек с миндалем из рук продавца, обернулась к чужаку:
– Ессэи, раз ты вежливый сегодня и не занят делами, изложи свой вопрос на ходу. Дело малышки и впрямь важное.
– Я вас охотно провожу, – кивнул чужак. – Мне, собственно, как раз интересно узнать, как зовут девочку. Такой живой глазастик… Если помните, мы еще в прошлый раз спорили, достойная Гюльсар. Я твердил, что по‑настоящему живых людей несколько меньше на свете, нежели способных передвигаться и дышать.
– Сгинь, шайтаново семя! – Бабушка стукнула его по плечу мешочком с миндалем. – Марджана происходит из хорошей семьи, и я буду подбирать ей достойного мужа еще не скоро. В следующем году, а то и позже. А ты хоть и служишь при дворе паши и чин твой высок, но ты чужеземец и иноверец. К тому же связей не имеешь, как и средств. Знаешь, какой свадебный список оговорили семьи для троюродной сестры этой девочки?
– Понятия не имею, о прекрасная и премудрая бабушка Гюль.
К огромному удивлению Марджаны, бабушка не прогнала чужака, даже не потребовала называть ее полным именем и добавлять «достойная», как следует поступать посторонним. Она довольно долго шла молча, обдумывая свое, и наконец заговорила деловым тоном, даже убрала миндаль, чтобы руки не занимал и не мешал загибать пальцы при счете.
– Шутник ты, – усмехнулась мудрейшая женщина квартала, ведающая в его пределах делами женского населения, в том числе смотринами и браками. – Это огромный список! Десять молодых двугорбых верблюдов, все в новой сбруе с каменьями, на каждом два тюка с шелками, ковры с наилучшим узором из оазиса…
– И главный караван‑сарай города в придачу, – с издевкой предположил чужак.
Тогда Марджана и подумала, что не такой уж он и глупый. Называть его чужаком неправильно, ведь понимает здешнюю жизнь и ее обычаи. Даже разбирается в том, что неясно большинству посторонних. Сразу догадался, что с ним, пусть и в шутку, торгуются. Называют немыслимую цену, с которой начинается всякое утверждение свадебного списка. Еще более странно то, что шуточный торг происходит прямо на ходу, да еще при ней! Значит, и правда шуточный…
– Для тебя, шайтан рыжий, и караван‑сарая было бы мало, – рассмеялась бабушка Гюль. – Ты недавно говорил, что всерьез жениться не собираешься.
– И сейчас не надумал, – хмыкнул чужак. – Но через год‑другой… У девочки очень живые глаза, умные и веселые, крупные и красивые. Она умеет удивляться, и мир ей в радость. Это большая редкость, бабушка Гюль. Полагаю, она хорошо готовит и умеет уважать мнение мужчины.
– Ищи жену в своем краю.
– Я здесь собираюсь жить долго, – задумчиво промолвил чужак, изучая ворота большого дома семьи Марджаны, показавшиеся за очередным изгибом улочки. – Вы правы, апа, достойный род. Полагаю, девочка даже учится в медресе.
– Именно так.
– Интересно… – Во взгляде чужака снова мелькнула задумчивость. – Знаете, не мое дело давать советы вам и тем более хозяину дома… Но плоды дружбы с кланом Али‑Беков могут оказаться не так сладки, как мнится на первый взгляд. Там, далеко от столицы, в горах, за родом этой девочки стоит пять сотен сабель. Мне вдруг представилось, что некто желает счесть их своими. И не только их, тут видится скрытый интерес…
– Ай, рассуждение не для женского ума, – нехотя признала Гюльсар. – Чего ты хочешь?
– Когда ехал по площади час назад, полагал все происходящее весьма выгодной мне игрой. – Губы чужака сложились в улыбку, не сулящую радости, и Марджане стало неуютно. – Потом увидел кареглазую и отвлекся. Сейчас, когда знаю ее имя и род, я вдруг представил, чем игра закончится для Марджаны. Я, оказывается, не научился отворачиваться от неизбежных и неприятных мне чисто по‑человечески последствий выигрыша одних и проигрыша других… Идите, это и правда мужской разговор.
Так и закончилась первая встреча. Марджана знала: тот, кого бабушка назвала Ессэи, не уехал сразу, он постучался в двери дома и долго, до самого вечера, что‑то обсуждал с мужчинами семьи на их половине. До крика дошли и ничего не решили. Она слышала, как Ессэи сказал, покидая двор:
– Думаете, вас позвали на праздник? Так любое застолье не обходится без баранов. Их место самое почетное – на столе. Постарайтесь выбрать себе иное, гостевое.
Кто‑то в ответ зарычал и грязно выругался, зашипела сталь, покидая ножны. Но дедушка Мурат сказал:
– Он гость, пусть уходит и не возвращается более.
Никто не стал спорить. Со стуком сошлись створки, лязгнул засов, накрепко отгораживая дом от любых бед. Копыта каракового зацокали по черным улицам, в которые, как вода в арыки, ночь вливалась быстро, широким потоком мрака. Не всякий житель города, даже местный, решился бы уехать в глухой лабиринт безлюдных улочек в одиночку, оставив за спиной ссору. А этот двигался уверенно и, проезжая мимо стены дома, даже насвистывал незнакомую мелодию.
Помогая служанкам убираться во дворе, девочка узнала, что чужака звали не Ессэи, а куда более странно и сложно, Евсеем Оттовичем Коршем. Происходил он из северной страны Ликры и служил при после этой державы в высокой должности военного советника. Полгода назад благодаря его усилиям удалось разоблачить намерения влиятельного клана, угрожавшие миру в целом и репутации близкого родича паши в частности. В награду Евсей получил своего нынешнего коня, несравненного и бесценного.
На следующий день, поливая плитки двора для создания приятной влажной прохлады, Марджана расслышала тот же свист. К ногам упал мешочек с миндалем. Девочка подобрала его, быстро спрятала в складки одежды и никому ничего не сказала. Разве это грех – полакомиться жареным миндалем, который она так любит?
Когда лето пропекло город насквозь, а запах дынь напоил вечера сладостью, обещая скорое смягчение жары, свадебный список Саадат оказался согласован: теперь он устраивал обе семьи. Началась новая суета. Бабушка Гюль обходила соседей и каждому напоминала, что ему подобает сделать для общего праздника. День торжества приближался. В шуме совсем растворились грубые слова чужака о баранах и гостях. Если их кто‑то и вспоминал, ворочаясь и недосыпая, то одна Марджана. Орехов у нее было вдоволь, как и мыслей.
Жених Саадат оказался тощим заморышем неполных семнадцати лет. Не сыном и наследником советника, как полагали исходно, а его двоюродным племянником. Само собой, старшие знали и имя, и род юноши сразу, еще со дня первого сговора. Марджана рассмотрела жениха и задумалась еще сильнее. Не так уж плохо получится, если чужак сосватает ее. Взрослый, заботливый, надежный. Сабля у него к поясу привешена не для красоты, не в парадных новеньких ножнах. Боевое оружие, она сразу присмотрелась, в ту единственную встречу: рукоять сильно потертая, отполированная опытной рукой. И лезвие острое, не раз причинявшее раны и даже, пожалуй, смерть. Это тоже наверняка. Не зря сам паша Евсею коня подарил, а дедушка не решился с ним ссориться! А этот, сидящий рядом с сестрой в шитом золотом халате… Вся его гордость и достояние – имена родных и клан, стоящий за спиной. Он никому не кидает мешочки с миндалем через стену просто так, чтобы побаловать. И глаза жены не станет рассматривать, разыскивая в них… как же сказал тот человек? Живость, красоту, ум. Приятно.
Она ругала себя за недостойные мысли. Но окончательно избавиться от них не могла и даже глупо гордилась чужаком, когда в зиму узнала, что он спас своего посла от покушения. Два месяца лежал раненый. Поправившись, получил от паши новый подарок… Время перемалывало дни в пыль воспоминаний, пекло из них лепешки‑месяцы, складывало в годовую корзину. Заполнило одну, взялось за вторую. Все было как обычно, разве что копыта каракового более не стучали по переулку. Мало ли иных дорог у его седока – важных, взрослых, ответственных… К тому же здесь ему делать нечего. Приходил человек из гарема паши. С ним разве спорят?
Поздно вечером и, что весьма странно, прямо перед торжественным днем переезда в новый дом пришла бабушка Гюль – «поговорить». Села пить чай, тяжело вздохнула, жестом прогнала служанок.
– Не знаю, что со мной будет, – снова вздохнула она. – Не женское дело и недостойное… Но ведь Ессэи прав, он лгать мне не стал бы, знаю, да.
Марджана молча ждала продолжения, удивляясь все сильнее. Что в ее жизни может измениться сейчас, когда все решено и оговорено? Шестнадцать лет пряха судеб готовила новую нить в свой узор. И вот выкрасила, осмотрела и вплела в положенное ей место. Навсегда. Впереди одна дорога, от родных ворот и до дворца паши. У него три жены и тридцать пять наложниц. Она станет тридцать шестой. Точнее, уже стала: все согласны, решение объявлено, богатые подарки доставили еще вчера… Завтра ее введут в большой дом, поселят на втором этаже, так объясняла женщина, прибывшая из дворца. Ах да, еще отведут и покажут тем, кто должен подтвердить, что честь ее не запятнана, внешность приятна для взора, удача светла, а манеры хороши.
– Он сказал, – шепнула бабушка, едва размыкая губы и глядя вниз, на ковер, так, что лица не было видно, – что тебя будет осматривать маг и сочтет твою удачу черной от рождения. Скрыть такое – для семьи не просто позор, это покушение на благополучие самого паши. А маг ведь у нас кто? Троюродный дядя старого Али‑Бека. Весь ваш род заклеймят, а влияние, земли и имущество клана отойдут к тем, кого маг признает очищенными.
Марджана судорожно кивнула. Вот тебе и бараны, и гости, упомянутые чужаком… Гнилозубому, болезненному отпрыску Али‑Беков, мужу Саадат, достанется все, что уцелеет. И сестра ни слова не скажет в защиту гибнущей родни. Того и гляди, сама первая пойдет камни собирать, чтобы исполнить ритуал побивания ими зла и изгнания неудачи.
– Я пойду, поздно уже, проводи до дверей, все же последний день в доме хозяйствуешь, – чуть громче сказала бабушка Гюль. И добавила шепотом: – У неверного рыжего шайтана больше ума, чем у твоей родни. Хуже точно не станет.
За сплошной, украшенной сложным резным узором доской старинной двери на темной улочке было пусто. Так показалось Марджане, когда она выглянула на миг, следом за служанкой. Но та уже лежала без движения, в обмороке. А ей самой крепкая рука зажала рот, вытащила за порог.
– Так надо, – шепнул знакомый голос. – Не шуми. Верхом хорошо ездишь?
Марджана кивнула. Ее уже, страшно сказать, несли на руках. Бабушка Гюль пробормотала вслед самую коротенькую известную ей молитву, дождалась кивка похитителя, усадившего «жертву» в седло и вручившего Марджане повод.
– Ай‑ай, – заголосила Гюльсар, в кровь раздирая ногтями лицо, – украли! Ай‑ай, шайтан… Спасайте, туда поскакал! О горе, не уберегли…
Марджана улыбнулась, вспоминая бешеную ночную скачку по городу, свою панику, когда дома остались позади и во все стороны мягко, без звука, легла, как раскатанный для гостя ковер, темная пустыня. Потом из неприметной балки послышались голоса, конское ржание. Евсей придержал каракового, перевел на шаг, а затем и вовсе остановил. Принял у подъехавших пику, привязал к ней письмо и воткнул возле факела, оставленного для преследователей в качестве приметного ориентира. Много позже она узнала от мужа: в письме было немало полезного для ее семьи. И главное – объяснение того, почему земли, каменистые, сухие, по большей части негодные даже для выпасов, понадобились богатому роду Али‑Беков. Последние дни доживала древняя мечта воина и путешественника – стремление любой ценой завладеть лучшим конем. Скоро гораздо дороже и важнее станет иное. Черная кровь земли, целое озеро которой сокрыто в пластах породы под долиной ее клана…
Три десятка конников плотным кольцом окружили Евсея и его «добычу» и поскакали к посольству не таясь. Там уже бродил по двору сам посол, чернее ночи и опаснее степного пожара. Он кричал на двух языках, мешая понятные слова с незнакомыми, требовал «не ломиться в большую политику с казацкой шашкой», вернуть паше его новую наложницу и уладить скандал с кланом ее родни. Марджана стояла за широкой спиной и улыбалась, уткнувшись носом в ткань потертой рубашки Евсея. Она была совершенно уверена: этот человек никому не позволит распоряжаться нитью жизни жены. Потому что отныне у них одна судьба, одна дорога и одна удача на двоих. Если повезет – светлая, а нет, – значит, темная. Но и такую вместе перетерпеть не страшно.
Она была с мужем счастлива. И если о чем‑то и грустила, так это о неспешных беседах с бабушкой Гюль и иными женщинами во дворе за чаем, перед подносом со сладким и орехами. Но теперь, кажется, у нее будет и эта маленькая женская радость.

– Солнце мое, у твоего достойного друга замечательно уютная женская половина, – отметила Марджана, красиво выкладывая сладкое на тарелочку для мужа и подавая ему пиалу с чаем. – Екатерина Федоровна мне очень напоминает бабушку Гюль. Когда наша дочь подрастет, будет кого просить подыскать ей партию. И теперь уже надо хлопотать, чтобы девочка успевала в пении и музыке.
– Мой бог, да я наберу себе целый класс, – приятно удивилась певица.
– Мы, сверх того, – блеснула зелеными глазами Лена, подмигивая мужу, – намерены создать закрытый клуб ликрейских суфражисток.
Евсей Оттович подавился чаем и расхохотался. Ленка, довольная произведенным эффектом, стала излагать идею дальше:
– Будем собираться на кухне и обсуждать вещи, совершенно недоступные вам, мужикам: приготовление вкусных обедов, моду, сплетни… Да, все строго в рамках этого, как его там… либертэ. Прием в клуб общим голосованием участниц. Вас, иродов, на порог не пускать и мнение ваше не учитывать. Через три дня у нас посиделки. Женя будет рассказывать про готовку пахлавы, а Маришка обещала что‑то умное изложить на тему избирательного права. Мы выслушаем, напишем себе устав. А потом станем выбирать председательшу с присвоением ей звания «достойная бабушка».
Ленка стрельнула глазами в сторону Екатерины Федоровны, скромно сияющей, расправляющей складочки на юбке и вполне уверенной в своем неизбежном избрании всеобщей бабушкой.

Глава 12
Удача упрямых

Наибольшая неудача – это родиться птицей удачи. Сам этот факт обрекает вас стать дичью. Экзотической, ценной и, увы, приметной. Трудно жить в мире вооруженных охотников. Очень трудно…
Мишель, бывшая птица

В прошлую зиму я, едва попав в пансион, так спешила нагнать группу Томы, что не успела сполна прочувствовать прелесть каникул. Теперь вот радуюсь – за все годы сразу. На каток бегаю с Сёмкой, по городу гуляю с Рони. Мустафа меня приглашал на забеги призовых троек, он заядлый лошадник, азартнейший. Вместе с Томой и Лешкой мы выбирались пару раз в лес. Холода стоят небывалые, снег тонкий и легкий как пух. Не слеживается, не тяжелеет и не липнет. Вьется серебряными струями, делает зримым и праздничным каждый малый ветерок, играет искристыми бликами и даже не думает таять, нет оттепелей… Февраль раздулся и трещит по швам, год‑то високосный, лишний день прилепился к самому короткому месяцу как осиное гнездо к дверному косяку. Вроде тихо и угрозы нет, но в темноте годовой удачи никто не сомневается. Вся столица с Нового года жужжит растревоженным роем. Знамения высматривает. Холода ударили – черная метка! Снег повалил – и того не лучше. Високосный год, последний день февраля – черное время черного года. Лично я, так и не вернувшая себе полноценного видения потоков удачи, темноты сослепу не наблюдаю. Разве что слабую досаду. Ну почему мою сестренку угораздило родиться в этот день? Мы ждали ее неделю назад. А она никак… И вот тебе пожалуйста, выбрала время. Теперь станет отмечать день рождения раз в четыре года пышно, а в остальное время попроще да с переносом на первый день весны.
– Леопольдой мою дочь звать не станут, она не кошка, – в очередной раз возмутилась мама Лена.
Мама молодец. Родила легко, чувствует себя прекрасно, девочка здоровая и веселая, пищит, постоянно желает кушать и улыбается без остановки. Прекрасный характер и железные нервы. Я бы, наверное, на ее месте с ума сошла от бесконечной суеты взрослых, окружающих колыбельку. Папа агукает и трясет перед носом самодельной погремушкой. Бабушка Катя гоняет его по комнате и кричит свое неизменное «боже мой», Марджана то и дело украдкой пробирается к малышке и рисует на лбу у нее большое яркое пятно – для отвода дурного глаза, буде таковой найдется… Потапыч разбуженным медведем рычит и топчется у порога с серебряной ложечкой «на первый зуб», Евсей Оттович принес восточную игрушку и тоже рвется войти и показать ее. Фредерика пытается, судя по запаху, сжечь дом, хотя на самом деле всего лишь печет пирог. А я посажена к окну своей комнаты вместе с Рони, Мари и Саней – мы спарываем синие бантики с «мальчишечьей» части приданого моей безымянной пока что сестры и пришиваем на распашонки и одеялки бесконечные в разнообразии размеров и оттенков розовые рюшечки… И, чтобы скрасить скуку работы, смотрим в сад.
Там, презирая стужу, трудится добытый дознавателями Евсея Оттовича барон Клаус фон Апфель. Искали его долго и усердно – по просьбе мамы Лены, очнувшейся от приступа неуемного садоводства. И теперь барон Апфель, он же Жорка Бражкин, в порядке условно добровольной помощи пилит и замазывает, чистит дорожки и чинит ограду. Дворник высшего сельскохозяйственного колледжа, возомнивший себя писателем. Непризнанный гений теоретического садоводства, которому недоверчивые читатели – папа, Потапыч и Рони – пообещали сохранить здоровье только при наличии в нашем саду по осени хотя бы одного трехфунтового яблока.
«Надежды мало, но жить‑то хочется», – так объяснил усердие обреченно всхлипывающего Жоры отец, и он прав.
Кстати, пилит ветки Жора не один, а в паре со своим издателем, вечным студентом того же колледжа.
– Почему же не Леопольда? Красивое имя… – грустно вздохнул папа. И чуть погодя крикнул: – Рони, тащи наше дерево!
Юрка охотно бросил очередную распашонку недоукрашенной, вскочил и убежал в кабинет. Скоро я разобрала его шаги в коридоре, затем скрипнула дверь комнаты.
– Родословное древо фон Гессов, – важно сказал Юрка.
– Пылюку сдул? – уточнила мама Лена.
– Да. Сейчас посмотрим, – пообещал отец. – Карла… не годится. Фредерика. Карла. Леопольда. Фредерика. Леопольда.
– Твои предки знали много заклинаний и мало женских имен, – презрительно фыркнула мама. – Пока ты был без памяти, ты выбирал на раз! Береника – прекрасное имя. Мою маму звали Павлина…
– Нет! – хором отказались от славного южного имени все присутствующие в комнате.
– Хватит с нас одной птицы и одной истории с джинном, в которой упоминается Павлина, – буркнул отец. – Так, что тут есть оригинальное? Ага, вот из Нового Света, побочная ветвь рода фон Гессов, они и теперь живут за океаном. Эксэльсиор. Хуанита… Понял, ищу дальше. О, Покахонтас. Та самая дочь шамана, ради которой был создан напиток «Кровь земли».
– Если бы ты вчера назвал это ужасное имя, я бы родила с перепугу, – хмыкнула мама и добавила куда менее категорично, чем прежде: – Не нравится мне имя Леопольда. Как звать девочку? Лёпа? Польда? Льдышка? Тьфу ты ужас.
– Поленька, – подсказала приятным тихим голосом жена Евсея Оттовича. – Полюшка.
– Женя, какая ты хорошая, – вздохнула мама Лена. – Ты меня уговорила. Ладно, пусть будет, как он хочет. Полина Карловна, а вписать в бумаги можно и Леопольдой. Нет сил уже с вами спорить. Боюсь я этого родословного древа, там не имена, а монстры на ветках. И да, либертэ… Прежде чем рожать новых Гессов, я подпишу с мужем согласованный список допустимых имен.
Мари гордо выпрямилась: ее наука! Франконка зашипела, потерла спину, утомленную долгим сидением за работой, пошевелила пальцами, рассмотрела их подушечки, исколотые иголкой, потом изучила перстень в виде автомобильной фары с крупным круглым светло‑желтым бриллиантом – премию за завершение первого этапа работ по патентованию, торжественно врученную ей на днях.
Я вздрогнула: в дверях нашей комнаты стояла мама. Между прочим, ей полагается лежать и отдыхать. Упрямая.
– Ренка, Саня, вам‑то как имя? – уточнила мама, комкая воротник халата. – Не слишком чужеродное?
– Мальчику бы не пошло, – авторитетно сообщил свое мнение Саня, одернув рубашку с вышивкой герба магического колледжа на вороте. – А девочке годится.
– Хорошее имя, – согласилась я и подмигнула маме: – Удачное. Все родовые имена Гессов пропитаны фамильной удачей. Богатства она не сулит, покоя тоже. Зато из болота за волосы очень даже вытягивает.
Мама просияла, кивнула и закрыла дверь. Я с надеждой посмотрела на часы. Без пяти минут три… Самое время. Недавно пришло письмо от Шарля. Он на новом месте прижился, кому‑то набил синяков и сам обзавелся несколькими. Обморозил щеку, впервые в жизни попробовал неразбавленный спирт, отстранил женщин от тяжелых работ на путях, поскольку такого равноправия его тонкая франконская душа вынести не могла. В общем, живет человек, не скучает. С дедом Корнеем наладил мирные отношения. Очаровал его если не голосом, то умением кстати хвалить, а еще благодарить за самую малую подсказку. Перечислив все эти новости, Шарль настоятельно советовал мне слушать лес и гулять в одном и том же месте в одно и то же время. Мы с папой прочли трижды и пришли к выводу, что это он выудил из своей полудохлой памяти джинна. Отец поискал в магических справочниках. Точно, есть такая техника настройки на удачу. Называется «Погружение в стоячий омут реки обстоятельств». Названия у магов заумные, даже для простых вещей. Ну и пусть. Зато я могу с полным правом бросить рюшечки и пойти в парк.
День клонится к вечеру, солнце низкое, на снегу уже проступает тонкая предзакатная позолота… Тихо, зябко и красиво. Каждая веточка знакома, все неизменно в мире. И только я хожу и смотрю, хрустя снегом, сминая белизну складкой своей тени, вытаптывая тропку очередного урока. Заранее приятно представить такое…
Я оделась потеплее, поверх шапочки накинула пуховый платок, сунула ноги в высокие валенки и выбралась за порог. Жора опустил пилу и стер со лба пот. Слабо улыбнулся, пробормотал приветствие. И чего на него взъелись? Не мошенник он, просто немножко позер и выдумщик. Вон Карл Фридрих Иероним на лбу у оленя вишню вырастил – и никто не возмущается.
– Рена, одна ты жалеешь меня, – вздохнул дворник‑писатель. – Я же забавы ради, не со зла.
– Не переживай. Саню уговоришь – и он наколдует яблоко, – пообещала я.
– Да сам допетрил, что Санька‑то в помощи не откажет. Добрый мальчишка и даровитый, – кивнул Жора. – А дальше? Назад в колледж не пойду, тоска. Тут хорошо, кормят славно, и сад изрядно запущен, да только большего хочется! Настоящего трехфунтового яблока. Или пальмы, которая мороза не боится. Или орехов, на боярышнике произрастающих.
– Ради славы?
Он вздохнул, задумчиво почесал затылок – широкий, со складкой мышц. Жора стесняется своей силы. Потому что он выше, шире и моложе Карла фон Гесса, но был бит отцом еще под Новый год в целях вразумления и ликвидации непомерно раздутого самомнения. Кажется, подействовало…
– Должна же от меня быть хоть какая‑то польза, – мрачно буркнул Жора. – Окромя вреда. Я же пилил‑пилил и понял‑таки, за что бит. Не за то, что небыль под правду выделывал. А за то, что голову людям мутил пустым бездельем и нажиться на том пробовал.
– А бароном почему назвался?
– Издателя моего спроси, – криво усмехнулся Жора. – Я даже не скумекал, что Апфель – суть яблоко арьянское. Ренка, ты ж умная! Присоветуй, что мне делать, а? Чтоб пользы было хоть чуток поболее, нежели вреда.
Я потерянно огляделась. Снег истоптанный, неровный. Мысли сонные в голове, шитье меня утомило, притупило восприятие. И почему я полагаю, что в моих силах менять чужие судьбы? Люди сами выбирают дороги и идут по ним. Или не выбирают и не идут… Почему время от времени они смотрят на меня так, словно я – указатель на перепутье? Чутьем угадывают суть птицы удачи или просто готовы просить помощи у любого, кто взглянет на них без насмешки и согласится выслушать?
– Чтобы не выдумку писать, а правду, надо все самому проверить, – предположила я. – У тебя целый год, наверное, в запасе. А то и больше… Вряд ли ты в эту осень яблоко вырастишь. Иди‑ка ты в колледж и просись в ученики к толковому профессору. Пусть книги даст и по‑простому растолкует, что и как надо делать. На наших зарослях испробуешь. Потом можно собираться на юг. Да хоть в Таврский уезд! Любые яблони лучше растут там, где тепло. Сажай, выращивай, пробуй. От этого никому вреда не будет.
– Обмозгую, – пообещал Жора.
И пошел греться в каморку под лестницей, где жил уже два месяца. А я отвернулась и заскрипела по снегу в дальний угол сада. На душе было тепло и светло. У меня теперь есть сестра Лео… Хорошенькая, умудрившаяся родиться сразу рыженькой и даже кудрявенькой. Настоящий ангелочек, головка в золотом облаке тонких завитков. Глаза голубые, огромные и ясные. Такое событие… Но мне этого вроде мало.
Здесь в особняке, вдали от рельсов, без ежедневного перемещения всего нашего дома, уже не стоящего на колесах, имеющего прочный фундамент, я стала словно бы засыпать. Терять нечто важное. Правда, папа говорит, я не теряю, а меняюсь. Расту. Прежде мне нравилось быть мерзким ежиком, ядовитой колючкой, способной отпугнуть всякого. Я защищалась, порой не осознавая своего стремления быть в безопасности от внешних угроз. А теперь… Я смотрю на Мари с ее прямой спиной и неутомимым желанием создать единую и простую свободу для всех. Год назад я, пожалуй, восхищалась бы такой яркой независимостью. По осени я уже сомневалась и даже переубеждала ее, а сейчас утратила интерес к «либертэ» окончательно. Зато меня завораживает жена Евсея Оттовича, умеющая принести в дом так много тепла и остаться вполне самостоятельной личностью. Это великий талант – отказываться в одном и не уступать в другом. Сохранять баланс интересов и наполнять смыслом и радостью не только свою жизнь, но и жизнь дорогих сердцу людей. Не роптать и не бояться тягот. Мама тоже такова. Нет, мама Лена лучше! У нее и спина прямая, и тепла хватает на всех нас, и папа Карл гордо сияет, осознавая себя солнцем, повелителем нашего дома.
А я? Пока что всего лишь заноза. Папина и мамина любимая заноза. Не родная, впилась, больно им, но ведь я уже своя, приросла к ним… Хотя от меня больше проблем, чем от любого другого жителя нашего дома. Я вижу, опять оберегают. Из особняка ни ногой, без провожатого ни шагу. Сёма обещал рассказать о своем расследовании, а вместо этого на любые вопросы чешет затылок и удивленно хмурит брови: мол, какое расследование? Значит, все не так гладко и тихо, как оно выглядит. Получается, мое дело – ходить, вслушиваться и стараться стать взрослой птицей. Это важно для папы. Он недавно сказал, что в опасности лишь недоросли, а когда подобные мне взлетают, их уже очень сложно приручить или усадить в клетку. В сказке Марка Юнца про юность Диваны птицы взлетали только в паре с избранниками, ради проверки любви. Странно. Как‑то слишком линейно, если можно так сказать. Надо спросить у отца сегодня же, чем отличаются любовь и удача…
Есть еще один вопрос. Пока безответный, его я задаю себе. Что я должна услышать в тишине и к чему следует прислушиваться? Который день брожу и думаю. Прежде, глядя в небо над крышей вагона, я искала удачу по‑детски, не осознавая, чья она. Теперь вот сообразила. Наш ремпоезд – без малого три сотни душ. Крошечная капля в людском море и одновременно весь мой прежний мир! В нем замыкалась вселенная, в нем помещалось все, что я ценила и знала. Для столь компактного мироздания я могла видеть свет и тени единой удачи. А для столицы?
Когда людей становится больше некоего неизвестного мне числа, все меняется. Я осознала это, думая о «либертэ». Нет единого представления о свободе. Она для каждого своя. И пока личная свобода не мешает жить окружающим, она, наверное, имеет право считаться именно свободой. Дом‑крепость Марджаны. Равенство Мари. Яростная самостоятельность Фредди. Они очень разные, для них для всех нет общей удачи. Только глобальные и страшные беды могут быть общими… Вот до чего я додумалась. Потому и птицы, наверное, по‑настоящему нужны в час великих невзгод. Сейчас, в мирной Ликре, в тихом богатом пригороде, вдали от могучих потоков удачи на магистральных рельсах – что мне слушать? Может, я оттого и глуха, что не решила для себя этот вопрос? Что важно и первично: моя личная удача, везение для мамы Лены и отца, безопасность Евсея Оттовича, которого недавно пытались застрелить, или посторонние люди, для которых именно сейчас, может быть, рушится последняя в их жизни надежда… Вот хоть дети, записи о которых мы с папой расшифровывали так долго. Довели дело до конца, но так и не поняли, зачем их убивают. И почему каждый раз – близ магистральных рельсов. Какое‑то дикое и бессмысленное зверство…
Я остановилась возле старой яблони, обняла шершавый ствол, много раз изогнутый, толстый, с крупным дуплом. Сёма нашел Екатерину Федоровну. Он спас ее так, как могла бы спасти я, птица. Он просто хороший человек: оказался рядом, увидел, понял и помог. Мне надо, пожалуй, гораздо меньше. Мне ведь не обязательно быть рядом. Кажется.
Я закрыла глаза и стала слушать, не прорвет ли тишину криком отчаяние. Чужое черное отчаяние. Похожее на то, которое едва не утащило меня на дно болота, когда маг сказал: «Твоя удача умерла»…
Под прикрытыми веками медленно и жутко копился мрак. Чье‑то болото жаждало заполучить новую жертву. И знаете, оно было огромно. Гнилое болото, в его недрах ворочались голодные магические монстры. Далеко, не понять их и не рассмотреть. И не хочется! Даже отсюда страшно. До оцепенения страшно.
В следующее мгновение я различила ее – тонущую в болоте жертву. Вскрикнула и осела в снег. Холодно. Почему же быть рядом с удачей, тем более темной, так ужасающе холодно?

– Рена! Рена, пей. Давай, мелкими глоточками. Через «не могу», цеди и терпи.
Папин голос. Как же хорошо! Вот кто умеет меня вытаскивать из всякого болота, самого гнусного, даже чужого. Лежу я, оказывается, в своей комнате. Бледная Мари стоит рядом, держит кофейник, наполненный горячим вином с медом и травами. Жена Евсея Оттовича сидит на ковре и сосредоточенно растирает мне пальцы по восточному методу лечения. Марк Юнц тоже здесь. Устроился в изголовье, шепчет нечто магическое. Слов не разобрать, но тепло я ощущаю. Спокойное и надежное тепло непотревоженной удачи.
– Уже все в порядке, – тихонько соврала я. – Мама не знает?
– Не знает. Заснула, – подмигнул папа и помог мне сесть в кровати. – В первый раз за все время нашего знакомства я ее заколдовал. Проснется – обязательно излупит…
Я рассмеялась. Даже Марджана улыбнулась. Мари приняла пустую чашечку и налила новую порцию напитка. Меда было много, вина тоже, а корицу положили, наверное, всю, а заодно имбирь и гвоздику. Аж пот пробил! Вот теперь мне и правда стало гораздо лучше. Ректор Юнц заметил это, отобрал чашку и решительно указал присутствующим в комнате женщинам на дверь. Те вышли молча. Зато из стены выплыл старый Фредди и стал бродить кругами, настороженно озираясь и даже, кажется, принюхиваясь.
– Итак, птичка Береничка… – Ректор погладил меня по голове как маленькую, получилось совсем не обидно, тепло. – Давай начнем с того, что ты натворила. Молчи, я не предлагаю объяснять, я советую слушать. Ты знаешь, что такое цунами, ребенок?
– Слышала слово. Это волна в океане, кажется.
– В магическом смысле это тоже волна, – вздохнул Марк Юнц. – Узконаправленная, весьма высокой интенсивности и переменного знака. Одним – свет, другим – мрак. Отправила ты ее грамотно… Едва ли менее опытные маги, чем мы с твоим папой, смогли бы даже обнаружить первичное воздействие, отследить направление. Зато результат… Евсей уже вызвал людей. Скоро мы поедем смотреть, что от цели осталось, кроме мокрого места.
– Ой…
– Рена, если берешься за взрослые дела, отвыкай по‑детски ойкать над их последствиями, – посоветовал отец, заворачивая меня в просторную шубу из овчины. – Пожалуй, раз ты пробила первый барьер, пора тебя учить.
– Так разве про удачу известно больше, чем написано в номерной книжке Сани? – нахмурилась я.
– Детям со спичками играть нельзя, а ты предлагаешь открыть недорослям доступ к наиболее опасному разделу магии, – улыбнулся Юнц. – Ну пора. Фредди присмотрит за домом.
Призрак серьезно кивнул, закрутил рыжий ус, подмигнул мне и щелкнул крышкой крупного шейного медальона, который был неизменным украшением всех его костюмов. До последнего времени внутри помещался портрет Сани, самого младшего из живущих ныне фон Гессов, любимчика Фредди. Сегодня эмалевая миниатюра изменилась в очередной раз и показывала улыбающуюся Лео, да еще со смешным красным пятном от сглаза на лбу…
Отец сунул руки в рукава принесенной Рони куртки, подхватил меховой сверток со мною внутри и понес к машине, тихо шуршащей возле дома. Это оказался большой двенадцатиместный «фаэтон». Серо‑черный, без знаков тайной полиции на дверцах. Мы устроились в салоне. Евсей Оттович кивнул нам, задумчиво глянул в ночь за окном. Ночь? До меня только сейчас окончательно докатилась эта мысль. Выходит, лежала я достаточно долго. Ничего себе – послушала тишину и разобрала чужой крик…
– Куда ехать? – уточнил начальник тайной полиции.
Сидящий за рулем виновато пожал плечами. Обернулся к нам, кивнул всем, окончательно опустил перегородку между салоном и водительским местом.
– Моих способностей мага не хватает, чтобы уловить даже саму проблему, – виновато буркнул странный шофер.
– Рена, дай руку, – попросил отец. – Попробуем поймать настроечку… Пока что, по первому впечатлению, – на северную дорогу, и по ней километров десять от границы пригорода. Там разберемся.
– Или разъезд Боровой, или Спасские Дворики, – быстро прикинул шофер.
Сидящий рядом с ним медведеподобный человечище согласно рыкнул и затих. Кажется, зовут его Василием. Рони мне однажды сказал, что после недавнего покушения на Евсея Оттовича этого громадного хорунжего прислали старинные сослуживцы Корша из казачьего корпуса. С опозданием в пару дней прибыл и второй спутник начальника тайной полиции. Словно в насмешку, ничуть не похожий на первого. Маленький, сухой, с каменным темным лицом, не меняющим выражения, видимо, никогда. Он и теперь сидит в дальнем кресле салона и молчит, щурит и без того узкие щели глаз, всматриваясь в снежную зиму чужого ему города.
«Фаэтон» выкатился из парка на дорогу. В хвост ему пристроился второй такой же. Наш шофер потер руки, шевельнул пальцами, рисуя возле стекла в воздухе сложный знак, и я смогла впервые в жизни увидеть и ощутить, каково это быть пассажиркой машины, управляемой толковым стихийщиком, к тому же изрядно спешащим по делам службы. С громким хлопком вспыхнули два прожектора, залили дорогу ровным сиянием неурочного дня. Впереди, метрах в тридцати, зашевелился и вырос по мере набора скорости вал сгребаемого с пути снега. Чугунные заборы смазались в полосы – вместе с кустарником и сугробами, тенями и бликами. Вообще‑то франконские «фаэтоны» – машины слабенькие, их в столице никто не уважает. Покупают и используют только по причине дешевизны. По поводу дюжины одинаковых автомобилей, осенью доставленных в ведомство Евсея Оттовича, ходило немало сплетен. Шепотом предполагали: воруют и в его структуре. Такое убожество купить! Да еще в старом кузове, с мелкими окошками, да самого неказистого цвета. Потом сплетничали еще злее: мол, воруют дважды. Пригнали‑то все до единого неисправные! Ясное дело, жулики спохватились и платили повторно, чтобы наспех рухлядь поставить на ход, в купленные Потапычем под завод пустые корпуса закрыли, тайком ремонтировали.
Рони знает больше, он всю зиму то и дело срывается и уезжает на завод, пока еще вроде бы пустой, людей будут нанимать по весне. А когда спрашиваю, что там делает, этот достойный потомок Гессов хлопает глазами и не понимает вопроса. Интересно, что, кроме кузова и простенького салона, уцелело от исходного «фаэтона» после переборки?
Машина резко ввернулась в поворот, маг за рулем прописал его дугу ладонью, компенсируя занос. Сидящий у нас на хвосте второй автомобиль не отстал.
– Евсей Оттович, у вас все шоферы – маги? – поразилась я.
– Ты глазами‑то восторженно не хлопай, – прищурился он и погрозил мне пальцем. – Я на твою наивность не поймаюсь. Ловкая ты девка, Ренка. Слова мои уже самое малое два раза Хромову пересказывала. Полагаю, даже историю моего с Женей брака ему выложила. Ох, не к добру. Я спиной чую: копит он на меня сведения.
Начальник тайной полиции поманил пальцем, сам нагнулся к уху и шепнул:
– Читать не давал?
– Ну‑у…
– Хоть занятно пишет или врет и приукрашивает? Выводами обвешивает личными, правых‑виноватых сам определяет.
– По‑моему, он хорошо пишет. И вы его знаете, он не умеет делать без души и абы как, да еще и с враньем.
– Знаю, – легко согласился Горгон. – Потому и не устраиваю пожар в доме сударя Хромова, а мог бы, с моей‑то репутацией. Он там свои писульки хранит, нет сомнений! А я даже Потапычу не дозволяю обыск учинить. Он ведь тоже в страхе живет, медведь наш. Ему цыганка‑певунья из «Яра» шепнула, что Хромов приходил и выяснял про загулы Самого после смерти его прежней жены.
– О загулах в записях три строчки.
– Утешила, спасибо. Не в том ведь настоящий Потапыч, согласись…
Я не стала спорить. Сама о том же говорила Сёме. Целую страницу в мелкие клочки порвала, ругалась и шипела, обзывала ядовитым лжецом. Ну выпил человек в расстройстве. Ну натворил кое‑что, и даже многовато, пожалуй. Так зачем пересказывать в подробностях? Да еще с чужих слов. Хромов морщился и вздыхал. А потом отомстил мне страшным и гнусным образом…
– О тебе тоже пишет. – Мудрый Евсей Оттович враз разглядел тайный интерес Хромова к птице, а я‑то в свое время как страдала, найдя заметки о себе. – Терпи, Ренка. Утешайся тем, что Хромов уж всяко лучше вруна Святолепского из «Столичного света». Или Богоявленского из «Гласа города». Крупные мемуаристы, краса и гордость шелкоперства.
Я вздрогнула. Действительно, сравнение устрашающее. Оба пишут гладко и так приторно, что тошнота подступает к горлу. Правды ни слова, и поводов для иска – проверено и подтверждено всезнайкой Мари – нет… Рассматривают жертву под лупой, обсуждают и позорят. Все перечисленное совершают солидно, с надменной вальяжностью великих и непревзойденных. Кстати, только Горгон и имеет на них управу. В зиму сунулись его обсуждать, осмелели. О жене написали, что иному богу молится и, кто знает, вдруг еще и тайком шпионит для бывшей родины? Письма шлет за рубеж, брата в инженерный колледж устроила, наверняка по протекции. А зачем, мол, иноземному скотоводу наука? Опубликовали мерзость. Какая же с того злополучного дня началась у них интересная жизнь! Прямо с газетой в руках прибыли два вежливых дознавателя. Поблагодарили за «мужество и бдительность» – это слова из статьи, предложили вместе смело продолжить поиск улик. Печатное слово – оно ведь сродни показаниям, подпись под ним стоит, не отопрешься. Вот уже и дело начато, и две вырезки в него уложены как формальное основание к разбирательству. Надо ехать в родную долину жены господина Корша и там, на месте, собирать доказательства. Билеты есть, документы стараниями начальника Надзорного приказа спешно оформляются, и сопровождение имеется. Блистательные мемуаристы сразу утратили часть вальяжности. И лишились ее остатков, когда прибыло «сопровождение»: зверски скалящий зубы, постоянно щелкающий кинжалом в фиксаторе ножен Мустафа – брат Марджаны. И три его друга, все с ножами и пистолетами, все в национальных бараньих шапках. Разбойники разбойниками… Вообще, на самом деле нормальные ребята, один химик и два специалиста по бурению, ректор инженерного колледжа их хвалит. Вот только расстраивается порой из‑за забав юношей.
– Будэм искат, пака нэ найдем, даже если нас станут убыват, – мрачно пообещал Мустафа.
– Клан за всэх атамстыт, и за вас, – гордо добавил его приятель, для подтверждения своей дикости коверкая слова с особым усердием. – Смэрт нэ пугает мужчыну.
А ведь знает три «западных» языка, в том числе франконский. И даже придирчивая Мари утверждает, что произношение у него безупречное… Странным образом идея героической смерти и последующей мести не вдохновила мемуаристов. Как и возможность за счет Надзорного приказа съездить в дальнее путешествие. Час спустя оба уже каялись в приемной Евсея Оттовича, впервые за время работы в дорогих столичных газетах лично и полностью признав лживость своих слов. Беседу с Мустафой, выбранную семьей Корша вместо публичных извинений в качестве наказания, провел и записал Хромов. Потом три дня ходил гордый, важный. Первый раз в жизни его статьи опубликовали в двух дорогих деловых газетах на заглавных полосах, да еще в один день! Получился интересный материал. Мустафа рассказал, как изменилась долина за прошедшие годы. Как ее жители стараются учиться, чтобы «черная кровь земли» принесла благо, а не обратила в мертвую пустыню места, где клан жил всегда, от начала памяти народной. Много всякого, и про Коршей две строчки. Мол, чужак увез сестру тайком, а оказался вполне достойным человеком. Целый заговор раскрылся его стараниями. Паша Али‑Рамин даже сменил верховного мага… Еще бы! Мустафа вообще‑то убежден, что без высочайшего решения никто бы не стал пытаться опозорить и уничтожить его родной клан. И земли, опустевшие и ничейные, отошли бы никак не Али‑Бекам. Они пополнили бы личные владения паши. Политика не ведает жалости и доброты – только выгоду…
– Левее принимай, на Боровой, – велел отец, плотнее сжав мою ладонь. – Занятно. Марк, как твои ощущения?
– Они пробовали увернуться, – согласился ректор, не открывая глаз и не отвлекаясь от наблюдения за удачей. Пояснил, чуть помолчав, видимо, для Евсея Оттовича: – Там, впереди, еще недавно имелись обученные маги, нет сомнений. И, что особенно странно, точно не мои студенты. У меня профессиональная память на магический стиль. Этих не знаю, не учил и в деле не видел прежде. Полагаю, их было двое. Слепки стиля для дознавателей уже составляю… Хотя они посмертные, неполными будут.
Мне стало слегка не по себе. Вот так послушала тишину! Дело не выглядело мелким и безопасным. Одно хорошо: северная, родная для меня ветка магистральных путей уже близко. Я ощущала ее всей кожей. Знакомую с детства удачу, бликами и тенями бегущую по стальным рельсам, чтобы у горизонта слиться в единую точку, теряя всякий понятный магам знак. Ведь там, в удалении, нет ни блага, ни зла, только ненарушенная целостность. Зато здесь, рядом с нами, есть и то и другое. Поле удачи рваное, сейчас оно медленно затягивает прорехи. Впереди, довольно близко, как мне представляется, еще не истаял сплошной клин направленной силы. Если это сделала я, то не стоит пытаться понять как, все равно не отвечу, только время изведу на размышления. Те, кому я фактически бессознательно отослала удар, успели его ощутить и даже попытались закрыться. Тьма лежала по оврагам осколками и клочками. Медленно впитывалась в землю, растворялась, теряла знак и плотность. Текла к рельсам, снова вливалась в общее движение своей странной жизни.
Я слушала и смотрела. Было, вопреки тяжести происходящего и недоброго, приятно снова ощущать себя зрячей. Все же рельсы для меня – это немало. И я начинаю сполна понимать Вдову, устроившую депо прямо во дворце. Полагаю, там она имеет возможность отслеживать все большие возмущения поля удачи в любой части страны. Додумавшись до этой идеи, я вздрогнула. На сей раз мои эксперименты с удачей она не могла не заметить… такой напрашивается вывод. Впрочем, выводы будут позже. Пока наш «фаэтон» замедлял ход. Торная дорога кончилась, впереди целина, кустарник, мелколесье, редкие дозорные вышки старых сосен, темный узор березовых веток…
– Здесь стихийщик работал, – оживился наш шофер. – Это я понимаю, тут мне след очевиден. Слабенький маг, на второкурсника не тянет. След он маскировал, поземку пускал. Погодите немножко, фантом вперед выставлю, согласно предписанию. А то мало ли…
Юнц благожелательно кивнул. Шофер нащупал в специальном отделении миниатюрную копию «фаэтона», снял с креплений, погладил по крыше, активируя. Хорошая штука – заранее заготовленный трюк. Силы не отнимает и реализуется быстро, да и всплеска магии не оставляет, если вдруг кто‑то за этим приглядывает. Не прошло и минуты, как перед нашей машиной возникло ее точное подобие. Я подумала, что не так уж и плохо иметь в ведомстве дюжину одинаковых автомобилей без особых примет. Даже след протектора у них схожий.
Фантом «завелся», вспыхнули его прожектора, и фальшивка пошла вперед точно по скрытому следу чужой машины или саней – мне не разобрать после поземки, я не стихийщик. Маг, кажется, подумал о том же в отношении своего начальника и не замедлил с отчетом:
– По моим оценкам, тут прошел один автомобиль. Старенький, из партии привезенных из Нового Света. Я сужу по оттиску протектора под поземкой, но оценка приблизительная.
– Вместимость у него небольшая, – прищурился отец. – Человека четыре, если сидеть плотно – пять.
– Не больше. И далеко уехать не должен бы, – согласился шофер. – Лес старый, завалы, овраги. Пожалуй, можно трогаться.
Наш «фаэтон» покатился по следу фантома. «Молодец Корш, умеет быть осторожным», – подумала я. Вроде и спешить надо, и угрозы нет, я бы наверняка ее ощутила. Более того, в его машине помимо меня, неоперившейся птицы, два самых сильных мага страны. Но инструкция исполняется. Потому что именно нас всех она и оберегает… даже слегка избыточно. Фантом скрылся в лесу, лишь временами были заметны отблески его фар. Мы ползли следом с большим отставанием, держали дистанцию самое меньшее пятьдесят метров по прямой, а с изгибами чужого следа – и того больше.
Впереди, далеко и негромко, хрустнула ветка, я стала всматриваться, едва разобрала звук: в нем слышалась угроза. С высокой березы, видимой издали, ссыпался целый сугроб снега… Я еще успела удивиться: и как он удерживался на тонких ветвях? Морозы стоят давно, оттепелей нет, скопиться не должен бы.
И тут с каким‑то рваным, сухим звуком на месте падающего сугроба вздулся белесый пузырь. Я охнуть не успела! Зато остальные действовали слаженно и стремительно. Шофер резко затормозил, выбросил руку вперед и выкрикнул заклинание, тот же жест и те же слова повторили Юнц и папа. Нас отбросило назад, снег под колесами вздыбился, передок второго «фаэтона», только‑только вкатившегося на опушку, оказался в одно мгновение рядом – в паре метров, я видела его отчетливо, поскольку завалилась вперед, толкаемая инерцией, и меня развернуло в движении. Отец поймал и обнял, успокаивая. И было отчего: в лесу позади, кажется, решительно все, даже сам воздух, выло, хрустело и рушилось. Наконец стало тихо. Я осторожно обернулась. Наш «фаэтон» снова продвинулся вперед и остановился. Вот тебе, глупая птица, и «излишние предосторожности»…
Перед капотом, метрах в десяти, начиналась круглая поляна. В центре ее не осталось леса. Вообще не осталось, только яма. По кругу шел вывал стволов, и все они смотрелись неестественно, даже страшно. Измочаленные, порванные и смятые. След фантома уходил дальше в лес: взрыв создали в расчете на осторожных, пустивших вперед разведку. Или здесь ждали большую колонну и метили в ее середину?
– Это что? – тупо спросила я.
– Итог работы концентратора искажения, – сообщил отец, с интересом рассматривая поляну. – Сильная штука! Я ни разу не бывал на испытаниях, только теорию прорабатывал. Кажется, мы имеем дело с серийной версией, диаметр области поражения точно соответствует данным модели И‑15, то есть составляет пятнадцать метров.
– Береника, я тебе премию выпишу, – заинтересованно повел бровью Евсей Оттович. – Мы месяц без толку пытаемся выяснить, куда исчезла дюжина «пятнашек» со склада расформированного подразделения магов‑дознавателей, где этих адских машинок и быть не могло, кстати. Теперь искать станет проще. Марк, настройку взять можно?
– Уже, – кивнул ректор. – Карту дай, прикину по ней… Вроде вот тут хранили. Рядом совсем, занятно.
– Проверить следует теперь же, – бросил Евсей Оттович. – Марк, ты уж, пожалуйста, сам…
Юнц кивнул и взялся застегивать шубу. Шофер подхватил карту и убежал во вторую машину. Ректор открыл дверцу, заскрипел по снегу туда же. Я снова глянула вперед:
– Пап, а почему я не ощутила угрозы? Ведь нас хотели убить.
– Во‑первых, не нас, а всякого, кто сюда попадет. Происходящее могла ощутить не только ты, о тебе ведь и не знают, как мы надеемся. Есть как минимум четыре человека: Юнц и я, но это тоже маловероятно, а еще – Дивана… и начальник ее дворцовой охраны, лицо тайное и неизвестное даже нам. Дивана наверняка отправила сюда дворцовых дознавателей. Это первое соображение. Второе: фантом шел впереди, дистанция оказалась достаточной, – пожал плечами Карл фон Гесс. – Угрозы и не было, пока мы делали все грамотно. Наконец, после того цунами невесть что с удачей творится в округе. Рена, ты должна дать мне слово, что не отойдешь ни на шаг от Евсея. Мне пока что будет некогда.
– Он за мной присмотрит, я…
– Ты за ним, – поправил отец. – Начиная с этого момента ты в ответе за его жизнь до самого возвращения в город. Слушай удачу и при малейшем искажении указывай направление. Вообще, делай все, что сумеешь. Поняла?
Я кивнула, хотя не поняла ровным счетом ничего. От второй машины к нам уже спешили трое рослых полицейских. А сама она зарычала, пятясь по следу, быстро развернулась на маленьком пятачке у опушки и покатилась прочь. Шофер занял свое место, новые пассажиры – тоже.
– Дай мне своего Торгая в напарники, – тихо попросил отец.
– Идите, – отозвался Евсей Оттович. – Поосторожнее.
Невысокий смуглый человек, молчавший всю дорогу, и теперь не проронил ни слова. Он покинул машину и замер на краю только что созданной поляны, дожидаясь отца.
Наш «фаэтон» прорычал мимо, покинувшие его двое тенями растворились в лесу. Я села ближе к Евсею Оттовичу и нащупала его ладонь. Так, пожалуй, проще чувствовать и оценивать удачу и угрозу для нас двоих. Автомобиль полз по размолотым в мягкую труху остаткам деревьев, потом перебирался через перебитые ветки, упавшие на дорогу. Удача выглядела вполне спокойной. Она не менялась еще метров пятьсот. Когда мы поползли в горку, тени чужого невезения зашевелились на невидимом склоне, за переломом дороги.
– Чужая беда тут, сбывшаяся, – тихо уточнила я. – Метров тридцать впереди. Для нас теперь уже безопасно.
Шофер кивнул. «Фаэтон» пополз еще медленнее. Одолев холм, мы увидели то, что я смутно угадала. И мне стало жутковато. Это ведь я их. Оказывается, вот как она подействовала – волна цунами.
Маленький автомобиль двигался навстречу нам, возвращаясь после, надо полагать, завершения неких тайных дел. Он начал съезжать в лощину. С обеих сторон спуск опасно зажали выворотни, торчащие острыми изломами стволов из‑под снега. И тут стало падать дерево. Старое, внезапно осознавшее свой возраст и непосильность снежного бремени… Маг в машине был, это я точно понимаю, наш шофер шепнул то же самое. Маг попытался отклонить удар и остановить машину, однако снег на склоне вынудил ее скользить все ниже и быстрее, точно под удар. Использованный, скорее всего, в панике вихревой поток смерча не отбросил ствол, а обрушил еще одно дерево, давно лежавшее в развилке крупных ветвей соседнего… То есть не повезло. Катастрофически и окончательно. Первый удар смял капот и снес крышу, уничтожая шофера и пассажира на передних сиденьях. Второй удар прицелился в задний диванчик. Судя по тому, что дверца машины открыта, – слегка запоздал. Одинокий след выжившего пассажира вел в лес…
– Их было трое, – подтвердил мои наблюдения наш шофер. – Живых поблизости не ощущаю. Внимания к нашей машине тоже, никаких доступных мне в опознании форм наблюдения или воздействия.
– Подтверждаю, угрозы нет, – кивнула я.
– Дальше двигаемся пешком? – негромко уточнил Евсей Оттович.
– Я попробую очистить проезд левее, – предложил шофер. – Сейчас сдам назад, а то вывалы леса тут, ненадежное место.
Он справился быстро, и мы удачно объехали мертвый автомобиль. Метров через сто увидели прогал опушки, а затем большую поляну и старый, явно заброшенный домик с просевшей, нечиненой крышей. Возле него следы машин были снова затерты магической поземкой. Удручающе тихое и мрачное место. Я прикрыла глаза. Тот крик, который я разобрала днем, исходил отсюда. И все еще сочился словно бы из‑под земли, ослабевший до предсмертного шепота.
– Надо внутрь попасть, – хрипло сказала я, ощущая, как в душе снова копится ужас. Чужой черный ужас гибнущей удачи. – Срочно!
Люди Евсея Оттовича, вот уж спасибо им, не стали мешкать и терять время на расспросы. Василий выбрался из кресла и спрыгнул с подножки. Рессоры вздохнули с облегчением, а он зашагал к домику. С некоторой вроде бы даже осторожностью шевельнул широким плечом. Дверь охнула и сдалась. Я тоже выбралась наружу, не отпуская ладонь Евсея Оттовича: я ведь обещала отцу. Вдвоем мы прошли к дому, преодолели пару занесенных снегом и едва приметных под ним ступеней, миновали просевший косяк, перешагнули обломки гнилой дощатой двери.
Комната в доме имелась всего одна, как в большинстве убогих избушек‑четырехстенок. Справа от порога шла короткая, в пару шагов, разгородка – на прихожую‑коридор и чулан. А за ней главное помещение. Окна забиты досками. Темно. За спинами шевельнулся наш шофер, что‑то шепнул, вывешивая по углам под низким потолком четыре магических огонька. Сразу стал виден лаз в подпол, крест‑накрест зашитый новенькими, крепкими досками. Василий раздумчиво глянул на преграду. Присел, недовольно крякнув, и коротко, без замаха, вмял кулак в пол. Старая доска сразу поддалась этому ужасающему методу воздействия. Новые Василий поддел пальцами и вывернул, натужно взрыкнув. А мне‑то, дурехе, показалось, здесь на час возни с ломом и гвоздодером, которых у нас нет… Дверцу лаза отвалили, туда склонился маг, снова нашептав подсветку. Охнул, спрыгнул и зашуршал в подполе.
– Принимайте бережно, – велел он.
Вот теперь я поняла, отчего мне стало еще днем так холодно, словно я во второй раз угодила в то давнее болото… Девочке, переданной из подпола, было на вид лет восемь, как мне тогда. Синие от холода губы, бледная кожа, много раз растертые следы слез на грязном лице, сохранившем и в неподвижности выражение мучительного ужаса… И на первый взгляд ни единого признака жизни. Замерзла… Неужели не успели? Один из полицейских быстро стащил тулуп, завернул ребенка и унес в машину. Шофер все возился, потом снова попросил подойти и помочь, принять. Детей оказалось двое. Мальчик, в отличие от девочки, был явно жив и даже сохранил остатки сознания. Он упрямо сжимал в руке старый гвоздь и, кажется, до сих пор норовил им что‑то ковырять.
– Упертый пацан, – с уважением пробасил Василий, кутая парнишку в свою огромную шубу. – Это по‑нашему. Выбраться, может, и нельзя, но царапаться следует всегда, до последнего вдоха.
Евсей Оттович еще раз осмотрелся. Задумчиво потер подбородок. Пронаблюдал, как выбирается из подпола шофер.
– Что скажешь, господин старший маг‑дознаватель Петров? – обратился он к магу. – Ведь, пожалуй, теперь есть основания объединять дела по «пятнашкам» и пропавшим детям.
– Скажу, что надо срочно искать Хромова, господин Корш, – нехотя отозвался маг, глянув с неудовольствием на меня, явно постороннюю. – Его бредни касательно тайной организации выходят до неприятного правдивыми. Как бы не заткнули рот умнику. Сударыня Береника, вы способны оценить нынешнюю угрозу для Семена Семеновича?
Я не сразу сообразила, что у Сёмки есть отчество и его уже называют так, по‑взрослому и уважительно. Потом кивнула, прикрыла глаза. Понятия не имею, что я могу, – вот так было бы честнее всего ответить. Но нельзя, мои детские капризы, кажется, закончились. Может статься, речь идет о жизни Хромова.
– В целом темно, – предположила я. – Но не смертельно, как мне видится.
– Уже дело, – вздохнул шофер, оказавшийся весьма важным человеком. – Пошли смотреть, что можно сделать для девочки. Особой надежды нет, но и смерти я пока не ощущаю.
Я потащила Евсея Оттовича к выходу. Он, вот спасибо, не спорил и не мешал мне, покорно мирился с ролью охраняемого. Добравшись до «фаэтона», мы нырнули в теплый салон. Василий уже возился, склонившись над мальчишкой. Растирал ему руки, давал нюхать соль. Черные глаза пацаненка смотрели осмысленно. Я нагнулась и громко, чтобы точно услышал, спросила самое, как мне казалось, важное:
– Те, кто вас закрыл, не говорили девочке: «Твоя удача умерла»?
Мальчик кивнул. Закашлялся мучительно и хрипло, до слез. Но рядом уже шептал шофер, задействовав для лечения магию. Он наспех разогрел настой трав прямо во фляге, перестарался немножко. Обжигаясь и шипя, отвинтил пробку и вынудил пацана пить.
– Что делать с девочкой, не знаю, – с отчаянием признал он. – Не отзывается ни на что.
– Зато я знаю, – предположила я. Обернулась к мальчику: – Тебя как зовут?
– Ромка, – прохрипел тот.
– Девочку хорошо знаешь?
– Второй день, а только…
– Если я права и с ней делали то же, что… гм… с другими… – Я виновато вздохнула. Не хочется вот так сразу признаваться, что со мной самой! – То есть способ ее спасти. Ты был рядом и старался выжить за вас двоих. Так?
Он согласно кивнул. Еще бы! В ледяной темноте заколоченного наглухо подпола ковырял гвоздем гнилой участок доски, нащупанный обмороженными пальцами. Ковырял вопреки боли и отчаянию: кожа у него на ладони сорвана до мяса. И гвоздь тупой, и доска толстая… Наш человек, прав Василий. Из болота – за волосы. Вот как это называется.
– Она себя не помнит, так маги устроили, злые маги. Дай ей имя и скажи, что все хорошо, вы спаслись. Попробуй. Тебе она поверит, не сомневайся. Вас точно спасли, это вот сам начальник тайной полиции. Он тут, потому что надо всех злых магов изловить.
– Не маленький, – шмыгнул носом Ромка. Было видно, что он отогрелся, магия нашего шофера и его же настойка работают. – Сам вижу, что за люди. Опять в приют отправят… Ладно, мне‑то что.
Он поплотнее укутался в мех, повозился, усаживаясь. Рядом положили девочку, по‑прежнему бледную до синевы. Пацан сморщил нос, пошевелил губами. Глянул в оконце, потом на нас поочередно. Выбор имени оказался делом непростым. Он явно подходил к этому занятию ответственно. Наконец решился и кивнул. Нагнувшись, осторожно погладил щеку девочки своей ладонью, наспех перевязанной платком.
– Раз выжили, значит, теперь она и есть Надежда. Вот так я думаю. – Ромка помолчал, толкнул девочку в плечо, снова погладил по щеке: – Надежда. Надя то есть. Давай, очухиваться пора. Извела ты меня нытьем, а без него еще жутче. Надя! Надька!
Шофер шептал и водил руками, я вцепилась в ледяную ладошку и тянула всей душой и удачей, старалась, словно болото было настоящее, а не только в моем воображении. Василий сопел носом и вздыхал, ужасаясь тому, что он, могучий, не может помочь. Евсей Оттович вспорол голенища, снял с девочки тонкие, не по сезону, сапожки, стал растирать ноги, кутая их своей шубой. Полицейские приволокли грелку, наспех сделанную из бутылки. Ромка уже кричал в голос, хрипел и кашлял, шмыгал носом все чаще… А потом мы сразу стихли и замерли. Это было так невероятно хорошо: девочка открыла глаза. Мы в общем‑то уже и не надеялись, мы просто не желали поверить в худшее, очевидное. И вот жива она, наша Надежда. Синяя, холодная, тощая, перепуганная, слабенькая, едва способная пару раз судорожно вдохнуть, разлепить веки, блеснув на миг щелью белков, чтобы снова погрузиться в небытие. Но теперь‑то мы ее не отпустим!
Ромка рассмеялся, слабенько, но очень по‑свойски стукнул меня кулаком в бок. Счастливо шмыгнул носом еще раз – и затих, потерял сознание. Василий плотнее укутал детей в тулуп, устроил на свободном заднем сплошном диване, стал обстоятельно укладывать в ноги новые грелки, переданные полицейскими.
Я сидела и ощущала, как согревается душа. Как окончательно покидает ее холод, донимавший с того самого момента, как я услышала крик. Нет смысла сомневаться, их гибель что‑то меняла в мире для меня. Отнимала частицу души, обескровливала и сжигала мою жизнь и мой дар. Поганила окружающий лес, даже влияла на течение силы по рельсам. Угроза миновала. И покой возвращался очень быстро. Исчезали островки тьмы в оврагах, не ощущалась более мрачность на поляне. Даже облака сбились вбок, к древесным кронам, очищая небо и давая место нескольким звездочкам. Я вспомнила про Хромова, жизнь которого, возможно, под угрозой, он один и далеко. От души пожелала ему удачи. Рельсы близко, ночь светла, снег таинственно искрится, звездочки празднично мигают, радость греет. Могу изливать свет, не прилагая усилий.
Скрип снега мы разобрали все – практически одновременно. От опушки приближался отец, тащил на плече нечто большое и темное. Следом двигался, настороженно озираясь, его спутник. Подошли, встали в свете фар. Папа брезгливо стряхнул с плеча тело. Я как‑то сразу сообразила: именно тело. И точно – того самого пассажира чужой машины. Жалеть его не было ни сил, ни настроения.
Карл фон Гесс прошел к двери, нырнул в салон, предоставив полицейским осмотр тела и иные заботы, предписанные их службой. Его спутник тоже устроился в тепле, сразу нашел взглядом детей и переместился к ним, надеясь помочь в лечении.
– Новое правило надо ввести, – виновато поморщился отец, не глядя на Евсея Оттовича. – Всякому дознавателю по этим делам выдавать блокираторы магии. Мы его взяли живым, но при первой же попытке заговорить он умер. Разрыв сердца, это не лечится. Практически как случай с джинном: защита от утечки сведений.
– Смотреть детей будешь? – уточнил Евсей Оттович.
– Твой Петров не такой уж плохой врач, – покачал головой отец. – Сейчас им нужен отдых. Утром передам их на попечение Ленке. Она, знаешь ли, выхаживает лучше всякого мага, в ней тепла много. Что могу сказать… Их то ли ждала, то ли страховала моторная дрезина. Еще добавлю. Было две волны. Ренка, как я понимаю, по машине врезала, а вот на дрезине запасная «пятнашка» сработала по невезению, присланному из дворца. Так что искать нам здесь больше нечего и некого.
– Ясно, – кивнул Корш. – Отвезу вас домой и стану собираться к Диване с докладом. И думать, что следует говорить во дворце. Как бы автомобильный пробег не сорвался. Потапыч расстроится. Спасибо, Карл, твоя дочка меня охраняла усердно, серьезный она у тебя человек.
Приятно… Я сперва возгордилась, но потом сразу опомнилась, отпустила наконец‑то руку Корша и забилась в уголок. После холода чужой беды, после всех впечатлений этой ночи меня неодолимо сборола усталость. И я заснула. Как мы ехали обратно, как я попала домой и кто хлопотал, переодевая меня, не знаю.
Сразу наступило утро. Солнечное, золотое, сияющее. Рядом сидела Екатерина Федоровна, я опознала ее присутствие еще в полудреме, по тихому напеву. Она часто мурлыкает под нос мелодии.
– Доброе утро, тетя Катя, – назвала я ее по‑домашнему, она очень это любит.
– Здравствуй, душечка, – отозвалась она. – Здорова ли? Мама твоя велела сидеть тут всем по очереди, караулить твой покой. И мы исполняем. Она, боже мой, сегодня исключительно строга. Объявила Евсею Оттовичу, что вчера у вас в семье родилась тройня, что детей никуда увозить нельзя. Под козырек взял и убежал документы выправлять.
– А шумит кто? – зевнула я.
Глупый вопрос, только со сна такой и можно задать. По дрожи окон понятно: Потапыч ревет медведем. И точно, пока я пила травы на меду, Екатерина Федоровна пояснила. За Ромку, уже очнувшегося, и Надю, еще бессознательную, воюют мои родители – и Сам с супругой. У Потапыча и Фредди целый пустой особняк, шутка ли! Все их дети взрослые, скучно…
– Отпусти меня, Реночка, – умоляюще сложила руки Екатерина Федоровна. – Они ведь меры не ведают. Твоей маме решительно нельзя расстраиваться, а ну как забудут да огорчат?
– Конечно, идите, я еще чуть‑чуть полежу, тетя Катя…
– Сёмочка посидит, – кивнула она, не слушая моих слов.
Екатерина Федоровна торопливо вышла и застучала каблучками по коридору в сторону кабинета, да так сосредоточенно, быстро. Дверь скрипнула и впустила Хромова. Я глянула на него – и охнула. Синяк вполлица… Губа опухла, улыбается криво, но победно.
– Сёма, как же так? – поразилась я. – Я же тебе удачу отправляла, старалась. И не подействовало.
– Наоборот, – подмигнул он полуприкрытым, заплывшим глазом. – Слушай, птица, ты молодец, а я – тем более. Я живой молодец!
Он приложил к щеке холодный компресс. Сел и стал рассказывать, как шел домой, было поздно и скользко, он упал и расшиб колено. Потом долго счищал снег с пальто, снова шел. В подворотне его попытались обобрать два тощих, явно провинциальных грабителя. Небывалое дело при его‑то неброской одежде. Отбился, только полу пальто пропороли и синяк поставили. Зато он погнался и одного поймал, повел сдавать в полицию. По дороге разговорился, выслушал историю скитаний мужиков, не нашедших работы, пожалел дурака и отпустил, да еще отдал три рубля и посоветовал, куда обратиться, чтобы место найти, хоть на первое время. Потом снова пошел домой и едва не попал под санки извозчика: лошадь понесла. Синяк увеличился, извозчик перепугался и, не слушая ничего, поволок к врачу…
– Странное везение, – поразилась я.
– Под утро я добрался‑таки до подъезда, – улыбнулся Сёма. – В дверях дома меня изловили маги из тайной полиции, они как раз подъехали. Усадили в машину и велели не высовываться, сами пошли наверх, но сразу же спустились. Под дверью у меня какая‑то бомба. До сих пор ее обезвреживают. А я живой, потому что за шесть часов по пустым улицам не смог пройти трех сотен метров от редакции до своей комнатушки. Сумасшедшее везение!
Я посмотрела на Хромова. Страшно подумать, что этого человека могло не стать – тощего, веселого, постоянно голодного, непрерывно занятого делами, недоговаривающего слишком много, знакомого с половиной жителей города. Еще более непонятно то, что вчера в ночь я слушала его удачу и заверила Корша: все нормально… Видимо, присутствие детей и угроза им сильно искажали восприятие.
Дверь снова скрипнула. У нас всегда так: тихо болеть невозможно. Саня заглянул в щель, довольно фыркнул и проскользнул в комнату. Следом за братом пробрался и Ромка. Тощий, смуглый, черноглазый, с нахальным прищуром – настоящий цыганенок.
– Ренка, ты цела? – уточнил брат. – Ух и мировецкого родственника ты мне раздобыла! На Олега надежды никакой, он на днях уезжает, его заставляют жить при колледже, там своя больница, практика. Говорят, он талант, душат человека наукой.
Я кивнула. Закономерная новость, ожидаемая. Хромов две недели назад возил Олега к какому‑то врачу, прямо‑таки знаменитому профессору, герою старого, годичной давности, материала в «Курьере». Знакомил, уговаривал протежировать нашему сиротке. Видимо, сработало. Сёмка молодец, он и правда знает всех и толковыми людьми уважаем.
Цыганенок бочком продвинулся к моей кровати. Обе ладони по‑прежнему в бинтах, обмороженная щека густо намазана чем‑то полезным, на носу героическая ссадина, хромает отчаянно. Зато улыбается задорно, и в глазах прыгают бесенята – ужасающие, достойные кровного наследника фон Гессов. Мальчик протянул мне руку, поморщился, заставляя ладонь полностью раскрыться. Гвоздь. Тот самый, ржавый, тупой и кривой…
– Это тебе на память. – Он шмыгнул носом и быстро отступил назад, стряхнув гвоздь на одеяло. – Счастливая вещь, если б я его не нашел, я бы от ужаса рехнулся. Без дела умирать страшно. И еще спасибо. Ты же нас нашла, да?
Я кивнула. Такое замечательное утро… Все выжили и все дома.
– Ромка, кто тебя отспорил в родственники, уже знаешь?
– Фредди, – гордо выпрямился он. – Я сам решил, меня спросили, и я сказал. Потому что у мамы Лены уже трое вас, нельзя еще нас на шею вешать. А у мамы Фредди один Юрка, взрослый он, со своим достатком. – Черные глаза блеснули. – Хорошо, когда столько мамок! Два раза обедать можно, а то и три. Ух и заживем мы с Надюхой! Да, еще тебе за нее спасибо. Она хоть и плакса, но человек.
Нельзя не согласиться. Я заулыбалась, вся такая сахарная, готовая слегка посюсюкать с утречка, под настроение. Ромка в семье будет очень даже на месте, точно. Такой глазастик колючий‑хитрющий… Гвоздь мне подарил, надо же! Юнц бы в парнишку точно впился клещом. Стал бы угощать, развлекать и между делом выяснять, велики ли его таланты мага. Потому что они вполне могут обнаружиться. Гвоздь – он не просто память. Над ним, видимое моему дару, стоит плотное, яркое и теплое сияние настоящей, выстраданной сполна удачи. Впрочем, нет, не так. Об этом мы с отцом много раз говорили: удача – всего лишь небольшой толчок уже приготовленных людским упорством обстоятельств. Не зря твердят про бесполезный лежачий камень и упрямую лягушку, сбившую ком масла. Судьба выше слепого и даже зрячего везения, она – дорога, выбранная человеком осознанно. А гвоздь… С кровью в его шершавую ржавчину впиталось Ромкино упрямое желание выжить. Его вера в то, что раньше смерти не умрешь. Его стремление бороться. Сила духа.
Дорогой подарок. Я оглянулась на Сёму, желая поделиться размышлениями. И замерла. Хромов смотрел на Ромку хищно, как на явный объект для пополнения информации расследования. Может, того самого, из‑за которого ему «пятнашку» под дверь положили.
– Роман, – сладким голосом джинна‑искусителя прошептал Сёма, – ты хоть раз видел, как печатают газету?
– Мы не видели, – прищурился Саня, сделав отчетливое ударение на первом слове. – Задешево не продаемся. Ты нам мозги не задуришь, вопросы есть – излагай. Цену обозначим.
– Ты точно барон, Саня, – поразился Ромка, даже сел на край кровати подальше, в ногах. – Как ты его… Уважаю.
Хромов поскучнел. Глянул в окно, порылся в карманах, повел плечами. Умоляюще покосился на меня – вдруг предам брата и помогу сменить тему? Я его взгляд проигнорировала. Улыбнулась Сане, погладила одеяло, приглашая сесть поближе. Брат прищурился еще сильнее. Шмыгнул носом – вредные, но зрелищные привычки приятелей заразнее насморка…
– Ренка, ты у нас умная, знаешь его. Торгуйся за всех.
Семен застонал и уронил голову в сложенные горсти ладоней, демонстрируя отчаяние и намекая на головную боль. Вывернул оба кармана куртки, выказав низкую платежеспособность. Выпрямился, отнял компресс и ткнул пальцем во внушительный синяк. Мы дружно замотали головами: никакой жалости!
– Ты расследуешь нечто опасное, – предположила я не менее сладким, чем Сёмка недавно, голосом начинающего джинна. – Я тебе удачу загустила, Ромка должен факты изложить, Саня наверняка уже рылся в наших архивах по твоей просьбе, его Фредди‑старший изловил вчера и ругал страшным образом. Все так?
Хромов приложил компресс обратно к синяку, страдальчески скривился от боли. И кивнул. Снова взглянул на меня умоляюще. Ткнул себя пальцем в тощее, прилипшее к спине брюхо. Покачал отстающий ремень, втянув живот. Скорчился и плотнее запахнул куртку. Мерзнет он, видите ли… Вот мерзавец! Знает, что я его жалею.
– Сёмка, для твоего блага стараемся, – возмутилась я. – Излагай толком, что накопал, иначе ты нам не друг. А типографию я сама пацанам покажу, ваш выпускающий редактор продается за тарелку макарон. Дешевый он, уж за борщ, сам понимаешь, кабинет главного вскроет ломиком…
Семен фыркнул, попробовал вернуть лицу страдальческое выражение, но не сдержался и расхохотался. Роман подвинулся ближе к нам, гордый оттого, что его зовут полным именем и необычайно высоко ценят как свидетеля.
– Ладно, ваша взяла, – сдался Сёма. – История странная до предела. Все началось полгода назад, я искал сведения относительно франконских магов и их тайного ордена. Меня ненадолго пустили в закрытый архив большой столичной библиотеки. Там очень сложный каталог, но одна пожилая сударыня с милыми и незабываемыми манерами Екатерины Федоровны помогла мне. Мы разговорились, она нашла и заказала для меня нужные рукописи и книги. Потом я искал ее, хотел поблагодарить. Но оказалось, никто похожий в библиотеке не работает. И рукописи, которые я читал, мне выдать, по идее, не могли, даже для просмотра. На них полный запрет магической полиции, тогда еще она была в силе…
– Таинственное привидение, – порадовался Саня.
– Во второй раз она появилась именно как привидение, – хмыкнул Сёма. – Я сидел в трактире на станции, километрах в двадцати от столицы, тихое местечко. Ждал… неважно кого, он несколько раз помогал с информацией по ведомству Потапыча. Женщина подсела за столик, я даже не заметил, как и когда. Положила передо мной конверт с бумагами. Сказала, что их следует передать Евсею Оттовичу, что самому мне в дело лезть глубоко нельзя, оно для магов и полиции. Я хотел толком выяснить почему, но меня окликнули.
– А когда ты обернулся, ее уже след простыл, – страшно выкатив черные глазищи, предположил осмелевший Ромка.
Хромов развел руками: как тут рассказывать, когда наперед все угадывают? Но мы пока ничего не знали! Саня ему об этом напомнил. Несчастный журналист скривился как от зубной боли и стал нехотя рассказывать.
– Само собой, – заявил он, – совет разумной старушки остался без внимания.
Он прочитал записи и влез в дело глубже некуда. Как можно отдать такое не глянув! В стране пропадают дети. Давно пропадают. Может статься, с самого начала правления Вдовы, а то и раньше. Чаще девочки, но порой и мальчики. Разного достатка и происхождения, но всегда в возрасте от семи до двенадцати лет. И неизменно тихо, без огласки. Родители полагают их умершими в больнице вдали от дома, заблудившимися в лесу, утонувшими. Нет ни тел, ни разбирательства, ни даже повода к нему. Лишь родственники двух из дюжины упомянутых в бумагах малышей пробовали обратиться в полицию. Однако в первом случае не смогли: сами оказались ворами и были посажены под замок, а затем сосланы на север. Во втором же случае обращению помешала смерть отца пропавшего ребенка, его ограбили ночью на улице и закололи подло, ударив ножом в спину…
Рукописные заметки на отдельных листках в том же загадочном конверте были сплошными вопросами без ответов. Кто разыскивает детей и как выделяет «подходящих»? Каковы возможности загадочного злодея, если он умудряется искать по всей нашей огромной стране и оставаться незамеченным? Что это за мерзавец, не стареющий и не покидающий своего поприща? И так далее.
– Ты решил искать ответы в одиночку, – возмутилась я.
– У меня были свои материалы, – признался Сёма. – Между прочим, один из листков в конверте был как раз моей старой, трехлетней давности, статьей о делах в родном уезде. Я писал про семью, из которой якобы украли ребенка цыгане. Утверждал, что они далеко не ангелы, но валить на табор все беды – значит позволять властям прекратить нормальную работу. Между тем у родителей невесть откуда взялась пара крепких коней, полезных в хозяйстве. А мальчик был не родной, он, как и я, остался сиротой после эпидемии.
– Болела душа за земляка, – понятливо кивнул Ромка.
– Дюжина пропавших в основном списке последних лет, еще два десятка под вопросом, а кто сказал, что случаи подобраны аккуратно, а кто проверил более ранние даты? Это вопрос профессионального самоуважения. Я не готов передавать от своего имени сомнительную информацию, – гордо заверил нас Семен. – Вот и решил отсеять пустые совпадения. Мальчика, кстати, удалось найти, его отдали батрачить, а коней купили на деньги, полученные от продажи имущества умерших родителей. Я отправил запрос от имени редакции, там полицейские с перепугу перед столицей и расстарались. Еще троих детей в дополнительный список внесли наверняка зря. А остальные… В общем, я пришел к идее о существовании организации. Тайной и страшной, явно магического толка. У меня кое‑что накоплено по столичным чиновникам. Я стал проверять, расспрашивать, кто интересовался детьми вообще и сиротами в особенности. У кого были связи с магами, полицией. И так я увяз в этих связях, что почти забыл уже о детях. На прошлой неделе отчаялся одолеть гору завалившей меня информации. Твердо пообещал себе проверить последний адрес и отдать наработки господину Коршу в том виде, в каком они есть. И если бы не шел вчера ночью шесть часов до дома, так бы и не отдал в этой жизни… Вот и весь рассказ. Теперь ваша очередь. Роман, давай подробно, без спешки: как ты влип в эту историю?
Сёма встал и жестом предложил парнишке занять место в кресле. Тот просиял, гордо угнездился в глубине, обнял обеими руками большую вышитую подушку и стал говорить. Неторопливо, раздумчиво, изо всех сил стараясь выглядеть взросло.
Своих родителей Ромка не помнил. Из первого табора он сбежал лет в пять. Не нравилось ему изображать калеку, хоть и подавали «несчастному ребенку» щедро. Он хотел совсем другого. В цирке работать или, на худой конец, в театре. Даже билеты продавать для начала был согласен, если сразу его талант не оценят и лицедействовать в первые дни не пустят. Черные глаза озорно блеснули: собственная наивность теперь изрядно забавляла повзрослевшего Ромку. А тогда все было всерьез. До города цыганенок добрался удачно, до театра тоже. Его даже внимательно, не перебивая, выслушал дворник, но в труппу принимать не стал. Велел ждать директора в своей комнатушке и вызвал полицию…
Кстати уж, нельзя не отметить: даже Мари признаёт, что к детям у нас, в Ликре, относятся неплохо, со вниманием. С улиц подбирают бродяжек, сирот по заявлению соседей о неблагополучности тоже увозят в приюты, проверив сообщение. Там учат грамоте и ремеслу, пристраивают по возможности во взрослой жизни. Хотя, само собой, детство получается серое и унылое, огороженное стенами и заборами, ограниченное многочисленными правилами. Не везде есть толковые воспитатели, да и сердце у каждого не попросишь предъявить: болит оно за детей или давно покрылось коркой… Опять же воровство – мелкое, бытовое – образ жизни, типичный для многих. Поди проверь, сколько в кашу крупы засыпано и сколько воды в молоко или компот долито! Ромка по вкусу оценил сразу и точно: ему с сердечностью и честностью старших не повезло. И покинул унылое заведение. Позже, за четыре года самостоятельной жизни, он сбегал еще трижды.
Лето прошлого года Ромка провел на севере. Как он сам объяснил с замечательной своей кочевой простотой, он там еще ни разу не был и «решил исправить упущение». В зиму цыганенок быстро пришел к выводу, что хватит с него красот заснеженного края. Холод лютый, поселки небольшие, станции одна от другой далеко, поездов мало. Он направился к столице, где всякому бродяжке найдется и кров, и пища, если он «не станет щелкать клювом». Ромка и не щелкал. Как человек опытный, он устроился при трактире, на посылках, за еду. Об угрозе прибытия полиции его оповещали заранее, и Ромка своевременно откочевывал на день‑два. Так он и оказался на станции в десяти километрах от города: в столице проводили злющую облаву на бездомных.
– Так уж и злющую! Боялись, что позамерзаете, – фыркнул Саня. – К тому же с начала года приюты приписали к Надзорному приказу. Говорят, порядок будут наводить. Часть в военные училища переделают, а часть в инженерные.
– Тебе‑то отколь знать? – возмутился Ромка.
– Мне дядька Корш сказал, его идея. А ты можешь у своего нового папы спросить. Они с Евсеем Оттовичем третьего дня у нас в гостях ругались до хрипоты. Инженерное училище Потапыч хочет себе забрать, то, что близ столицы. Он и колледж рядом строит. У него народ всегда в пути, ремпоездам особенные инженеры нужны, – Саня подмигнул приятелю, – профессиональные бродяги. Ладно, рассказывай дальше. Где вы с Надей встретились?
– Под вагоном, – азартно улыбнулся Ромка. – Она сбежать пыталась. Я же сказал, хоть и плакса, а человек дельный. Помощи просила, я пробовал ее увести, но маги были крепкие, нас издали так скрутили, что пальцем стало непосильно шевельнуть.
– Свое имя она уже не помнила? – поинтересовалась я.
– Вообще чудная стала, как нас вернули, – вздохнул Ромка жалостливо. – Есть не хотела, словно и не надо ей. Все сидела, хмурилась и думала, пыталась вспомнить хоть что‑то о себе. Потом у нее начинала голова болеть, она плакала, кричала. Приходил караульщик, заставлял ее пить сонный настой. Я старался его обмануть, отвлечь. По коленке палкой лупил, под ноги падал, чтобы он споткнулся, веревки натягивал… Всякое пробовал. Один бы сбег, а вдвоем не вышло.
– Что ж ты не убежал? – резонно удивился Хромов. – Позвал бы помощь.
– Маг сказал, что, если я сбегу, ее сразу убьют, – расстроился Ромка. – И еще сказал, что я далеко не уйду, ноги откажут. Зря я поверил. Думал, в ночь что новое придумаю… Тут нас в лес отвезли. Мне руки скрутили, магии в ухо нашептали, от этого столбняк напал. Потом Надюху отпустили, она была вялая, вверх смотрела и плакала непрерывно. Сказали: «Твоя удача умерла». Закрыли лаз и застучали молотками. Меня отпустило, я стал царапаться. А потом уж вы, в самое время…
Ромка вздохнул, покосился на меня, на Семена:
– Как Надюха очнется, пойду извиняться. Я крепко ругал ее в темноте. Плохими словами, совсем даже неприличными. Только я не по злобе, от страха… А то темно, да еще и тихо. Жуть пробирает.
Я посмотрела на Ромку с уважением. Подумала, как же повезло этой Надюхе встретить его. Я не очень верю, что девочка настоящая птица, однако же ей хватило удачи для выживания. Моей удачи и Ромкиной…
В дверях появилась Фредди, важная, гордая, со старой, наверняка Юркиной, детской курточкой в руках. Одежда «мировецкая», я не усомнилась ни на миг. У Сани и то глаза загорелись: нашивки из грубой кожи на локтях, дюжина оттопыренных объемистых карманов на пуговицах, пояс с пряжкой. Ромка выбрался из кресла и пошел изучать обновку.
Фредди недавно обзавелась целым гардеробом платьев от Ушковой и других модных портних. Месяц назад Потапыч получил ее окончательное «да», при батюшке и свидетелях. С тех пор невыносимо балует жену, так он сам с гордостью определяет свое поведение. Хорошая получилась пара. Большой Мих при Фредди даже говорит тише, чем обычно. Уважает покой своей берлоги, признает, что жена у него умная и деловитая. Завод строит, с подрядчиками ругается и деньги считает ловко – это Мих умеет ценить. Еще больше, как мне кажется, он радуется иному. Характер у Фредди есть, невозможно довести такую жену до тихого отчаяния и молчаливой покорности. А ведь он и сам не рад, но довел же первую, плакал во хмелю после свадьбы, признался, большим грехом своим назвал ее несчастную и слишком короткую жизнь…
– Ромка, как тебе вещь? – Фредди встряхнула куртку. – Старая, вот тут два раза зашита. Можешь хоть по потолку в ней ползать, гвоздями карманы набивать и падать в грязь. Только потом, чур, отчищать и отстирывать. Надевай. Пошли, и Саню в гости пригласи. Новоселье у тебя, комната готова.
Они ушли, напрочь забыв о нас с Хромовым. Только Фредди напоследок подмигнула мне, улыбнулась и посоветовала к обеду выбираться из‑под одеяла. Когда дверь за ней закрылась, я недоуменно оглянулась на Сёму:
– Погоди‑ка… А как это цыгане кочуют? У нас же из удела в удел перебраться нельзя без подорожной грамоты, билета или мага‑проводника. Удача станет темной.
– Ты всю жизнь на рельсах прожила, – отмахнулся Семен. – Должна была бы сама догадаться. Чтобы принадлежать к одному определенному уделу, надо в нем жить. Кочевые люди принадлежат к табору, к вагону. У цыган обычно в таборе имеется дорожница. Но даже для них с одной стороны от обочины удача темна, а с другой – светла. Определяют это быстро, привыкают беречься. К тому же не все барьеры одинаково прочны. На севере самые слабые. Я видел в ведомстве Корша карту, изъятую у магической полиции. Там цветом обозначено, где барьеры особенно низкие. Вокруг столицы удача практически свободна…
Он говорил еще что‑то, рассказывал, как передал свои записи Евсею Оттовичу и как тот его ругал. А я думала. На севере выжила птица, сброшенная в болото, это была я. В столице самые слабые барьеры заклинаний. И теперь убить удачу пытались именно здесь. Юнц еще давно, в первую встречу, утверждал, что птиц приносят в жертву ради разделения удачи и тем помогают магам дворца и самой правительнице сохранять власть… Однако Дивана уничтожила дрезину, а не нас! Значит, снова, как много раз прежде, мои предположения по поводу правительницы – просто домыслы, далекие от правды. А кто может знать эту самую правду? Старушка из библиотеки… и Фредди‑старший. Он жил в те времена, когда Леся стала Диваной. Вот только как допросить привидение? Такое даже Коршу не под силу!

Глава 13
Большие гонки

Удача подобна мушке моего мушкетона. Стоит о ней задуматься и поискать взглядом, как упущенная из виду дичь окажется в полнейшей безопасности. Ибо целятся судьба и привычка, а удача просто сидит на стволе мухой, как приклеенная. Такая ее повадка не раз позволяла мне охотиться успешно и без мушкетона. Уж мух‑то на свете в достатке повсюду, поверьте опыту бывалого путешественника. Сажайте хоть на палку и палите в дичь смело!
Высший маг Карл Фридрих фон Гесс,
самый правдивый человек на свете

Утром второго марта солнце выглянуло рыжее, весеннее. На праздничной льняной скатерти неба – маги расстарались – не было ни единой крошки облаков, только ровные, типичные для безветрия узоры‑столбики вертикальных дымков. Старт первой в истории Ликры зимней автомобильной гонки не смогли отменить никакие неприятности. Трибуны и шатры, выстроенные за три дня, не имели ни единого пустого места. Крепкая ограда и частая двойная цепочка полиции ограничивали любопытство простого люда, не удостоенного приглашения на лучшие места и волнующегося на поле у станции Златолесье веселой и говорливой толпой. Уже до рассвета развернулись лавки. Румяные поварихи зазывали пробовать блины, сбитень и пирожки. Предлагали греться чаем и более редкими и дорогими в Ликре кофе и глинтвейном.
За оградой, на синевато‑прозрачном возвышении, набранном из плит льда на таких же опорах, сияли праздничным глянцем два десятка автомобилей. Потапыч приглашал с размахом. Не случайных людей – так решили сразу. Призом выставили весьма крупную золотую модель самой первой самобеглой коляски. Делали драгоценную вещицу на заводе в Ликре, но под наблюдением инженеров из Арьи: все же первый автомобиль двадцать восемь лет назад изготовили они. Арьянские инженеры привезли чертежи и проследили, чтобы золотая игрушка точно соответствовала оригиналу в пропорциях. И, само собой, пожелали заполучить эту копию, выставив на гонки свой новый автомобиль.
А таких странных правил состязания тем более еще никто не вводил. В экипаже два человека, шофер и механик. Один из них может быть магом – уже немыслимо! Сверх того, во время гонки разрешается то, что строго запрещено всеми иными регламентами: применение магии для улучшения работы двигателя и тормозов, для обеспечения сцепления шин. Оговаривается лишь уровень мага: дипломированный стихийщик не ниже «магистра» и не выше «доктора» в понятной всем странам классификации Дорфуртского университета. Любые пси‑воздействия недопустимы под страхом снятия с гонки и судебного разбирательства, возбраняется и стихийное влияние на объекты помимо своего собственного автомобиля. Машина, кстати, подробно описана в правилах: мощность, масса, предельные размеры: и так далее. Количество экипажей сразу ограничили двумя десятками. Сперва иноземцы смеялись, мол, да кому нужна нелепая гонка, о ней и узнали‑то недавно, истории нет, репутации нет. Опять же зима, дикая страна и мало времени на подготовку. Правда, приз хорош, солидные арьянские производители уже усердно что‑то дорабатывают за закрытыми дверями опытных мастерских… Так их всего‑то пять фирм, подумаешь!
А потом как‑то внезапно выяснилось, что заявок подано существенно больше чем два десятка и что никого уже не зовут. «Как же так, а мы?» – возмутились опаздывающие, еще вчера полагавшие гонку неудачной шуткой. Началась столь любимая Потапычем давка с криками про билеты и жульничество, обычная для вокзала весной, когда оживает южное направление и соскучившиеся по солнцу северяне рвутся к морю. Вот только на сей раз в приемной душили друг друга презрением и сжигали взглядами не просто пассажиры, а высокие посольские чины и холеные иноземные представители. Чем больше становилось шума и подозрений, тем длиннее выстраивалась очередь из желающих участвовать. Потапыч снова использовал свой опыт железнодорожника, предложил предъявить «билеты», то есть готовые, соответствующие правилам автомобили. И их экипажи. Выкатил второй приз – серебряную копию самобеглой коляски. Обнародовал для крикливых, но несостоятельных упрощенные правила «любительского класса». Его жена тем временем творила свои маленькие женские глупости: утвердила план застройки трибун и шатров, а затем немедленно скупила все билеты в два лучших шатра и распространила приглашения по своему усмотрению. Давка и крики о мошенничестве теперь звучали с двух сторон: и от жаждущих участвовать в гонке, и от тех, кто желал наблюдать ее с лучших мест.
События, приведшие к появлению в семье Потапыча сразу двух достаточно взрослых детей, произошли за два дня до гонки, когда ничто уже не могло ее отменить или перенести сроки. Разве что правительница Дивана. Ходили слухи, что она может посетить старт, но накануне выяснилось: из дворца прекрасно видна весьма эффектная петля на той части маршрута, которая проложена по городским улицам. То есть причин покидать безопасный и теплый крытый балкон нет. Баронесса Елена фон Гесс горячо одобрила решение Диваны, хотя ее мнением дворцовые распорядители протокола, само собой, не интересовались. Ну и что? В любом случае сама Ленка осталась дома. Маленькая Надежда до сих пор бредила, не приходя в сознание, возле нее сидели Екатерина Федоровна и врач. Крохе Леопольде неполных три дня от роду, без мамы ей нельзя, какие уж тут гонки. Ленка еще добавила, затемно провожая всю семью на старт, что без угрозы визита Вдовы спокойнее. Кто знает, как непредсказуемая в своем настроении правительница относится к Карлу, некогда проклятому ею и выжившему вопреки всему? Пока не замечает или делает вид, что не замечает, – и это, скорее всего, лучший вариант.
Без Ленки распоряжаться порядком в шатрах стала Фредди, в одиночку. И сделала все по исходному плану: один шатер женский, второй – мужской. Потапыч уже расписал встречи с нужными и важными людьми от зари и до заката: оборудование для завода по ходу гонок намерен прикупить у арьянцев, переманить инженеров. А еще поискать наставников в новый колледж, обсудить свои железнодорожные дела с коллегами из сопредельных стран, представить полезным людям очередного временно любимого племянника, нуждающегося в теплом местечке, – и так далее. Детям не пришлось слушать ни женские сплетни, ни важные мужские разговоры. Саню, Олега и Ромку их новый друг Хромов провел прямиком в лучший и главный шатер, так он сразу объяснил. Пристроил к делу, даже с оплатой. Саня получил нагрудный знак службы магического сопровождения гонок, а Ромка с Олегом – знаки структуры информационного сопровождения.
– Что и как, вам объяснят, – скороговоркой бросил Хромов на бегу. – Мне пора, не скучайте и не подводите своего дядю Сёму, я за вас ручался.
– Мировецкий будет у нас дядя, – со знанием дела отметил Ромка, уже усвоивший удобное определение друга, – если твоя сестра Ренка не прощелкает клювом свой шанс.
– Какой шанс? – не разобрал намека Саня, восторженно изучающий шатер.
– Подрастешь – поймешь, – снисходительно пообещал Ромка, озираясь.
Посмотреть и правда было на что. Маги настраивали зеркала, двойники которых стояли в разных местах вдоль трассы. Студенты Юнца, каллиграфы‑копиисты, составляли первые отчеты: стартовая нумерация экипажей, краткие биографии гонщиков, официальные заявления команд и так далее. Заполняли ровным, великолепно красивым почерком страницу, используя заклинания и особые чернила, укладывали листок нижним в аккуратную стопку и пристраивали сверху «капельницу», в несколько минут создающую на пустых страницах точные повторения текста. Ромка освоился и стал шумно восхищаться, забыв начатый разговор. Саня молчал и долго обижался, минуты две. Потом решил не портить день и заговорил.
– Ой какие мы важные, – прищурился сын Короля. – Ты меня старше на два месяца, если документы не врут и память тебя не подводит. А дядек вокруг Ренки крутится слишком даже много, хоть и все толковые. Ей Рони припер перчатки и сумочку, дорогущие, а потом еще в кафе всякие возил и пирожными кормил. В прошлом месяце Мустафа чуть не каждый день розы дарил. Сёмка ценит ее больше, чем даже борщ. И Шарль, он тоже к сестре со всем уважением, письма ей пишет. Не то чтобы ухаживают, но отмечают они Ренку, точно. Только глупости это, мы с тобой взрослые, а вот Ренка вообще ребенок. Подаркам радуется, глазами хлопает, спасибкает, в инженерные глупости всерьез вникает… И ничего больше не соображает.
– Так и в девках недолго остаться, – задумался мудрый в житейских делах Ромка.
– Папа сказал, лучше никак, чем крылья сломать, – шепнул в самое ухо приятелю Саня. – У нас в семье все сложнее, чем кажется, потом поймешь. С твоей Надюхой лет через восемь будет ровно та же беда, вот увидишь. Потому что мы‑то можем жить посерединке, делать что‑то по привычке, без души и понимания. Для птиц все иначе, я уже крепко разобрался. Им только через край надо, по‑настоящему и с лихвой. Если выбирать, то принца… Вот так. А какой из Сёмки или Юрки принц?
– Это да, вряд ли. Один тощий, второй с протезом вместо ноги, – расстроился Рома.
Он оборвал наскучившую тему и решительно поймал за штанину пробегавшего мимо, к выходу из шатра, мага:
– Дядя, за нас поручились. Нам денежку уже выдали. Так нам что, домой идти или все же надо хоть немножко поработать?
– Скузи, – нахмурился несчастный маг, невольно проверяя сохранность кошелька в кармане под вороватым прищуром двух малолетних хулиганов. – Сеньоре… моменто. Сеньорита Мари‑Клемент! Мари!
Мари вынырнула из‑за шторок внутреннего помещения. Она выглядела сегодня настоящей суфражисткой, одержавшей победу над мужским населением мира. Она носила юбку‑брюки по щиколотку, высокие сапоги, куртку с кожаными вставками и смотрела на суету приготовлений с восхитительной невозмутимостью. Да, она представляет организаторов, она оплачивает потребности журналистов и обеспечивает их информацией и пищей. Она решает, кому можно общаться с важными людьми, а кому нельзя…
– Саня, Рома, Олег, – кивнула Мари мальчикам, – отпустите мага, он из Аттики, ни слова не понимает по‑ликрейски, зато заклинает безупречно, тем более с перепугу. Сейчас я вас пристрою. Само собой, сыну Потапыча и его друзьям я обязана предоставить лучшее место, иначе плакала моя либертэ…
Мари подмигнула мальчикам и повела их по шатру, поясняя, кто и чем здесь занимается. Олега приставила складывать готовые листки‑копии в стопки, а затем по просьбе журналистов собирать нужные им материалы. Рому познакомила с магами, настраивающими зеркала, и оставила при них – исполнять поручения. Саню отвела в сторонку.
– За тебя просили все, – вздохнула бывшая поклонница строгих правил. – Рена, мама Лена, Яков, Сам и так далее. Поэтому идем, сделаю исключение. До самого старта будешь мерзнуть на лучшем месте. Затем вернешься и станешь помогать здесь, если не придумаю еще чего‑то важного.
Саня гордо оглянулся на друзей и удалился из шатра. Мари подхватила со стола кожаную папку с бумагами, накинула шубку и побежала вдоль рядов полиции, удерживая в ладони руку Сани. Показала пропуск, миновала заслон и, взбежав по ступеням на ледяной помост, вежливо приветствовала ректора Юнца и его спутника, поднявшего меховой ворот до самых глаз.
– Ваш ассистент, юный баронет Александр фон Гесс, – сообщила она. – Будет держать планшет и ставить галочки. Он их замечательно рисует, лучше всех иных мальчиков. К тому же весьма честен и носит большую шапку, так что уши не отморозит. Прошу простить, мне пора. Жду вас на завтрак после старта, в судейском шатре. Господин Юнц, герр Нардлих…
Саня задохнулся от восторга. Два ректора! Целых два, и он поставлен им помогать! Оба маги удачи, настоящие и наилучшие. После отца, само собой, но его нет рядом, он с ночи при Корше, обеспечивает контроль и координирует охрану местности. Саня вежливо поклонился и поудобнее перехватил увесистую папку с бумагами. Профессор фон Нардлих, полноватый мужчина средних лет, опустил воротник, нагнулся к ассистенту и заинтересованно приподнял свои странные, прямо‑таки стариковские складчатые веки. Сделалось возможно разобрать цвет его глаз, блеснувших озорной зеленью и снова утонувших в тени, скрывшись в узкой щели, достаточной для обеспечения обзорности. Тяжелая челюсть выдвинулась вперед, нижняя губа с сомнением вывернулась.
– Дас ист…
– Судьи обязаны говорить по‑ликрейски, – строго напомнил Юнц.
– Я наслышан о странных способностях ваших привидений, – послушно отозвался фон Нардлих на указанном наречии, которым владел безупречно, если не считать дефектом склонность смещать ударение к последним слогам слов. – Но производить детей после смерти… Барон фон Гесс был казнен двенадцать лет назад, я на память не жалуюсь. Иероним же, сын фрау Фредерики, не имеет детей, как мне известно.
– Ты участвовал в издании книги про Карла Фридриха Иеронима, самого правдивого человека. И ты знаешь, сколь чудесны обстоятельства жизни в этой стране, – с легкой насмешкой вздохнул Юнц. – Не выпячивай челюсть, чудо – оно и есть чудо. Этот мальчик настоящее чудо, мой любимчик. У него фамильный талант Гессов и соответствующий характер. Прочее обсудим позже, в тепле и без суеты.
Арьянский профессор нехотя восстановил нормальное положение челюсти, брезгливо пожевал губами, словно испробовал на вкус местную погоду и остался ею недоволен, и сменил тему разговора. Покровительственно обняв юного помощника за плечи, стал рассказывать о предстоящей работе: надо обойти все двадцать автомобилей на стартовом ледяном возвышении. Убедиться, что исправны, что нет излишней магии, а экипаж не претерпел изменений. Составить по каждому участнику протокол и подписать его. Бланки должен подавать помощник, предварительно расставив галочки в соответствии с указаниями судей. За время краткого разъяснения ректоры и их ассистент добрались до первого автомобиля, сине‑серебряного, с крупной эмблемой известного завода Нового Света. Саня извлек бланк, закрепил под зажимом на спинке папки и стал расставлять красивые, ровные галочки: двигатель исправен, жидкости все залиты и уровень полный, магические зеркала, передающие изображение с трассы в судейский шатер, активированы, и настройка их стабильна, маг предъявил диплом, шофер здоров…
Потом была следующая машина, еще одна и еще: Арья, Франкония, снова Арья…
В пятом бланке Саня ставил особенно красивые и ровные галочки. Шофером был обожаемый брат Юрий, а магом‑механиком – Лешка Бризов. Машина у них оказалась новая, ничуть не похожая на «Тачку Ф», замечательно яркая – красная с белым и еще с хромовой отделкой. На радиаторе, правда, сохранилась похожая на прежнюю фигурка крылатой женщины, только уже не статуэткой, а чеканным силуэтом в круглой бляхе.
– «Тачка Л», – сообщил не слишком оригинальное название Рони, нежно гладя крыло.
Фон Нардлих снова выпятил челюсть, стал придирчиво задавать вопросы, изучать диплом Бризова и водить ладонью над капотом, прощупывая магией его нутро. Все было в норме и претензий не вызывало, но профессор не торопился двинуться дальше. С подозрением осмотрел поданное Саней перо, глянул на пустое пока место в бланке, где полагалось быть его росписи.
– Почему Л? – задал арьянец не предусмотренный протоколом вопрос. – Не К, не И, даже не Г… Хотя последнее понятно – сие слишком неблагозвучно. Но это ваши имена, родовые. И вдруг появляется иное…
– Женское, – охотно пояснил Рони. – Первую я назвал в честь мамы – Ф, Фредерика. Эту – в честь новорожденной кузины Леопольды, родной сестры вашего усердного помощника.
– Привидения в Ликре ведут весьма активную загробную жизнь, – нахмурился сбитый с толку профессор. Подписав бланк, обернулся к Юнцу и строго уточнил: – Подробно, в тепле и без посторонних мы все обсудим, я помню. Но ты, тощий ликрейский старикашка, уже испортил мне день. Гонка стала неинтересна на фоне твоих интриг… Идем далее.
Остальные экипажи проверяли действительно быстро, без дополнительных расспросов и излишнего усердия. Закончив работу, Саня уложил листки и защелкнул замочек хранилища для бумаг. Ушел с помоста, подмигнув Рони и не рискнув вслух, даже шепотом, пожелать удачи. А ну как магия мелькнет в звуках и приведет к дисквалификации? Зря опасался. Марк Юнц вдоль всего стартового порядка шел шаг в шаг с Саней. Отстал лишь у края помоста, обернулся к выстроившимся на площадке. Далеко, за самой последней машиной, лицом к нему уже стоял фон Нардлих. Оба мага удачи одновременно развели руки, устремляя раскрытые ладони вперед, в сторону гонщиков, и шепнули на арьянском и ликрейском:
– Удачу даруем каждому, и теперь, когда она велика и равна, дело решит лишь мастерство.
Саня восторженно охнул. Ему, в отличие от прочих, было видно, как ярко засияли блики солнышка на краске кузовов. Легкая и светлая удача осела снежинками на каждом. Маги выплеснули ее не просто вдвоем, что уж редкость, но в единой настройке. Тем они обеспечили полный отказ от личных предпочтений, одаривая удачей.
Фон Нардлих спустился с помоста вдали, рядом с Саней встал Марк Юнц. Два молодых мага в парадном облачении синхронно произнесли хорошо поставленными голосами простенькое, но эффектное заклинание иллюзии стартовой ленты. Еще двое выступили вперед, воздели руки, оживляя картинки в обзорных зеркалах, расставленных вокруг ледяного помоста. В ленте алым пульсом бились цифры: начался трехминутный отсчет времени. Маги‑механики экипажей загомонили, ускоряя прогрев заведенных только что автомобилей. Сияние удачи сделалось для тех, кто умеет его видеть, полным: оно охватило силуэты машин и людей ровно, без малейших теней, пятен и ряби. Значит, порадовался Саня, сложная зимняя гонка наверняка обойдется без тяжелых травм и опасных аварий.
Двигатели зарычали громче и активнее, словно так старались подстегнуть бег секунд. Бамперы выстроились в ровную линию, касаясь иллюзорной ленты. «…3‑2‑1» – все крупнее вспыхивали цифры. Сменившее их слово «старт» рассыпалось искрами. Хлопок, отмечающий начало гонки, затерялся в реве по‑настоящему проснувшихся моторов. Снежная пыль, вырванные из помоста шипами шин иглы льда, сизо‑белесый дым пополам с паром – все смешалось, взвихрилось и накрыло толпу, счастливо охнувшую с началом красивого зрелища. И тотчас звуки рассыпались сотнями голосов.
Только организованные, как и подобает арьянцам, студенты фон Нардлиха зычно скандировали одну, разученную и утвержденную фразу поддержки сразу всем трем экипажам своей страны. Прочие зрители радовались куда более нескладно, зато весьма эмоционально. Помост находился на возвышении. Стоя у его ступеней, Саня мог видеть очень хорошо людей на поле, как и удаляющиеся по широкому коридору, огражденному охраной, машины.
Полицейские уже перли напролом через толпу, разобрав сквозь общий гул неподобающие слова излишне разогретых зрителей возле балаганчика с горячительными напитками. Гости из Аттики, непривычные к холодам, грелись, пританцовывая, и старательно разворачивали большое полотнище с именами своих гонщиков.
На помост выезжали один за другим новые автомобили, которым предстояло стартовать получасом позже в «серебряном» заезде. Прибежал Ромка, забрал у приятеля кожаный портфель с заполненными бланками и выдал новый. Ректор арьянского университета магов обошел стартовый помост и присоединился к поджидающему его Юнцу.
– Меня возмущает твоя доброта, граничащая с изменой родине, – буркнул фон Нардлих, встряхнув аккуратно сложенный вчетверо, добытый из нагрудного кармана список участников. – Ты выделил пять дипломированных магов франконцам, вместо того чтобы выбить их экипажи из гонки еще до старта, двоих – в золотом зачете и троих – в этом, любительском. Сильные экипажи на интересных машинах! Я категорически отказал никчемным республиканцам, презирающим магию, с тем чтобы повысить шансы соотечественников. Ты же дал не просто магов, но действительно обученных, отменно знающих инженерное дело. Вот только не начинай свои бредни о честности и равных условиях, герр Юнц. И Бога с его заповедями не мешай в дело.
– Сплошная выгода, никакой честности. Пожалуй, мне придется сказать это и своему духовнику при покаянии, – вздохнул ректор Юнц. – Во‑первых, золотую машину и первое место получит Рони, я уверен.
– Чушь, – нахмурился фон Нардлих. И сказал, чеканя слова: – Я знаю расклад сил. Мы выиграем. За третье место, допускаю, могут побороться франконский «Лев» и англы со своим «Астионом». Между прочим, тот же самый расклад сил предполагает и тотализатор.
– Дарователь удачи твоего уровня интересуется азартными играми? – ненатурально удивился Юнц, изучая диплом молоденького мага из Аттики и тепло улыбаясь парню: – Береги горло, малыш. Застегни воротник полностью. Вот так, и еще одно небольшое заклинание на шарф. Теперь я за тебя чуть более спокоен.
– Тотализатор – тема диплома студента, не одобренная мною, но занятная, – буркнул фон Нардлих, подписывая бланк.
– А тема диплома моего мага‑механика в экипаже «Льва» – «Сравнительный анализ параметров гоночных автомобилей различных производителей», – безмятежно отозвался Юнц. – Очень упорный мальчик. Жаль, не удалось его пристроить к англам.
– Как мелко… Шпионаж, – фыркнул фон Нардлих и тотчас ревниво добавил: – И много он выяснил занятного?
– Больше, чем мы надеялись, – скромно порадовался Юнц. Отвернулся от возмущенного коллеги и галантно поцеловал руку единственной женщине‑шоферу в гонке. – Мадемуазель Жозефа, мне рассказывала о вас Мари. И как бы мне ни мешал этот арьянский сухарь, ректор Иоганн, я выделю вам самый яркий блик удачи. За вашу смелость. И еще прошу принять подарок, шарф и перчатки, мне будет стыдно, если столь привлекательная девушка обморозит лицо.
– Мари и без того добра безмерно, – благодарно улыбнулась франконка. – Я не могла надеяться, что нам поверят и что будут вложены столь серьезные деньги… К тому же мой механик, присланный вами, великолепен, я потрясена. Не знаю, как благодарить…
– Сплошная корысть, – признался Юнц, покаянно разводя руками. – Вы пишете не только на тему либертэ, вы еще и модой интересуетесь. Сударыня Ушкова многое готова сделать, чтобы вы сочли знакомство с ней интересным.
Фон Нардлих снова возмущенно фыркнул, не глядя расписался и шагнул к следующему автомобилю. Саня охотно последовал за ним. Еще бы! Красно‑белая машина, не менее шикарно выглядящая, чем «Тачка Л» из «золотого» заезда. Собственно, это и есть прототип, именно ее уже год, по мере появления средств и идей, собирал Рони в личной мастерской. И отдал Хромову, что позволило обоим изжить старую ссору. Правда, Юрка сказал, что возобновит молчанку, если экипаж не придет в первой пятерке…
– Семен Хромов, – задумчиво произнес вслух ректор Дорфуртского университета. Из‑под век блеснула зелень глаз, что означало неподдельный интерес. – Это вы мне писали осенью, молодой человек? Консультировались по теме полных иллюзий. Вы весьма тонко разобрались в проблеме, это достойно уважения. Могу сразу сказать, что исполнил вашу вторую просьбу и привез труды по теории удачи. Готов ответить на все вопросы при одном условии. – Профессор оглянулся на Марка Юнца: – Если этот гнусный старикашка ничего не услышит и не узнает. Дело чести! Мы с ним непримиримые друзья. И я не желаю дать интригану козыри до начала очередного спора.
– Ни слова, обещаю, – рассмеялся Хромов.
Марк Юнц сокрушенно покачал головой, ставя подпись в бланке, хлопнул по плечу мага‑механика – само собой, студента высшего колледжа, своего очередного любимчика, и зашагал к последней машине, не оборачиваясь. Фон Нардлих погрозил молодому магу пальцем и шепнул Хромову в ухо:
– И этот тоже шпион Юнца, берегитесь, мой друг, ни слова при нем.
Осмотр закончился, снова замелькали цифры на стартовой ленте, и снова взревели моторы. Толпа несколько освоилась, студенты Юнца объединились с группами поддержки конкурентов и перекричали‑таки со второй попытки стройный речитатив магов‑арьянцев. Машины быстро удалялись, терялись в снежной пыли. Звук моторов гас.
Люди у холма зашевелились, перемещаясь и разбиваясь на группы. Кто‑то интересовался блинами и чаем. Иные проталкивались поближе к зеркалам: в них неплохо видна гонка. Многие шли к дальним шатрам смотреть привезенные гостями новенькие автомобили, только‑только поступающие в продажу, таких еще нет в стране. Да и свои не обходили вниманием: новое дело Потапыча – строительство завода – было на слуху. Правда, в его шатре пока имелось всего‑то две модели, но и это хорошее начало.
Саня отнес бланки в судейский шатер, тотчас был изловлен вездесущей Мари и приставлен к новому делу: сопровождению пожилого англа, известного гонщика, приглашенного Потапычем в качестве главного проектировщика трассы. Теперь англ сидел в шатре, заинтересованно изучал в зеркалах ход заезда и вздыхал: увы, спина разбита, закончилась его карьера, иначе не торчал бы здесь, в скучном тепле. Впрочем, сетования выглядели не вполне искренними. Приятно, когда тебя помнят и приглашают, вдвойне важно, что имя снова на слуху да и деньгами Потапыч не обидел. А уж собственный малолетний маг, к тому же баронет, в помощниках – это настоящее уважение.
– Твой Рони неплох, – ободрял Саню англ. – Все пока делает правильно. Подогрей пиво. Еще теплее… Вот так, да. Из тебя получится маг, как я погляжу. Супертрасса. Никто не сделал бы лучше, Алекс, уж поверь мне. Три скоростных участка, город с узкими улочками, ледяная брусчатка. Ваш ужасный бурелом в диком лесу, проезд по реке, по полированному магами льду. Я чувствую себя дьяволом. Как бы ни старались создать удачу, а все до финиша не дойдут. Моя трасса их выжмет и выбросит в кюветы, о да! Этих молодых самовлюбленных выскочек. Что они понимают в гонках, Алекс…
Англ вздохнул, заливисто расхохотался, ткнув пальцем в сторону дальнего зеркала: черно‑золотая машина не вписалась в поворот и стесала бок о защитный сугроб. Ее развернуло, бросило в сторону. Мгновением позже в глубоком снегу надежно увязли еще два автомобиля.
– Ты тоже хочешь стать гонщиком, мальчик? – предположил англ.
– Нет. Я хочу, как Марк Юнц, удачу за шкирку держать, чтобы на вашей трассе все остались живы и здоровы, – решительно прищурился Саня.
– Достойный выбор, – неожиданно охотно согласился англ. – Может быть, лет пять назад ты мог бы спасти мою спину… Чтобы я не сидел здесь развалина развалиной. Дома я пишу мемуары и читаю лекции, хожу в бандаже, с палочкой… Тоска. Как гонщик я уже мертв, Алекс. Приходится это признать. Однако же нынешняя зима меня взбодрила. Может статься, поживу в Ликре год‑другой. Рони предлагал вместе строить испытательную трассу при новом заводе. Тоже будет супер…
Англ набил трубку и передал помощнику. Ему нравилось пользоваться заклинаниями вместо спичек. Саня сразу нашептал и проветривание, вынудив струйку дыма целеустремленно искать щель в ткани шатра.
– Другие дети в твоей семье есть? – поинтересовался англ, выпустив красивое кольцо дыма.
– Две сестры.
– Они здесь, подбадривают Рони?
– Им нельзя, – тяжело вздохнул Саня. – Леопольда маленькая. А Ренка… Ей совсем невозможно. Папа так сказал.

Карл фон Гесс не просто сказал, он строго приказал. И пояснил: два мага будут выравнивать сияние удачи. Нельзя допустить, чтобы необученная птица испортила их работу и заодно выдала себя. Береника послушно кивнула. Она догадывалась и о второй причине, не названной вслух: раз некто охотился на Надю, то и ее безопасность, старшей птицы, в многолюдной толпе обеспечить сложно. Да и мама… Должен ведь кто‑то остаться с ней, присмотреть за Надей. Мало ли, а вдруг девочку по‑прежнему разыскивают, не унялись… Подтверждением наличия угрозы стала плотность оцепления вокруг дома, усиленного группой магов из тайной полиции. Евсей Оттович приехал до зари, все проверил лично. Даже оставил своего охранника Торгая и сказал со смехом, что просто желает освободить Елену Корнеевну от забот по приготовлению обеда. Мол, этот человек безупречно делает мясо с дикими травами. Уникальный рецепт степной кухни…
Марк Юнц тоже приехал и оставил своего человека, мага‑стихийщика, профессора колледжа. Как он пояснил, любителя жареного мяса. Все шутили, всем было весело, но Береника отчетливо понимала: смех нервный, а в глазах таится беспокойство. Если бы можно было отменить гонку или перенести сроки, так бы и поступили. Но слишком поздно.
Когда все наконец уехали, Ленка зевнула, потянулась, завязала любимый льняной фартучек на талии и пошла на кухню готовить пирожки и кашу. Специально для Торгая она пела нечто казачье, звучное, явно перенятое по мелодическому строю у степных народов. Смуглый охранник радовался, подтягивал припев низким голосом, точно попадая в размер, но вплетая в песню слова иного наречия. Маг степенно беседовал с Екатериной Федоровной. Он был человеком средних лет, смутно, к собственному смущению, помнил славу и голос Алмазовой, поскольку в театре бывал редко, зато охотно консультировал пожилую певицу в вопросах магического улучшения акустики комнаты. А потом по собственному почину взялся проверить настройку пианино и заклясть инструмент от перепадов влажности, трещин лака и иных бед.
Береника устроила сытую сонную сестренку в колыбели‑корзинке и понесла на прогулку. Врач поначалу возражал: ребенку в таком нежном возрасте никак нельзя на мороз. Но Ленка заткнула ему рот уцелевшим с вечера пирожком, и медик сдался:
– При хороших одеялках и бережном пеленании прогулка, скорее всего, не повредит, – осторожно предположил он, дожевывая пирожок.
Парк, как показалось Беренике, уже не выглядел зимним. Да, мороз, да, снег скрипит под мягкими валенками – утренний, синий с розовым, пушистый. Ни единого солнечного ожога на нем пока нет, зато крышу обрамляют сосульки. Вчера вечером Жора сбил самые крупные, однако сегодня, уже к полудню, они снова отрастут длинной бахромой.
Гулять пришлось молча: Леопольда фон Гесс, едва корзина‑колыбелька покинула помещение, зевнула, улыбнулась, прикрыла глаза – и крепко заснула. Ей явно нравилось гулять… Береника дважды обошла дом, осмотрела спилы крупных веток яблонь, залитые варом. Прошла по каждой тропке, очищенной от снега. В отличие от сестренки Лео, ей было скучно гулять молча, тихо и чинно. Увы, за ограду нельзя. Там дозором ходят рослые сторожа. Рядом замер автомобиль полиции – очередной большой, удобный и неприметный «фаэтон».
Стоит приблизиться к воротам, наспех восстановленным вчера вечером из некрашеных досок и стальных скоб, как оконце «фаэтона» приоткрывается, оттуда выглядывает маг Петров, хмурится и жестом требует вернуться к дому.
Береника вздохнула, решила еще раз пройти до ворот и рассердить мага. Все же это самая широкая и удобная дорожка.
К ее удивлению, Петров хмуриться не стал. Сам поманил к ограде и указал рукой на замершие поодаль санки. Обычные, городские. На тулупе у возницы бляха с номером, на сбруе лошади – такая же, все по правилам. В санках сидит средних лет невысокий человек в форме полицейского курьера. До самых глаз поднял меховой воротник. Действительно, ехать в санях ветрено, а мороз с ночи крепкий, так и щиплет кожу.
– Говорит, новости с трассы для вас привез. И малое зеркало, дубль с расположенного на «Тачке Л», чтоб сами все могли рассмотреть, – отметил маг. – Я проверил, ничего подозрительного. Но ты еще раз письмо глянь. От Николая Горлова. Почерк его?
Береника приняла письмо. Усмехнулась. Отца так редко зовут нынешним именем, добытым вместе с документами, что впору удивляться и переспрашивать: от кого письмо, кто таков? Спасибо сообразила промолчать и кивнуть. Лучше уж нагнуть голову, пряча свои мысли, да повнимательнее изучить надпись на конверте. Знакомая рука, уверенная. Наклон букв, загнутые вензелем хвостики прописных «у», «з», «д». Даже слишком красиво. Видимо, не спешил и писал парадно, напоказ.
– Его рука, – согласилась Береника.
– Убедились, – кивнул Петров, любитель досконально соблюдать формальности. – Зеркало он сам занесет, передавать пакет через третьи руки не имеет права. В курьерской книжке пусть Елена Корнеевна лично распишется.
Береника кивнула и на миг прикрыла глаза, спрашивая совета у своего чутья. Светло, хорошо, а человек в санях и вовсе белый, сияющий. От таких не стоит ждать вреда. Он подхватил зеркало, в упаковке похожее на парадное блюдо, и понес, бережно прижимая к груди, усердно глядя под ноги. И молча. Береника шла впереди и слегка сердилась. Ну что за день! Начинается в густой тишине, того и гляди, весь на скуку изойдет. А там, на другом краю города, праздник. Юрка мчится по трассе, он наверняка хорошо идет и рассчитывает забрать золото. Бризов тоже там, и Сёма. Брат Саня уже все облазил и знает в точности любую мелочь про гонщиков. Ромка не отстает от него. Фредди принимает гостей с вальяжной грацией сиятельной баронессы и заодно министерской дамы… Отец носится по всему полю, обеспечивает охрану, взгляд у него хищный, с прищуром. Интересно там. А здесь – тихо…
У дверей возник, сказочным джинном скрутившись из обрывка снежного вихря, Фредди‑старший. С незнакомым выражением неподдельной радости на лице и непривычной поспешностью в движениях сорвал с головы шляпу:
– Лео, добро пожаловать домой.
Береника улыбнулась. Вот в чем дело! Охраняет рыженькое сокровище семьи, кроху Поленьку. Вчера заклял для нее призрачные украшения – гроздь стеклянных палочек, свисающих с потолка и приятно, мелодично позвякивающих время от времени. Теперь встречает с прогулки. Береника почти успела открыть рот, чтобы сказать…
– Спасибо, – шепнул женский голос за спиной. – Идем, за дверью разберемся, не спотыкайся. Ведь не тюк несешь – ребенка.
«Курьер» решительно подтолкнул зеркалом в спину. Дверь позади хлопнула. В полумраке прихожей Береника вдохнула домашний запах пирожков и осторожно обернулась. Ценный пакет небрежно брошен в угол, форменный полицейский тулуп уже расстегнут, хватило одного движения, чтобы уронить его на пол с привычным – ну точно повадки Фредерики! – безразличием к порядку.
– Бабушка Лео? – на всякий случай уточнила Береника, переводя взгляд с сияющего Фредди на пожилую женщину, стоящую у порога.
– Два раза надо повторять имя: я Лео, бабушка этой Лео, – подмигнула ей Леопольда. – Ты Береника, да? Очень хорошо, что мозги у тебя в порядке и соображаешь быстро. Нам нельзя медлить. Где спасенная девочка? Кто с ней рядом?
– Надя в комнате Фредди. – Береника сразу догадалась, о ком спрашивают. – С ней Екатерина Федоровна, врач Семенов и маг, профессор Шелепов. Что‑то не так?
В полумраке было трудно рассмотреть лицо бабушки Лео, длинноватое, с достаточно резкими складками возле строго сжатых губ, с типично арьянской широковатой челюстью, с ровными, в одну линию, густыми полуседыми бровями над некрупными темными глазами. Лео была маленькая, щупленькая, подвижная. «И как ее приняли за курьера?» – удивилась мельком Береника. На более длинную мысль не хватило времени: бабушка явно торопилась и знала нечто важное, даже, наверное, опасное.
– Тащи Лео на кухню, – приказала старшая Леопольда. – Бегом, и береги мою внучку! Вооружись хоть сковородкой, при твоей удаче будет достаточно надежно. Фредди, вызови этого парня, как его…
– Торгая, – подсказал фамильный призрак.
– Именно. Вызови в коридор. Сам ты тоже пойдешь со мной.
– Но как же вы… – испугалась Береника.
– Исключительно чудом, – подмигнула бабушка. – Потом подробности. Марш!
Фредди исчез исполнять. Береника крепче обняла сестренку и побежала по лестнице, стараясь не шуметь. В дверях кухни разминувшись с беззвучно скользнувшим навстречу Торгаем, поставила на стол корзину и прошла к рядам утвари. Выбрала удобную сковородку, как было велено. Это выглядело глупо, она умом понимала, но осознавала и то, что, находясь при деле, гораздо проще не нервничать.

Леопольда прошла по знакомой лестнице, миновала кабинет сына, стараясь не отвлекаться на изучение изменений привычной по прошлому обстановки. Добралась до дверей комнаты дочери. Торгай уже ждал. Женщина заставила его обернуться, пристально глянула прямо в колодцы зрачков, проверяя наличие отравы‑пси на дне сознания. Довольно кивнула: нет ее…
– Я невнушаем, – тихо сообщил охранник Корша. – Если имеется враг, то это определенно не певица, она не покидала дом.
– И, скорее всего, не врач, иначе мы бы уже опоздали, – кивнула Леопольда. – Однако врач может находиться под влиянием. Нейтрализуешь. И сразу вяжи мага.
Лео стукнула в дверь костяшками пальцев, толкнула ее и сказала в полный голос самым казенным тоном:
– Пакет от господина Юнца, распишитесь в получении.
– Входите, – мягко предложил маг.
Так мягко, что оставаться в коридоре показалось решительно невозможно. Леопольда заинтересованно прищурилась и шагнула вперед, роняя ошейник блокировки магии в призрачную ладонь Фредди, выглянувшего прямо из стены. Профессор Шелепов, мгновение назад благообразный и солидный, оскалился, зашипел парализующее заклинание, но не успел завершить и рухнул без движения сам, повинуясь короткому жесту Лео. Женщина бегом пересекла комнату и застегнула накинутый Фредди ошейник.
Екатерина Федоровна охнула, врач покачнулся и обмяк в кресле. В дверях появилась очень серьезная Ленка с большим разделочным ножом.
– Я в восторге, – всплеснула руками пожилая баронесса, тяжело поднимаясь с пола. – Мой Карл все‑таки женился, и я начинаю понимать его капризы. Ради тебя, деточка, стоило покинуть столицу. У нас в доме никогда не было порядка, я потрясена первым впечатлением от прихожей и коридора. Фредди мне говорил, но я не поверила, что настолько все удачно.
Призрак гордо закрутил ус и – растворился. Торгай огляделся, подошел к кровати и тронул запястье Надежды. Кивнул: мол, все в порядке, жива – и поклонился Леопольде:
– Вы были бы признаны высшим мастером охранного дела в моем народе.
– Я еще не так стара, – сварливо ответила Леопольда, устраиваясь на стуле. – Может, успеете признать.
– Как вы его вычислили? Он ведь не пси, – шепнул Торгай.
– Дорогой мой, как можно утверждать наверняка? Вот вам иной пример: по общему мнению, женщины неспособны к сильной и системной магии, – презрительно прищурилась Леопольда. – И это обычно верно, лишь у малой части имеется нужный склад ума, аналитический. Плюс достаточно жесткий характер и к нему вдобавок талант. А сверх указанного желание заклинать, вера в себя, доступ к книгам и наставники. В семействе фон Гессов перечисленные обстоятельства скапливаются куда чаще, нежели в иных семьях. Их итог – я. Вполне себе даже магистр по дорфуртскому ранжированию…
По коридору застучали шаги. Двое рослых мужчин в форме дворцовых дознавателей молча забрали окаменевшее тело пребывающего под воздействием заклинания мага и унесли, не проронив ни слова. Леопольда вздохнула, встала, погладила врача по щеке:
– Хватит спать.
Доктор очнулся, ошалело огляделся и пересел на край кровати. Потер виски, лоб. Недоуменно взглянул на рыжую красавицу‑баронессу с огромным ножом в руках. Нахмурился:
– Позвольте уточнить, я задремал? Этот маг столь нудно стучал по одной и той же клавише… До сих пор ноет голова.
– Торгай, присмотрите, – велела Леопольда и отобрала у Ленки нож: – Пошли, я еще не видела внучку, а через полчаса должна отбыть. Фредди говорил, она золотоволосая и ангельски красивая, показывал медальон. Но при такой мамочке, я полагаю, следует ждать большего, чем я могла и смела. Что еще? Ах да, душа моя, в нашем доме никогда не пахло так вкусно, это я обязана успеть сказать. Угощай голодную бабушку Лео пирожками и чаем, немедленно.
Лена заулыбалась и вышла в коридор. Следом заспешила Лео, приглашающе махнув Екатерине Федоровне. В дверях кухни она рассмеялась. Береника с самым зверским видом сжимала рукоять сковородки, подозрительно изучая прибывших…
Леопольда отобрала и это страшное женское оружие, со звоном бросив опасные вещи на разделочный стол. Она отстранила всех от колыбельки и стала созерцать внучку, счастливо вздыхая и даже подозрительно шмыгая носом. Наконец заставила себя сесть и отвернуться. Придвинув чашку с чаем и блюдо с пирожками, пристально глянула на Ленку:
– Изволь баловать мою внучку, но умеренно. Дети фон Гессов должны быть самостоятельны, непоседливы и добровольно дисциплинированны, но последнее порой достигается уже… гм… в глубокой старости. – Леопольда улыбнулась, откусила пирожок, запила чаем. Жестом предложила Беренике сесть рядом: – Теперь о делах. Очевиден вопрос: почему ты не осознала беду? Ты ведь думаешь об этом и уже казнишь себя. Так?
Береника коротко кивнула. Еще как казнит! Неумехой обзывает, вслушивается в шорохи, ловит взглядом блики и тени удачи. Только нет ничего необычного. Даже теперь нет… Леопольда подняла пирожок и вопросительно глянула на собеседницу:
– Есть ли удача в том, что он упадет, если я его отпущу?
– Нет. Без магии он обязательно упадет, это закономерно.
– Именно, предрешено и определяется законом бытия. Есть ли удача в том, что я съем именно его?
– Нет, наверное…
– Он не отравлен, в нем нет комка соли, то есть он ничем не хуже прочих. Однако же ты права со своим «наверное». Едва появляется выбор, как возникает и она – удача, дитя случайности и упорства. Чем больше вариантов и обстоятельств, тем она сильнее и ярче. Усвой это. Ты не прорицательница и не читаешь мыслей. Ты всего лишь одна из нас по‑настоящему зрячая при свете удачи. Чем меньше ее роль в совершаемом действии, тем глубже оно сокрыто от тебя.
– То есть Надю могли убить, а я бы и не заметила? – ужаснулась Береника.
– Если бы в обстоятельствах не осталось существенной слабины, позволяющей их изменить, – кивнула Леопольда. – Ты и так сделала все необходимое, наитием. Подошла к решетке и позволила мне попасть в дом не позднее, чем это было необходимо и желательно. Запомни, теперь для тебя главное – научиться осознавать место удачи в мире. Есть судьба, воля, природные условия, людское окружение. Много всего. И есть удача. Указатель для зрячих, вредная привычка для слабых, величайшая мечта для жадных.
Леопольда тяжело вздохнула, глянула на часы, потом на Ленку. Та все поняла, порылась на полках и достала просторный льняной мешочек с вышивкой на боку. Стала складывать в него пирожки, сорвалась с места, убежала, вернулась с вместительной сумкой. Принялась яростно набивать ее вкусным и самодельным: салом в толстой чесночно‑перечной обсыпке, горшочками с квашеной капустой, баночками с вареньем. Каждая емкость бережно заворачивалась и плотно помещалась в свое гнездо, словно заранее для нее предусмотренное. Леопольда выложила на стол пухлый конверт. Тот самый, с надписью, якобы сделанной Карлом фон Гессом. «Уж почерк сына она запросто могла скопировать», – догадалась Береника.
– Здесь соображения по поводу происходящего. То, что уже можно и нужно знать Карлу и даже Евсею Оттовичу. Если коротко и в спешке излагать… то речь идет не о черноте или сиянии удачи, девочка. Под угрозой сама свобода воли. Имеется некая группа людей. Если через своих доверенных магов они научатся лишать удачи не отдельных лиц, а всех нас вместе, мы окажемся в ужасающем положении. Они будут победителями, а им удача нужна лишь самая гнусная. В обретении денег, карьеры, полноты власти. Удача станет послушным прессом, из нас сделают сухой жмых, вытопив масло… Война – благо для производителей оружия. Голод полезен владельцам продовольственных запасов. И так далее.
Береника судорожно сжала кулаки. Ей совсем не хотелось быть жмыхом. Тем более обрекать на это малышку Полину, маму – да всех родных.
– Что я должна делать?
– Взрослеть и учиться летать, – усмехнулась Леопольда. – Запомни главное. Для тех, кто взлетает, судьба и удача сливаются. Те, кто падает, теряют крылья и самих себя. Но страшнее иные. Наши враги хотят приучить птиц сыто жить здесь, внизу, и вообще не смотреть в небо. Вот тогда удача переродится в нечто ужасное – в циничную выгоду. Станет драконом, стерегущим золото.
– А Вдова? – неуверенно спросила Береника. – Она все же взлетела или…
– Этого быстро не рассказать, – покачала головой Леопольда. – К тому же я сама знаю далеко не все. Пока изучите записи, постарайтесь дотянуть без происшествий до настоящей весны. Там будет видно. Сейчас главное – не допустить гибели детей, подобных этой девочке. Так что береги себя, Береника. И взрослей. Бабушка Лео постарается позаботиться об остальном, о том, что в ее силах. Пока же проводи меня. Тебе одной разрешаю, прочие пусть сидят здесь. Фредди присмотрит.
Леопольда допила чай, нехотя отодвинула чашку, еще раз улыбнулась Лене, подошла и глянула на внучку. Береника вцепилась в ручку сумки и поволокла тяжесть по коридору, удивляясь тому, как же можно было столько впихнуть внутрь, к тому же без магии… В прихожей Лео не стала подбирать тулуп – небрежно перешагнула его и толкнула дверь. Береника тоже выскочила во двор, не одеваясь, и охнула от изумления. Прямо над ведущей к воротам дорожкой – в полуметре от земли! – висела большая, как железнодорожный вагон, гондола дирижабля. Сам он, белый, сияющий золотым узором герба Ликры и надписью «Лебедь», вздымался облаком, бросая тень на парк, забор и соседний особняк.
Дверца распахнулась, в снег выпрыгнул человек, торопливо пробежал к крыльцу, накинул на плечи Леопольды шубку. Принял сумку и удалился, поклонившись. Загадочная бабушка Лео обернулась к Беренике:
– Пора прощаться. Не хлопай глазами! Это не я такая умная, как ты решила. Это все работа магии высшего – Карла Фридриха Иеронима. Он лучше нас понимал, что удача должна быть птицей в небе, а никак не дохлым червяком, насаженным на крючок ради ловли золотой рыбки. Фредди сам тебе расскажет то, что следует. Я с ним уже обсудила эту тему.
– Но при чем тут дети? – торопливо спросила Береника. – Их‑то за что?
– Тебе было очень холодно, когда замерзала девочка? А мальчик боролся за нее, когда их отчаяние затопило весь мир?
– Смертельно холодно. До потери сознания.
– Вот именно. «Твоя удача умерла», – говорят не им. Это предназначается ей… и тебе.
Леопольда повела рукой и резко отвернулась. Быстрым шагом миновала расстояние до трапа. Дверцы сошлись. Дирижабль шевельнулся. Береника не сомневалась: им управляют маги. Воздух нагрелся мгновенно, обшивка застонала от нагрузки, длинная сигара взмыла ввысь плавно и стремительно, не теряя ни на миг ориентации в пространстве. Уже при подъеме она легла на курс – к центру города, к дворцу Диваны. Иных адресов просто нет и быть не может.

– Ну и дела, – подражая тону брата, фыркнула Береника. – У меня мировецкая бабушка. Она живет во дворце. Там есть все, кроме сала и пирожков… Из чего следует, что аппетит у нее нормальный, она не привидение. Как этого пси уделала! Без звука и мгновенно. То есть уровень – вовсе не магистр, а полный доктор по классификации Дорфурстского университета, выше и не бывает почти что.
Дирижабль удалялся очень быстро. Когда он скрылся, Береника осознала окончательно: она все еще стоит без шубки на морозе и бормочет, часто повторяя словечко «мировецки». На душе легко и светло, радость сияет солнечными бликами. Хочется бежать, искать папу, Рони, Саньку. Всем срочно рассказать о чудесной Лео. Теперь уже нет сомнений, Надя выживет и очнется. Полная страхов и холодов зима в душе закончилась.
От ворот снова заскрипели снегом шаги. Петров… Смущенный переполохом и внезапным визитом дирижабля, но непреклонный в уважении к порядку. Опять несет нечто на опознание почерка.
– Это написано рукой Фредерики фон Гесс? – со вздохом спросил дотошный маг.
Одного текста достаточно с лихвой для опознания авторства!
«Дрожащим в тепле от весело пьющих на морозе – согревающее средство».
Почерк резкий, быстрый. Внизу указание личному шоферу Потапыча: срок доставки наверняка невозможный. Опять его «хорьг» распугивал окрестных жителей своим громким, требовательным сигналом. Вон он стоит у ворот. Знакомый адъютант в путейской форме машет рукой. У него ведь, пожалуй, еще поручения имеются, все спешные.
– Точно Фредди писала, – согласилась Береника без колебаний, махнув шоферу в ответ.
– Сам вижу, но подтверждение необходимо, служба… Принимай. – Петров сунул увесистый сверток в руки, придержал дверь. – И скажи всем: больше я никого посторонних не впущу и вас к ограде тоже не подпущу до вечера, пусть хоть из пушки палят, хоть с голубями прошения шлют. У меня служба, указания от Горгона имеются.
Береника рассмеялась. Осторожно, на ощупь, миновала лестницу. Что столь крупное и тяжелое могла прислать Фредди? Только зеркало. Настоящее, настроенное магами для просмотра гонки. Правильно, мама Лена хоть и делает вид, что дома сидеть ей нравится, но сама страдает, отвыкла быть в стороне от событий, шума и праздников. В коридоре Береника ненадолго остановилась, соображая, куда было бы правильнее отнести зеркало. На кухню? Туда не смогут выбраться дежурящие возле Нади. В кабинет? Ничуть не лучше. Девушка решительно постучала ногой в дверь комнаты Надежды. Вошла опять же на ощупь, сгрузила загораживающую весь вид массивную упаковку в углу, на стол. Отдышалась – тяжелое!
– Спасибо, – сказала она открывшим дверь то ли врачу, то ли Торгаю, уже оборачиваясь.
И удивленно ойкнула. Вот, значит, отчего Петров так строг. Врача нет! Вместо него у кровати больной сидит женщина средних лет, совершенно незнакомая. Лицо приятное, разве что усталое и какое‑то грустное. Зато в темно‑карих глазах теплится спокойный огонек приветливости.
– Я новая сиделка, звать можно Любовью Ильиничной или просто Любой. – Голос у женщины оказался тихий, какой‑то чуть детский. Довольно высокий, она явно прятала его звучность, неудобную в присутствии больных, и оттого шептала. – Госпожа Леопольда оставила меня вместо вашего доктора.
– Сиделка! Как вы о себе небрежно, – расстроился Торгай, прикрывая дверь. И пояснил для Береники: – Дворцовый маг сказал, что Любовь Ильинична дипломированный врач. Нашего Семенова увез с собой, и правильно: пусть его пси посмотрят. Мало ли что на клавише пианино выстукивал тот негодяй. Скорее всего, активировал заранее встроенную программу действий, которую еще предстоит обезвредить.
– Я Рена. Вы с такими больными уже работали? – осторожно предположила Береника.
– Однажды доводилось, – легко согласилась женщина. – Очень давно, правда. Тогда я и решила получить образование врача. Мне казалось, оно поможет. Теперь вижу: не в этом случае. Ей не медик нужен, а родные и домашнее тепло. У вас всего необходимого в достатке.
По коридору простучали торопливые шаги Ленки. Торгай открыл дверь. Рыжая баронесса вбежала с подносом, быстро расставила на столе чашки, блюдца, миску с пирожками. Покосилась на сверток:
– Торгай, ты правда умеешь баранину запекать по‑особенному?
– Умею и немедленно займусь этим, – пообещал охранник Корша. – Дайте мне пару часов – и я вас угощу по‑настоящему, дорогая Елена Корнеевна.
Он поклонился и вышел. Ленка решительно разрезала ленты на упаковке, бросила дочери соединенную зажимом кипу листков, извлекла зеркало и бережно его установила. Несколько раз поправила, делая просмотр удобным для всех.
– Надю следует посадить в кровати, она хоть и не в сознании, но ей полезно, – заверила сиделка. – И вы будьте с ней, я сама настрою, я умею. Уже приходилось подобные зеркала видеть.
Береника пролистала несколько страниц: списки команд, биографии гонщиков, записи бесед с важными людьми. Даже с самим Потапычем – на целый листок. Знакомый текст, Хромов его вчера подготовил и согласовал. А вот и по поводу зеркала. Рекламка. Рена рассмеялась и зачитала вслух:
– «…персонального просмотра дубль‑зеркало. Настройка стабильна в пределах сорока километров от точки создания сигнала. Призматического типа: позволяет переключать источники, отслеживая гонку постоянно, от одной обзорной зоны до другой. Цена одного дня пользования с доставкой – восемьдесят рублей, бесплатно прилагается раструб для прослушивания сопроводительных речей. Общее количество – сто штук. Для заказа оповестите не позднее двадцать восьмого февраля ректорат магического колледжа. Вам сообщат о наличии и сроках подвоза».
– Спорим, Фредди умыкнула сто первое неучтенное? – весело предположила Ленка, обнимая безвольные плечи Нади и устраивая ее голову на удобной подушечке. – Надюшка, теперь мы ничего не упустим. Может, даже твоего братика покажут. Он шустрый, он в любое зеркало угодит да еще рожицу скорчит.
– Готово, – звонко оповестила Люба. – Звук сейчас пойдет, а я вам пока чаю налью. Сидите, не суетитесь. Я сиделка, меня следует слушаться во всем.
Береника кивнула, ей не хотелось спорить. Пока что важнее разобраться, как различать машины и за кого болеть. Получасом позже, когда Торгай прибежал из кухни на шум, он застал весьма необычную картину. Ленка держала спящую Надю за левую руку. Люба – за правую. Береника сидела на коленях прямо на полу, разложив веером бумаги и время от времени делая в них пометки. Когда успевала. Чаще она зачитывала отрывки сведений, охала и визжала. Впрочем, остальные вели себя не лучше…
– Юрка, дави синерылого! – азартно кричала баронесса и сжимала кулаки, вспомнив путейские замашки и обороты речи. – А ну гэть! Гэть с дороги, шавки лупоглазые!
– Хорошо прошел поворот, – звонко радовалась Люба, подрастерявшая в новом обществе усталую печаль. – Ну хорошо же… Дальше прямая, можно прибавить.
– «Хорьг» за седьмым номером окончательно сошел с трассы по вине собственного самоуверенного мага, – гаденько улыбнулась ничуть не склонная сочувствовать чужому горю Береника, вычеркивая «семерку» из общего списка. Вздрогнула, посадила кляксу, закричала громче матери: – Сёмка! Ну наконец показали! Ура! Гони!
– Поленька спит, – строго нахмурился Торгай, недавно убаюкавший малышку и оставивший ее на кухне.
– Буди и тащи сюда, – предложила Ленка, хоть и заметно тише. – Пусть смотрит, как кузен ей золотую игрушечную машинку выигрывает.
– Трасса имеет форму песочных часов с неравными долями, черта старта и финиша находится в самом узком ее месте, в горлышке, – подражая комментатору, тараторила Береника, пользуясь коротким затишьем на трассе, где автомобили «золотого» заезда выбрались из города на длинный скоростной участок. – Проехать следует два полных круга. Расчетная продолжительность движения – восемь часов двадцать минут по предварительному замеру. За улучшение этого времени на полный час столичная пожарная служба установила премию пятьсот рублей. Также имеются иные дополнительные награды…
– Полный газ! – взвизгнула Люба и виновато прикрыла рот ладошкой: красно‑белая машина шла вровень с сине‑стальной по глянцевому речному льду. Смотрелось очень красиво.
– Жги! – припомнила Береника любимый вопль Потапыча.
Получилось как‑то особенно звучно. Даже в комнате стало на миг как будто светлее. Девушка виновато прикусила губу. Не зря отец велел ей не смотреть гонку и тем более не посещать. Всей душой пожелала удачи. Так недолго и пробить общий ровный фон, то есть довести Юрку до дисквалификации. На сей раз обошлось, она уверена. Успела осознать и рассеять посыл криком, превратить его в своеобразную радугу удачи, которая сейчас сияет в комнате, – только никто из присутствующих, конечно, неспособен рассмотреть… Жаль. Красиво.
– Красиво.
Шепот оказался таким тихим, что о нем можно было лишь догадаться. Но зато догадались все! Ленка охнула, прижала к груди ладошку Надежды, которую не отпускала ни на минуту. Осторожно обернулась, опасаясь спугнуть чудо, однако не нашла и малых причин для страха. Надя полулежала в той же позе. Только теперь все могли впервые рассмотреть толком, какого цвета у нее глаза – широко распахнутые, серо‑карие, задумчивые и спокойные. Незримая радуга отражалась в них переливами оттенков и бликов. Даже, кажется, лицо порозовело, обрело краски. Ленка победно рассмеялась, обняла девочку, прижала к себе:
– Наденька! Очнулась, вот умничка. Сейчас мама Лена тебя покормит. Кашку мы будем кушать. Вкусную овсяную кашку в белой рубашке. Любишь кашку? С изюмом, с курагой, с вареньем.
– С вареньем, – так же тихо попросила Надя, пробуя улыбнуться.
Береника сорвалась с места и убежала на кухню. Ей хотелось прыгать до потолка и кричать в голос. Удача умерла, как же… А вот вам! Рыбаки недоделанные, до наживки жадные. Не замерзла птица в зиму, не упала и не погибла. Удачу видит, себя хоть как‑то, а помнит: говорит внятно, понимает окружающих. Все будет замечательно. Оказывается, гонка очень полезна для больных птиц. Как и любое иное событие, тесно сплетающее судьбы и обстоятельства, дающее широкое поле для соединения случайностей в прихотливые узоры… такие яркие, что над ними радуга выгибает спину. Кашу удалось согреть в пару минут. Когда Береника вернулась с мисочкой, Надя сидела, укутанная одеялом. Под спину ее поддерживала Люба, шептала в ухо ободряющие слова. И тоже радовалась, аж глаза светились.
– Где Ромочка? – жалобно спросила Надежда. – Мой Ромочка. Он говорил, мы попадем в хорошее место и худого не случится… Темно было, вокруг все замерзло. Его я помню. Мой Ромочка, мама, он тут?
– Братик, – кивнула Ленка. – Вечером вернется, привезет тебе подарок, он обещал. Ты же знаешь, мальчики такие. Они не могут пропустить гонку. Кушай и смотри. Может, и его разглядишь.
Ленка ловко перехватила у Береники салфетку, повязала больной под подбородок, взяла мисочку и ложку, стала уверенно требовать кушать «за маму» и «за брата Ромочку». Потом и «за Любу», «за Рену»… Очень скоро Надя знала всех, кто был рядом в комнате, в лицо и по именам. Ее глаза лихорадочно блестели: впечатлений оказалось слишком много. Сиделка приметила это первой, добавила в чай несколько капель настойки, пузырек она украдкой извлекла из кармана и немедленно убрала, чтобы Надя не видела. Вряд ли та согласилась бы по доброй воле заснуть теперь, не дождавшись брата, единственного человека, по‑настоящему родного, сбереженного даже полумертвой памятью. Девочка выпила чай. Зевнула, заморгала и стала пристально, перемогая себя, смотреть в зеркало… которое вдруг подернулось рябью – и потускнело. В равномерной серости проступили буквы: «Перерыв показа, смена магов поддержки».
– Я не увидела Ромочку, – расстроилась Надя.
– Скоро картинка восстановится, – ласково пообещала Люба. – Ты пока ляг ровно, подушечку под щеку, вот так… и одеялко повыше. Тепло?
– Тепло, – улыбнулась Надя. – Совсем тепло, очень.
Лена осознала коварство сиделки и включилась в игру. Погладила Надю по волосам и пообещала спеть песенку, чтобы легче было ждать восстановления картинки. И завела одну из южных, тягуче‑неспешную, со сложными переливами. Люба, к немалому удивлению Ленки, взялась подпевать, и вполне удачно. На припевах едва слышно гудел низкие ноты Торгай. Береника выводила вторым голосом. Получилось красиво. Надя вслушивалась, моргала, зевала. Наконец сдалась, прикрыла глаза, сразу задышала ровно и тихо…
Торгай стукнул себя кулаком по колену и тенью метнулся на кухню проверять баранину. Люба открыла маленькую книжечку и внесла запись по поводу влитых в чай капель: сколько, какие, точное время приема. Пошевелила губами, беззвучно считая свое, врачебное.
– Проснется на закате, – решила она. – Хорошо бы этот Ромочка успел вернуться.
– Я пойду попрошу мага, – вздохнула Береника. – Петров хоть и строгий, но не бессердечный. Сообщит ректору Юнцу что следует.
– Беги, – согласилась Люба. – И не задерживайся, я сейчас зеркало перенесу на кухню. С Надей оставим ваше фамильное привидение, мне о нем говорили. Идеальный охранник.
Фредди‑старший материализовался посреди комнаты, в походной треуголке, с подзорной трубой, важный. Он создал себе высокое вращающееся кресло и, кажется, сел в него. Береника уже не рассмотрела – побежала уговаривать мага‑дознавателя. На ходу она прикидывала: машины прошли три четверти первого круга. Сейчас они как раз минуют трибуны и шатры на стартовом поле, оттого маги информационной службы и взяли передышку. Большинство обладателей зеркал – там, на стартовом поле, и не нуждаются в дальновидении, когда зрелище совсем рядом, доступное невооруженному глазу. Интересно, удалось ли Юрке обогнать второй экипаж из Арьи? Вечером было обсуждение тактики, и она слышала, что обгон следовало сделать до выезда на участок буреломов и заснеженного леса. Потому что там маги‑трассеры станут намеренно портить погоду, создавать низовую поземку, затирающую следы и не позволяющую ехать за лидером, полагаясь на готовую, уже проверенную колею. И лучше торить ее, чем упираться в чужой бампер… Береника хмурилась и шептала, что Юрке надо стараться! Самому, без птицы удачи и подбадривания болельщиков.

И Рони старался. Собственно, именно этим он занимался с самой осени, еще проектируя доработки гоночной машины под наличие мага в экипаже. Оттого у «Тачки Л» необычная подвеска – мягкая, длинноходная, без магической настройки малопригодная для значительных скоростей. А еще «Тачка Л» по базе несколько короче иных автомобилей. Арьянцы сразу сочли это ее недостатком. Так ведь не взяли во внимание все тот же бурелом…
В тесном салоне, едва способном вместить двоих, было и жарко, и холодно одновременно. Ноги обдувал магический поток дополнительного охлаждения мотора. Крыша была изготовлена из кожи – для облегчения машины. Боковые стекла по той же причине стояли тонкие, с никудышным уплотнением. Левое пострадало еще в городе, и теперь лицо крупным наждаком драл совсем не мартовский морозец, да еще сдобренный сухим снегом и ледяным крошевом: арьянцы не желали уступать места. Ледяную дробь зарядами посылал в маленькое, сильно наклоненное лобовое стекло «Тачки Л» снежно‑белый автомобиль с кривоватыми рыжими полосами, нанесенными в последний момент по требованию наблюдателей гонки: не видно машину на светлом поле, не для зимы цвет! Арьянцы возражали отчаянно и сдались лишь после прямой угрозы дисквалификации.
– Я понял! – крикнул Бризов, поперхнулся снегом и нагнулся ниже. – Рони, они молодцы. Краска на магии замешена, она снижает сопротивление воздуха. Я попробую кое‑что и нам…
Алексей снова поперхнулся, зашипел и стал молча «пробовать». Кивнул: готово. «Тачка Л» в очередной раз подалась левее, выныривая из воздушного мешка за бампером лидера, где ловко отсиживалась до сих пор. Поток воздуха ударил вдвое злее, но не оттеснил сразу же назад, как случалось прежде. Правда, Бризов выглядел бледным и тяжело дышал, ему явно приходилось поддерживать сложное заклинание, расходуя слишком много сил. Маг арьянцев понял, позволил себе одобрительный жест. Мол, давай, хватит тебя на пять – семь минут, и это самое большее, а впереди еще долгие часы работы…
Трибуны обозначились справа в стороне. Пятна раскрасневшихся лиц, полосы флагов, рев толпы. Рони весело оскалился: ему отчетливо почудился бас Потапыча, перекрывающий все прочие звуки как гудок магистрального паровоза… Арьянцы приняли правее, добровольно уступая место глупым соперникам, которых такой расход магии неизбежно приведет к сходу с трассы.
– Минуту еще, больше не смогу, – сдавленно охнул Бризов, сгибаясь ниже. Глянул на карту: – Перелом рельефа через триста метров, затем закрытый левый.
– До вершины подъема тяни, дальше не надо, – отозвался Рони.
И скривился. Передачи в коробке белого автомобиля просчитаны и подобраны лучше, приходится признать… Опыт – его не заменить ничем. Арьянцы сейчас реализуют свой уверенно и расчетливо. А тем, у кого с опытом не все в порядке, остается рисковать, верить в себя, своего мага – и выказывать наглость. Бризов сильнее заклинателя арьянцев. Лучше понимает машину, чувствует ее. Эх, если бы «Тачке Л» – да еще полгодика дать на обкатку идей и устранение недостатков! Тогда не пришлось бы тянуть до вершины холма так отчаянно. Мотор ревет, хороший, добротный, он лучшее, что есть в этой машине… И не получается у него реализоваться по‑настоящему в скорости. Белый автомобиль накатывается, свистя уродующими волшебную краску рыжими полосами, над которыми вьются завихрения поземки. Перед переломом рельефа арьянцы благоразумно притормозили, с недоумением проследили, как рискованно взлетает красно‑белая машина, как ее странная подвеска гасит заведомо, казалось бы, гибельный удар. Поворот уже виден, и он слишком близко, крутой и опасный.
– Давай, – велел Рони, толкая рычаг. – Сейчас.
Алексей послушно выбросил ладонь вперед, тормозя «Тачку Л» магией и доворачивая ее. Жесткий бок сугроба, обледеневшего при уплотнении защитного вала вдоль трассы, с визгом ободрал заднее крыло. Тон звучания мотора ушел вверх, обороты на торможении прыгнули. Это машина выдержит.
– Отдыхаю, – прикрыл глаза Алексей. – Держу только подвеску. Сколько?
– «Трешку», – с сомнением бросил Рони, выбирая заранее обозначенную цифрами жесткость. – Где этот чертов лес?
– До балки триста метров, правый второй, – вздохнул Бризов, умудрившийся наизусть выучить трассу за день, отведенный на тренировки. – Готов?
– Давай, – привычно велел Рони, чуть не упустивший момент начала торможения: на магию пока не приходится рассчитывать, Бризов ведь предупреждал. А без нее плохо…
– Лес, – счастливо вздохнул Алексей, когда «Тачка Л» вырвалась из оврага.
Изменение настройки подвески далось ему тяжело. Но впереди минимум полчаса виляния и прыжков по узким коридорам непредсказуемого буреломного леса. Одно болотце маги‑трассеры даже подогрели и растопили, создав жидкую, вязкую грязь для полной «радости» гонщиков. Более длинная и низкая машина арьянцев, вцепившаяся было в хвост соперников в расчете на их опыт езды по таким ужасным проселкам, сразу отстала.
– Теперь отдыхай, – разрешил Рони. – Здесь я сам, в лесу я помню все.
– Шоколад согрею, – мечтательно вздохнул Бризов. И добавил с усмешкой, втирая жир в кожу щек: – Двойную порцию. И если ты, посредственный инженер, в качестве хорошего гонщика не обеспечишь нам хоть пятьсот метров отрыва при обратном проезде трибун, мы до финиша не дотянем. Маг у нас скиснет. Это точно.
– Он у нас выносливый, – понадеялся Рони. И задумчиво сказал: – Надо дорабатывать развесовку. Карл советовал еще облегчить передок, но я не решился… Клюем носом, да?
– Зарываемся всей мордой, как перепуганный страус, так точнее. Но пока что нанесенные мною магические метки оценки прочности подвески все до единой целы.
Изломанные поваленные стволы плясали и выворачивались из‑под колес. Подвеска натужно скрипела, едва справляясь с перепадами уровня. Движение замедлилось до темпа черепашьего бега, как и предсказывал желчный англ‑трассер… Впереди мелькнуло, на миг засветило глаза бликом очередное смотровое зеркало. Состоящий при нем третьекурсник махнул Бризову как старому знакомому. Молча махнул: любое общение с экипажем запрещено, если не требуется экстренная врачебная или техническая помощь. Бризов махнул в ответ, но не магу, а прямо в зеркало, Беренике. Наверняка ведь смотрит. Фредди обещала с Марка Юнца спустить три шкуры, если не обеспечит зеркалом дом фон Гессов. А Ленка добавила, что борща ректор не получит, даже выжив в запасной четвертой шкуре и управляя самой великой удачей мира.

Береника помахала Бризову в ответ. Торгай уже проверил баранину, пообещал, что будет готова через полчаса. Взялся накрывать на стол по своему обычаю, крошить добытую из свежатника зелень, шпарить кипятком лук, перчить и присаливать. Движения охранника выглядели как в театре – точными и совершенными. Екатерина Федоровна порой вздыхала и шептала «браво». Баронесса закончила кормить маленькую Полину, уложила в люльку.
– Чудо ребенок, – улыбнулась она, занимая место за столом. – Кушает, спит и улыбается. Не капризничает, не плачет. Люба, у вас есть семья? Это я к тому, что вы здесь надолго, пожалуй. Можно и их перевезти.
– Никого у меня нет, – тихо отозвалась сиделка.
В ее голосе прозвучало нечто предупредившее возникновение новых вопросов, явно болезненных для женщины и заведомо обреченных остаться без ответа. Люба встала, поправила рупор, развернув его в сторону стола, чтобы голоса магов‑комментаторов звучали более внятно. Как раз обсуждали вполне интересную тему, насколько обычный гоночный автомобиль уместно смотрится на трассе, когда в экипаже появляется маг. Два инженера, аттиец и франконец, ругались через переводчиков, расхваливая каждый свои идеи, отстаивая их уникальность. И дружно обзывали «Тачку Л» неумелой самоделкой юного наивного энтузиаста‑одиночки. Звучало не очень убедительно: указанная самоделка в очередной раз значилась лидером заезда. Но специалисты с искренней надеждой твердили друг другу, что она скоро сойдет с трассы. Конструкция не слишком удачная, надежность наверняка низкая.
Когда Торгай извлек баранину из печи и по кухне поплыл восхитительный запах печеного мяса со специями, инженеров наконец‑то прогнали из информационного шатра. Можно было разобрать, прислушавшись, как Мари строго отчитывает обоих, а заодно и их переводчиков, за нудность и предвзятость беседы.
Теперь вещал англ‑трассер, он говорил по‑ликрейски сам, хотя и медленно, с ошибками. Не жалел никого и не имел симпатий, поскольку домой не собирался, а обид после травмы и ухода из гонок успел за пять лет забвения накопить на всех и каждого. Начал с франконцев, которым добрые ликрейцы дали и магов, и даже гусиный жир для их нежной кожи. А они, неблагодарные, охаивают единственный местный экипаж в «золотом» заезде. Хотя дома, на правах хозяев соревнований, без зазрения совести выпускали по пять своих машин против трех дозволенных правилами от одной страны. Следом узнали правду о себе и англы, семь лет назад упустившие лидерство по проектированию двигателей настолько, что у них и украсть‑то уже нечего…
Главного трассера порой перебивали, излагая сводки. Пока что «Тачка Л» держалась впереди, но ее преимущество на длинном прямом скоростном участке таяло. Впрочем, все ближе были столичные улочки и площади, требующие иных навыков и заведомо выгодные для Рони – местного жителя, знакомого и с зимой, и с городом.
После длинного обеда Береника во второй раз за день ушла гулять с малышкой, используя очередной перерыв у магов‑информаторов.
Последние два часа гонки все обитатели дома смотрели в зеркало неотрывно. Сперва великолепный белый автомобиль арьянцев вынужденно отстал, поскольку менял покрышку. Потом «Тачка Л» угодила в городе в большой затор из пяти машин и утратила лидерство. Почти тогда же у мага из Аттики от переутомления носом пошла кровь и экипаж решением судейской коллегии совсем уже сняли с соревнований… Но южане пришли в крайнее отчаяние, и для них было сделано исключение. Маг экипажа франконцев, сошедшего по причине поломки двигателя, был временно зачислен в команду Аттики. На призовые места после суеты, пусть самой спешной, с улаживанием формальностей и доставкой мага, рассчитывать не приходилось. Зато стало возможно закончить гонку – что неплохо для престижа…
На участке, видимом с трибун стартового поля, «Тачка Л» была четвертой, на заднем бампере у нее висели арьянцы, а впереди была последняя петля по лесу и короткая финишная прямая. По мнению Береники, Лешка Бризов выглядел немногим лучше снятого с гонок мага из Аттики, да и Рони устал: ему пришлось помогать вручную растаскивать машины в городе и затем наспех править смятое переднее крыло.
Машины одна за другой ныряли под полог серого, предвечернего леса, растворялись в поземке, доведенной слишком старательными магами до густоты настоящей метели… Из рупора голос Мари с огорчением подтвердил очевидное: просмотр событий на трассе невозможен. И маги перенастроили зеркала для показа экипажей «серебряного» заезда, увязнувшего всей своей массой в скользких переулках вечернего города.
Лена возмущенно фыркнула и взялась месить тесто для пирогов. Так, ей казалось, проще успокоиться. Когда из рупора сообщали, например, что лучший экипаж франконцев накрепко увяз в болоте, баронесса одобрительно похлопывала тесто. Услышав же про лидерство арьянцев, возмущенно мяла его кулаками.
– Люба, а почему наша Надя так странно разговаривает? – осторожно спросила Береника. – Как маленькая. Ей ведь лет девять, а то и десять.
– Ты была не лучше, – нехотя призналась Лена, не дав сиделке начать пояснения. – Совсем младенцем выглядела по уму, но потом быстро повзрослела.
– Именно так, – согласилась Люба. Тяжело и нехотя добавила: – Маги старались ее уничтожить и преуспели во многом, даже чересчур, пожалуй. Надя утратила себя настолько, что не могла сопротивляться. Между тем ее требовалось не просто уничтожить. В момент гибели должна была сохраняться фальшивая, призрачная возможность спасения. Тогда смерть стала бы не просто концом жизни, но и полным разрушением отпущенного ей дара птицы удачи. Мне представляется, что в случае с Надей последним живым еще огоньком потухшего очага удачи был Рома. Не зря его оставили умирать с ней вместе, тем странно связав две судьбы.
– Вы много знаете про удачу, – отметил Торгай, подавая на стол привычный у него на родине чай с жиром и специями. – Попробуйте. В холода полезно, хотя не все этот напиток признают годным к употреблению.
– Спасибо, я как раз охотно выпью, – улыбнулась Люба. – Мой муж готовил такой чай… давно. В прошлой жизни, наверное. Я едва ее помню, что, пожалуй, к лучшему. Но вот Рома – я начала о нем говорить – это большая неожиданность. Взрослые птицы принимают всем сердцем, как родного человека, того, кто становится их магом и хранителем.
– Высшим магом, – вставила Береника, слышавшая похожие слова от отца.
– Да. У детей не бывает хранителей, но у Нади – есть… Это невозможно.
Береника возмущенно дернула плечом, подражая маминому жесту. Вот еще! Она прошла вдоль полок и достала одну из красивых жестяных банок, повсюду расставляемых запасливым Саней. В этой – мелкие сухие плоды полудикого шиповника, собранные по осени в парке за домом. Береника придирчиво выбрала три крупных, положила на стол, убрала прочие. Добыла из кладовки яблочную начинку в большой банке, выставила на стол и села лепить пирожки. Люба сперва смотрела, а потом присоединилась к занятию, как и Екатерина Федоровна. Шиповник был размещен в трех пирожках, незаметно.
– Зачем? – удивилась Люба.
– Шиповник – потому что с пуговицами мы уже наигрались, – хмыкнула Ленка. – Сколько раз защипывали их в вареники и пельмени, столько мой Колька и крошил об них зубы. Ох и ругался! А шиповник безопасен для зубов.
– Но если вы знаете, кто скушает сюрприз, – еще больше удивилась Люба, – то какой в нем смысл?
– С некоторых пор шиповник достается не одному Кольке, уже и Саня его ел, и я, и Евсей Оттович, – рассмеялась Ленка. – А смысл… Да просто забава, Береника это ценит. Говорит, полезно. Я не мешаю, пусть забавляется.
Зеркало мигнуло, голос мага‑информатора стих. В путанице веток ночного леса, в серой мгле поземки блеснул огонек далеких фар‑«молний». Первая машина достигла опушки, теперь ее от финишной черты отделял лишь участок ровного поля длиной пять километров. Если арьянцы, то их победа как лучших по скорости неизбежна…
– Юрка, – безмятежно улыбнулась Лена.
– Вы не маг, откуда вам знать? – нахмурилась Люба.
– Люба, Наденькину удачу сберег Рома, а мою выходила и выкормила мама Лена, – подмигнула Береника.
Сиделка задумчиво дрогнула бровью и промолчала. Отблеск света приблизился, разделился на две отчетливо видимые круглые фары. Машина обозначилась темным пятном, замелькала, раскачиваясь и подпрыгивая на неровностях: казалось, она рвется из силков леса, старается обрести свободу от густо сплетенной ловчей сети теней и веток. Вот нырнула в овраг, высоко выпрыгнула из него совсем рядом с зеркалом, ослепила на миг прямым ударом света фар – и сгинула за кромкой области обзора…
– Юрка, – согласилась Береника, часто мигая ослепшими от сияния зеркала глазами и оттого защипывая новый пирожок наискось, неловко. – Ему бы хоть полминуты запаса!
Повисла тишина. Почти сразу Екатерина Федоровна сердито заохала: не дали полминуты. Вон уже новые фары обозначились, и еще одни. Торгай, сохраняя достойное мужчины и воина спокойствие, разместил пирожки на противне и задвинул в печь. Даже не обернулся на шум за спиной. Ленка, бросив кулинарные затеи, уже снова болела за своих. Люба шептала, Екатерина Федоровна охала «боже мой»… Береника кусала губы и молча сжимала кулаки, изо всех сил сдерживая себя от наполненных азартом пожеланий.
«Тачка Л» за пять километров ровной дороги растеряла все свое преимущество. Почти все. Никак не более чем на длину мятого переднего крыла она опередила белый автомобиль арьянцев… А сзади уже накатывался франконский экипаж, не желая уступать третье место на подиуме нахальным пройдохам из Нового Света.
По коридору частой дробью застучали обутые ноги. Ленка не возмутилась: понятно ведь, кто‑то спешит, чтобы увидеть финал заезда. И даже ясно кто. Ромка влетел на кухню как был: в заснеженной шапке с криво растопыренными ушами, в одной варежке – вторая в зубах, он как раз решил ее снять в прихожей, но, видимо, расслышал крики, и заторопился.
– Юрка? – выдохнул приемный сын Фредди, сплюнув варежку на пол.
– Он, – гордо кивнула Лена. – Петров у нас тоже гонщик, как я погляжу. Быстро тебя доставил. Причину знаешь?
– Надюха очнулась, – кивнул Рома, одной рукой разматывая шарф. – Молодец девчонка, хоть и плакса. Я ей коробку сладкого утянул со стола. Ты не хмурься, мам Лен, я со спросом, не стану же я позорить свою семью.
Ленка рассмеялась, отобрала у мальчика шарф, стащила с его головы шапку, вытряхнула самого из шубы и свалила вещи в углу кучей, не заботясь о порядке. Растрепала темные волосы Ромки, влажные и слежавшиеся под шапкой:
– Пошли будить твою Надежду, ей полезно слушать о гонках. Она про тебя уже спрашивала. Сейчас Торгай сделает чай, ты наденешь тапки, а Люба скажет, что можно идти. Она сиделка, она в лечении самая главная.
Ромка поставил на стол большую жестяную коробку, до сих пор бережно удерживаемую на раскрытой ладони, под донышко. Береника улыбнулась: настоящий приятель Сани. Тоже полагает, что ценные и красивые вещи выбрасывают только дураки. А умные люди, даже если они состоятельные, находят коробкам применение. Ромка снял крышку и тревожно осмотрел свою добычу – не помята ли, не испорчены ли украшения? Восемь пирожных выглядели превосходно.
Все население дома удалилось будить и радовать Надю. Только Береника осталась следить за пирожками и ждать завершения второго заезда. Чтобы узнать, что Хромов пришел третьим, то есть вполне удачно. Мог бы и вторым, пожалуй. Маленькая франконка чуть не со слезами ругала его прямо на подиуме, мешая родной язык с наспех выученными ликрейскими словами. Для нее, ярой сторонницы либертэ, худшее оскорбление – эта нелепая и унизительная мужская галантность на финишной прямой. Ведь притормозил, ну точно же притормозил… А еще было слышно, как Надя в комнате шепчет:
– Ромочка, – вздыхает и охает.
И оттого Беренике казалось, что радуга удачи до сих пор еще видна.

Глава 14
Улыбка удачи, усмешка успеха…

Настоящая птица удача вынослива и имеет крылья уникальной прочности. Создана она лететь, преодолевая бурю. В этом и ее смысл, и ее сила. Потому нет ни малейшего рецепта по выращиванию птиц. Характер, сердце и разум редко создают нужную гармонию. Однако же если это удается, тогда берегитесь, охотники за выгодой!
Леопольда фон Гесс, скромная бабушка
без определенного рода занятий

Весна, на мой взгляд, лучшее время для птицы удачи. С первым ветерком, пахнущим талым снегом, в голову заносит безумные идеи. Случайная шальная радость лопается пузырьками шампанского. Кстати, я впервые его попробовала недавно, пузырьки – прелесть. Все остальное, как я полагаю, на любителя. Фредди и Потапыч меня высмеяли, они во франконских винах разбираются. Зато мама Лена поддержала, она кормит малышку Полину и потому отказалась даже пробовать. Понюхала с подозрением, хмыкнула в своей неподражаемой манере и вслух сделала вывод:
– Да далась она мне, щекотка ваша жидкая, еще и со змеиным шипением…
И в маминых зеленых глазах тоже весна. Она улыбается ярче, рыжие ее волосы вьются, впитывают теплое солнце и сияют не так, как зимой.
В зиме, миновавшей и медленно оседающей теперь грязноватыми сугробами, слишком много скованности, эдакого льда излишней и заранее предрешенной определенности. Природа спит, и удача дремлет… Люди тоже отдыхают, сидят по домам, откладывая дальние поездки до лучших времен. Даже магистральные рельсы гудят удачей вполголоса, вяло и сонно. Я была на вокзале, знаю, о чем говорю. Я в эту зиму много думала про удачу, особенно после встречи с бабушкой Лео. Это уже в марте случилось, да только разве следует звать весной сезон из‑за указаний календаря? Он ведь нашу погоду не замечает, иначе учел бы, что в первую неделю марта еще царила настоящая зима, без единой оттепели. Ректор Юнц назвал это «аномалией». Бризов тоскливо кивнул, повинуясь безмолвному приказу обожаемого учителя, и сразу после гонки засел собирать факты. Магистерская работа у него окончательно и бесповоротно запланирована, через три года защита, тема известна. «Погодные аномалии, их прогнозирование методами техническими и магическими, а также допустимость и способы коррекции». Не знаю, как Лешка рассчитывает это осилить в срок, мне от одного названия страшно. Впрочем, подозрения относительно методов ускорения сбора информации у меня имеются. Верная моя подруга Тома с начала года каждую неделю по два дня просиживает в архивах, заполняет своим аккуратным почерком листок за листком, подшивает в папки магические копии фрагментов книг и газет. Будет еще одна идеальная жена, способная не хуже Марджаны взирать на мужа снизу вверх и именовать его своим персональным солнцем. Осенью у них свадьба…
А я по библиотекам не хожу. Я по десять раз в день перечитываю записи бабушки Леопольды. Всего‑то семь страничек, однако же мы с папой их наизусть выучили, а понять до конца не можем. Отец утверждает, что наша Лео добилась нового уровня в осознании природы удачи. Что она могла бы считаться высшим магом, если бы у нее под защитой была птица. Здоровая, взлетевшая взрослая птица, а не Дивана, замерзшая в отчаянии, пойманная в силки, бессильная и обреченная тень удачи. Впрочем, грех нам всем жаловаться. Могло быть хуже. Даже должно было быть много хуже и страшнее. Если бы не жил тогда, девяносто лет назад, высший маг Карл Фридрих, если бы не бросил он свои дела и не перебрался в Ликру среди зимы, презрев трудности дороги, умноженные его на редкость преклонным возрастом. Если бы не проклял себя посмертно, обрекая на удел привидения, Фредди‑старший.
Много «если», которые чудом сложились в тоненькую, волосяную ниточку удачи, и поныне удерживающую Ликру на краю пропасти. Теперь я знаю. Фредди мне все рассказал подробно в тот вечер, когда мы отпраздновали победу Рони в зимней гонке. Ночь была темная, последняя большая метель – месть природы за вмешательство магов в погоду во время гонки – ныла на одной ноте и скреблась в стекло спальни. После бурного короткого веселья тишина и темнота заполнили наш спящий дом, и только мы с Фредди сидели при магической свечке до рассвета.

Последняя императрица Ликры, Александра Михайловна, прожила во дворце немало сложных и безрадостных лет. Она избавилась от пси‑влияния и переросла наивность деревенской простушки, спасшей принца от большой беды и по‑детски устремившейся в столицу, навстречу сиянию почудившегося ей счастья. Она хотела стать настоящей птицей, но маги желали совершенно иного. Не только маги. Общество бурлило и требовало перемен, зрели настроения поистине революционные. Родовая знать, апатичная и надменная, сдавала позиции, влияние через деньги и связи переходило к иным людям. Предприимчивым, изворотливым, гибким, готовым ради большого успеха слегка замарать руки. А ради очень большого – и не слегка…
Император Василий, которому полагалось бы все это видеть и пресекать, бездействовал. Он считал себя победителем уже потому, что обрел власть в обход брата и, по сути, против воли отца. Как победитель он позволял себе наслаждаться дарами власти, увы выбирая убогие развлечения в сомнительном кругу случайных друзей. Советников он тоже сменил. И узнал от новых, что удачей можно управлять. Полновластно! А при большой удаче несложно и смерть обмануть, отсрочить – такова извечная мечта стареющих правителей… Маги и их единомышленники, выстраивая гибельный для Александры Михайловны план, жадному до власти императору «забыли» сообщить всего одну подробность. Управлять чистой удачей, которую собирались выделить из способностей и самой жизни птицы, могут лишь маги. Очень хорошо обученные, талантливые маги – и то немалой, заранее сработавшейся группой…
– Маги сознательно создавали вокруг фигуры императрицы целое облако слухов, – вздыхал Фредди. – Вынуждали верить в нее как в святую. Или проклинать, полагая виновницей всех бед. Над настроением толпы работали опытные пси. Волны эмоций, оказывающих немалое влияние на удачу, стягивали вокруг дворца гудящий кокон. Смертельная ненависть – с одной стороны, а с другой – обожание, близкое к обожествлению… Гигантские качели, амплитуда которых все росла.
– Зачем?
– Это называется эффектом линзы, – буркнул Фредди. – Мой отец осознал и рассмотрел линзу даже из Арьи, потому‑то он и помчался сюда, бросив все. Человеческая личность в фокусе линзы сгорает, а удача преломляется и разлагается на тона. Что бы ни делала императрица, мнения о себе она не могла изменить. Это мнение создавали и корректировали в окружении Василия. Ее постепенно сводили с ума, а удачу поляризовали, выделяя две ее крайности – тьму беспросветности и сияние чистого света. Первым собирались управлять, а второе – рассеять, исключая возможность дальнейшего использования. Даже самой птицей, в целях защиты.
– Карл Фридрих добился встречи с ней?
– Да, – сухо кивнул Фредди. – Сказал, что видит лишь один выход из сложившегося положения. Что ей следует немедленно покинуть страну. Она отказалась. Пусть и наполненная чужой и мертвой силой, но все же она видела течение удачи, впитав настроения толпы. Ждала большую войну внутри страны, даже высокую вероятность полного распада Ликры… Много крови. Ужасающе много.
– Значит, выхода уже не было?
– Удача – единственный путь к спасению именно из безвыходных ситуаций, – подмигнул Фредди. – Они решили рискнуть. Собственно, эта тихоня Леся впервые в жизни именно решила, а не пошла на поводу у обстоятельств. Это было страшное решение. Для нее лично – в первую очередь. Предполагалось, что я поймаю ее в падении, но вышло не по плану. Отец умер, а я ни разу не бывал во дворце. Заподозрив наличие нашего уговора, маги охраны дворца меня туда не пускали. Остался лишь запасной вариант, дневник отца и тот, другой человек, который не был магом и не мог сделать важного. Однако же он честно исполнил то, что было ему посильно.
– Марк Юнц рассказывал мне историю последнего дня императрицы, это совершенно иначе показывает ее характер и вообще…
– А я не делюсь воспоминаниями с этим арьянцем, – нахмурился Фредди. – Он прекрасный человек – настолько, что по наивности полагает хорошими и своих друзей. Между тем фон Нардлих хорош лишь для Арьи. Профессор Этьен ле Миль отлично видит пользу для родной Франконии и личную выгоду, хоть и живет у нас в стране. Даже духовник Марка – гнусный лжец, принадлежащий к тайному обществу монахов‑черноколпачников. А цыган Макар и того страшнее, он душу заложил за три рубля, да‑а, еще в детстве…
Я рассмеялась, слушая деловитые, доверительные и вполне неискренние сетования призрака. Он любит изображать подозрительность, достигающую маниакального размаха. И обожает напускать туман, в котором его осведомленность в тайных делах смотрится выигрышно. Сколько правды в сказанном, мне никогда не узнать… Да и надо ли?
Фредди отмахнулся от смешков и лукаво блеснул глубокими и даже на вид безмерно честными прозрачно‑серыми глазами – сегодня он выбрал этот цвет, хотя обычно предпочитает зеленовато‑карие. Поправил свечку, и пламя поменяло оттенок на более теплый.
– Все почти правильно, кроме деталей. Так и хотели пси, подменившие правду о том дне вымыслом. Императрицу лишили дара речи, она не могла позвать доверенного человека или иначе повлиять на происходящее. Ее вывели на стену над внутренним двором. Василий объявил, что начинает войну с Аттикой, в связи с чем, согласно закону, птица должна выбрать себе мага‑хранителя в обязательном порядке. Так что упала она вниз не одна. И к трещине потянулась, и тьму ее впитала, и этой тьмой сполна одарила первого дворцового мага, сломавшего вовсе не крылья, а шею… Не ему одному досталось, там на всех хватило.
– А ее человек?
– Стоял в карауле, успел прибежать и сделал то, что тебе известно не понаслышке. Александра была еще жива, она упала на труп мага. Когда сверху озвучили начальную фразу последнего заклинания подчинения: «Твоя удача умерла…» – он дал ей новое имя и всей душой верил, что Дивана выберется и уцелеет. Ему это, увы, стоило жизни…
– Ужасно.
– Свет удачи заполнил колодец двора как вода. Холодный белый свет. А тень удачи выбралась, вынырнула и встала на стене. Маги сразу и не поняли, что их план нарушен. Продолжая начатое, сказали: «Свет ее рассеялся, а тьма обрела господина». Тут они и увидели впервые госпожу Дивану в ее нынешнем обличье. Непокорную им, полубезумную тень удачи. Говорят, дворец трясло так, что по древним, десятиметровой толщины, внешним стенам прошли сквозные трещины. Над городом померкло солнце, и день назвали «черным».
– Она не убивала мужа! – Почему‑то это меня сильно обрадовало.
– Она в то время себя‑то плохо помнила. Ее пожирал гнев, неутолимый и страшный. А еще отчаяние. И боль. Свет удачи замерз сплошным полем льда, холод терзал выживший осколок ее сущности. Память о прошлом потускнела, частично исказилась или вовсе пропала. Однако, надо отдать должное Диване, она в одни сутки восстановила рассудок. Холодный и весьма прагматичный, избавленный от прежней ее нерешительности, бесконечного самокопания, излишней доверчивости. Годящийся для правительницы, пожалуй. Если бы еще не донимал обретенный в тот день неизгладимый страх переворотов, не смущали подозрения к новым людям. Если бы выжившие последователи темных магов не продолжали без устали дело предшественников…
Фредди махнул рукой, насупился и замолчал. Я сидела, плотнее кутаясь в одеяло, и вспоминала свой ужас от краткого соприкосновения с холодом гибельной удачи Нади и прежде – проклятия отца. Вот ужас‑то, в таком холоде существовать год за годом. Никому не верить, бояться людей и ждать бед. Призрак обернулся к окошку, улыбнулся. Рассвет уже румянил облака. Полупрозрачная рука погасила свечу.
– Так все же она человек?
– Береника, – возмутился Фредди‑старший, дергая невесть откуда взявшуюся треуголку ниже на лоб, – как ты смеешь спрашивать подобное у меня? Это же оскорбление! Вот я, например, человек. Надеюсь, тебя не угораздит сомневаться в предке твоего папы?
– Никогда.
Он усмехнулся, подмигнул мне, растерянной от напора странной аргументации. Щелчком уничтожил треуголку. Он очень вежливый и при дамах не позволяет себе ношение головных уборов…
– Вот тебе и вся история. Почти. Продолжение план моего папы Карла Фридриха получил, когда я смог попасть во дворец, приглашенный туда твоим папой Карлом Альбертом двенадцать лет назад.
– Ох… Я и не знала его второго имени.
– Теперь знаешь. Я получил текст дневника, украденного из нашего дома. Да еще и общение наладил с тенью удачи. Я даже, знаешь ли, за Диваной ухаживаю, мы красиво смотримся вдвоем. Да и выбора у нас, сама понимаешь… – Фредди развел руками. – Привидения не могут позволить себе быть привередами, нас слишком мало.
– Так она привидение?
– Я этого не говорил, – лукаво покачал головой Фредди. – Спроси у бабушки Лео, вот уж кто знает почти все. А мне пора. Утро, призраку самое время растворяться вместе с ночным туманом и темными страхами.
– Ты же не веришь в эту чушь! – возмутилась я.
– Зато как эффектно реализую, – гулко расхохотался он, исправно растворяясь, оставив лишь дуновение ветерка с запахом талого льда.
Пока наш дом просыпался, я сидела и думала. Потом зевала весь день, раздражая маму Лену. Мы ведь готовились полноценно отметить победу Рони и третье место в «серебряном» заезде, доставшееся Хромову. До самой ночи готовились, без передышек, под надзором мамы. Потом праздновали еще полный день. А когда проснулись, утомленные таким шумным и сытным отдыхом, весна уже свистела по всему нашему парку заинтересованными синичьими и воробьиными голосами. Небо было голубое, глянцевое, в мелких крапинках облачков – ну точно яичная скорлупка. Саня такие находил в лесу, в старых гнездах на опушке близ ремпоезда. Хорошее было время, простое и светлое. Вот рельсы, вот весь наш мир‑поезд на них. Тут работа, и отдых здесь же. И мама выходит, щурится весело, кричит:
– Саня, домой!..

С того дня весна нам и улыбается, помогая споро разбирать ворох дел, накопившихся после гонки и прочих событий. Сегодня, неделю спустя после праздника, весна проснулась в хорошем настроении… Сентиментальность, что уже понятно, пробрала меня с самого утра. Думать о бабушкиных записях не хотелось совершенно. Да и нет в том смысла, я уже согласилась с ее планом, Корш в курсе, и все остальные, кому следует, тоже. Так что могу думать о чем пожелаю. Вот хоть о Мустафе. Смела ли я, тощая Ренка, вся краса которой – платье от Ушковой и даренные Юркой перчатки, мечтать о таком ухажере? Глаза бешеные, сам красив настолько, что и не описать. Умен, начитан, на пианино играет, сносно поет. Кинжалом тоже работает сносно, даже папа признал, пару раз они с Мустафой разминались в парке. Сестра у него золото – сама тетя Женя. И на меня он смотрит как на божество…
Еще бы! Я эту их треклятую нефть могу искать с закрытыми глазами. Точнее, я способна совершенно точно определить перспективность указанного района поисков. Мы с папой посоветовались, Корша позвали. Приняли меры, чтобы я не оказалась украдена красавцем‑южанином. Кровь у него горячая. И так в ней смешно мешаются искреннее хорошее ко мне отношение со столь же неподдельным желанием обрести выгодную и вполне приемлемую по внешности и престижу жену… Нет уж, да здравствует либертэ. Хотя красивый он, паразит, как распоследний джинн!
Кстати о либертэ… Я сердито нахмурилась, отдергивая с кухонного окна занавеску. Явилась, голубушка. Руки сами маминым жестом уперлись в… н‑да, до маминой формы бедер мне еще кушать и кушать, расти и расти.
Мадемуазель Жозефа, если уж разобрать с пристрастием, тоже тощая, как щепка. И морда у нее неприятная, со скошенным подбородком и торчащим носиком, совсем как у выдры. Вынырнула, вы только гляньте. В новой курточке от самой Ушковой, в неприлично короткой юбке. Топчется на каблуках по наледи, скользит, держится за дверцу потертой в гонке машины и звонко убеждает Макара позвать «мсье глюпого жюрналиста». Желает сообщить, что в одну неделю она великодушно простила Хромова. Ну прав Фредди‑старший – Макар за трешку не то что душу… Не прогнал, принял чаевые и позвал Сёму. Предатель! И эта выдра, вы гляньте, под суфражистку косит, а глазки Сёме строила так, что я зверею.
– Реночка, душечка, водички бы… – мягко попросила Екатерина Федоровна, внося на кухню малышку Полю. – Пить нам хочется, вот тако‑ти… А песенку слушать? Ну не надо расстраиваться, водичка есть, тепленькая…
Бдительная Екатерина Федоровна, перехватив у меня из рук поильник, проверила сама, не слишком ли горячо, и бросила короткий взгляд в окошко. Все мигом приметила, но моего боевого настроя не поддержала.
– Экая ты, боже мой, собака на сене, – отчитала она меня. – Уже реши наконец, Роберта, кто тебе надобен – Мустафа с его розами и кинжалом, наш победитель Юрка, ухаживающий по методу фон Гессов сразу за Мари, Анечкой, тобой и еще дюжиной девиц, – или мой сынуля. Мой несравненный Сёмочка!
Сказала и гордо удалилась нянчить Полину. А я осталась стоять дура дурой… Вообще‑то мне уже и документы исправили, вчера за это мы и пили, не только за победу. Сколько можно за нее одну пить‑то? Теперь в паспорте значится настоящая дата рождения. И настоящий год рождения. Смешно и грустно… Неделю назад Беренике Соломниковой было пятнадцать с половиной, что позволяло с детской непосредственностью принимать ухаживания и ни о чем таком не думать. А теперь этой Беренике фон Гесс, урожденной Скалли, сразу и без всякой магии стало восемнадцать. Бац! Шлепнули печать – и украли мое детство. Даже не заявишь в полицию о пропаже: сам Евсей Оттович Корш документы подписал, выше только госпожа Дивана…
Пришлось вздыхать, кипеть и пыхтеть молча. Заодно наблюдать через оконце, как во дворе названый сын Алмазовой улыбается, коверкает малознакомые франконские слова, мешает их с арьянскими, вдвоем с пройдохой Макаром выкатывает из новой пристройки прототип «Тачки Л». Открывает капот и показывает, что дроссель совсем «капут» и на финишной прямой никто специально не тормозил. Вообще чудом не встали в пятидесяти метрах от черты, спасибо магу – оказался толковым механиком и ловко заклял заслонку на полное открытие… А эта выдра скалит свои желтые зубы и лезет глянуть повнимательнее, у самого бока трется. Пришлось надевать шубку и выбираться во двор – помогать им с переводом, так сказать. Франконский я знаю превосходно, спасибо Мари. И от сына Алмазовой выдру оттеснила как следует, сразу. Нечего лезть. Может, я и живу два года в городе, но с моим путейским прошлым любую суфражистку в угол задвину без усилий. Все их хваленое франконское либертэ заканчивается, как только рядом возникает подходящий кандидат в поработители. То есть в мужья. Вот и пусть демонстрирует свою курточку в другом месте, я ее до ворот проводила и прямо все объяснила, без свидетелей.
Хромов по одним жестам прочел мое фырканье издали – дословно, без запинок – и пришел в состояние искреннего восторга. Когда суфражистка удалилась восвояси, наглый журналюга уже ржал в голос, рухнув в кресло своей машины.
– Ренка, ну ты настоящая Ленкина дочь, – кое‑как отдышался он, когда я вернулась от ворот. – Слушай, я очень хочу съездить хоть на недельку навестить ремпоезд Корнея Михайловича. Ох и весело там живут!
– Да уж, не без того, – припомнила я.
– Рена, – ласково спросил злодей, явно выведывая новое для книги, спрятанной под половицами, – а Елена Корнеевна умеет драться? Она такая изящная, поет, пироги печет, крестиком вышивает.
– Она даже года три назад пятипудовые мешки таскала.
– Пятипудовые? – охрип Сёма, машинально хлопая себя рукой по карману с тетрадкой и вечным пером. – Да ты что!
– Хромов, – честно и с жалостью в голосе предупредила я, – если про маму Лену писать возьмешься, тебя будут бить семейно – и папа Карл, и она сама. Это страшно. Да пожелай я тебе удачи всей душой, ты не обрадуешься своей живучести. Маму весь ремпоезд уважал. Потому что не было в нем ни одной бабы, глянувшей в сторону Короля хоть разок и не закрывшей после этого глаз черной опухолью на неделю, это самое меньшее.
Семен еще раз с сомнением погладил карман. Поморщился. Видимо, представил себя с парой фирменных «фон‑гессовских» синяков. Помельче – от мамы, покрупнее – от папы, на каждый глаз по одному.
– Ладно, – нехотя согласился он. – Напишу поваренную книгу в соавторстве с нею. Знаешь, как выгодно писать поваренные книги? Я только заикнулся, а за мной уже два издателя наперегонки бегают. Один, правда, мечтает с Потапычем познакомиться. Второй о тебе что‑то такое слышал… Знать бы, что именно и откуда.
Я кивнула. Что делать, слышал. Это ведь в некоторой мере часть плана бабушки Леопольды, о нем знаем в доме только мы с папой. И больше никто. Потому что, если узнает мама, синяки все до единого достанутся именно нам. Ей не объяснишь, что так надо, что в большой игре неизбежны большие ставки. А эта игра самая большая. Нельзя висеть на нитке всю жизнь, нельзя допускать, чтобы некто загадочный и жестокий снова и снова губил детей, стараясь угасить свет удачи в колодце дворцового двора. Света и так за минувшие годы поубавилось. Каждая гибель «птенца» роняет уровень, и только дважды он поднимался: когда папа дал мне новое имя и выволок из болота и когда очнулась Надя. Но больше мы им не позволим губить детей.
– Рена, о чем молчишь? – насторожился Семен. – Мне не нравится твой сосредоточенный вид.
– Что тебе еще не нравится?
– Кто, а не что. Люба, – без запинки отозвался Хромов, немало удивив меня. И сразу пояснил: – С ней что‑то не так. Словно из нее жизнь вытянули, вся серая, усталостью пропитанная. Еще она левую руку прячет под фартук. Я вчера приметил.
– Чашки, которые она роняет, не бьются, – хмуро добавила я. – И пирожки, начиненные шиповником, все три достались ей.
– Поясни. – Хромов почуял интересное и мягко поднялся с сиденья.
Между прочим, он на голову меня выше. И смотреть на него снизу вверх спокойно. Он не ищет приборов для обнаружения нефти и не намерен решать свои проблемы с помощью моих возможностей. Понимает меня с полуслова… Блин, ну почему мне так сразу стало восемнадцать? Мы бы могли уютно дружить еще года три. Без задних мыслей.
– Ренка, да плюнь ты на этот штамп, – подмигнул Сёма. – Я знаю хороших ребят, они умеют безупречно подделывать документы.
– Жулики.
– Не без того, зато вполне добросовестные и даже с принципами, – вступился за приятелей Семен. – Ренка, они нарисуют любое свидетельство, с красивейшей росписью Корша. Хочешь? Завтра тебе будет опять пятнадцать и ты прекратишь от меня шарахаться, как от вшивого и заодно чесоточного. С Юркой я поговорю. Мустафу мы тоже воспитаем, я на него нарыл сведения. Он уже год как женат.
– Ты молодец, Хромов, – сразу успокоилась я.
– Еще бы, ведь я подающий надежды представитель нового поколения столичной журналистики. – Он величественно воздел руку и встал в позу. – С меня можно памятник ваять. Обо мне написали за неделю в дюжине газет. У меня завтра будут брать интервью. Третье место в «серебряном» заезде, понимаешь? Я гордо нес честь страны, не уронил эту неудобную по форме тяжесть без ручки даже на финише. Моего мага Пашку сегодня чествуют в колледже Юнца.
Я успокоилась, рассмеялась и посмотрела наконец‑то прямо в Сёмкины серые глаза. Может, правда выпросить себе фальшивое удостоверение? Хотя зачем оно, и так разобрались со своими глупостями.
– Сёма, как хорошо быть пигалицей.
– А уж как замечательно не позировать для памятника, – подмигнул он. – Мне вчера предлагали. Редактор так и сказал: установим глиняный бюст Хромова в бронзовой краске при входе в редакцию.
– В вашем вонючем, заплеванном парадном?
– Там, – передернул плечами Семен. – Я ответил, что у меня нет бюста, и сбежал. Наверное, за это меня и лишили премии… Так что там с шиповником и тарелками?
Макар выбрался из ворот мастерской, хитро прищурился на нас с Сёмой и пообещал закатить машину на место самостоятельно, если мы никуда не собираемся ехать.
– А как же дроссель‑капут? – поразилась я.
– Так ремонт вертлявая мадемуазелька уже сполна оплатила, – не растерялся наш честный цыган. – Мне рубль за посредничество, Сёмке рубль за популярность. Ромке рубль за его немалый ум. Сейчас свистну, пусть снова тягу накинет, он маленький, рука тонкая, ему сподручнее – и своим ходом заеду на место. Третий раз сегодня чинимся. Барышни шибко чувствительные мимо ворот прогуливаются. Вон видишь – Ромкина шапка за изгородью мелькнула? Он рассказывает всем по секрету, как нелепая случайность и сугубая экономия не дали нашему экипажу занять второе место. И добавляет, что машина стоит без ремонта…
– Да у нас же табор, – ужаснулась я, наконец‑то прозревая. – И Ромка – цыганский барон. Вот пройдоха! Фредди знает?
– Потапыч им гордится, – согласился Макар. – Велел поймать и надрать ухи, но чтоб не больно. Сейчас закачу машину, выдам рупь и заодно ухи помассирую. Закрываем лавочку.
Я решительно вцепилась в куртку Семена и потащила его домой, на нашу относительно тихую кухню. Иначе мы не поговорим. Вон брат бредет со своими доберманами, собаки еле плетутся. С охоты возвращается наш маг‑недоучка – мокрый весь, до нитки. Палку тащит, горд собой. Не иначе по методу высшего мага Карла Фридриха прилаживался палить из этой палки, заменяя ею мушкетон. Чудом зайцы со смеху не передохли… Зато калины набрал, маминой любимой. Тоже польза.
На кухне Сёма по‑свойски занялся приготовлением чая, поочередно снимая с полки жестяные банки с травами и ягодами для заварки. Я выставила чашки, сняла вышитую салфетку с горки пирожков, добавила на стол банку варенья. И стала излагать свои мысли, плотно прикрыв дверь в коридор:
– Когда у папы был шрам проклятия, ему доставались все пельмени с пуговицами. Мама рассказывала: давно, когда он только выздоровел, была в поезде свадьба. Он со всего маху разбил стопку «на счастье». И ни единой трещинки.
– Кто же ее мог проклясть, Любу? – удивился Семен.
– Сёма, так с этими проклятыми одна морока, – вздохнула я. – Они ничего толком не помнят. Папа, еще когда звался Королем, утверждал, что он жулик и во дворце воровал какие‑то камешки. И что наступил на черную половицу. Чушь!
– Но его ведь прокляли. – Хромов выловил единственный бесспорный факт из всей шелухи обстоятельств. – Это было, имеет подтверждение в виде шрама.
– Хромов, ты никому, если я о важном проболтаюсь?
– Уже проглотил язык. – Глаза у Сёмы вспыхнули азартом.
Я выглянула в коридор, воровато осмотрелась, снова плотно прикрыла дверь. Вернулась к столу и шепнула в самое ухо гнусному журналюге, сгорающему от нетерпения заполучить сенсацию, пусть и непубликуемую. Пока. Как он утверждает, лет через сорок все изменится, а он как раз созреет для карьеры благообразного седого мемуариста.
– Дивана не проклинала его, как утверждает бабушка Лео. Она увидела отца, спросила только одно: «Вы Карл фон Гесс?» – и потребовала исполнить обещание, данное еще Карлом Фридрихом незапамятно давно.
– Какое обещание? – прошептал Сёма, пьяно щурясь от масштабов сенсации.
– Служить императрице и помогать ей нести ее бремя. Фредди‑старший получил текст пропавших дневников для публикации. Папе Карлу досталось проклятие, точнее, часть нитей и узлов того силка, в который маги поймали птицу удачи.
Хромов привычно потянулся за пером. Скривился, как от зубной боли. Я даже посочувствовала ему. Столько занятного и полезного узнал – и ничего для публикации нет… Он отдышался, помычал, изображая немого, и стал разливать заварку по чашкам.
Я бы могла и больше ему рассказать. Но пока не стану. Например, мне нравится бабушкино определение того, как взаимодействуют дар птицы и способности мага‑хранителя.
«Выстраивается тончайшая последовательность неслучайных случайностей. Она висит в воздухе подобно сторожевой паутинке, бездействуя неограниченно долго, покуда не созреют обстоятельства для запуска исполнительного механизма. В нашем случае механизм сработал так: едва вырос и прошел должное обучение маг удачи требуемой силы, он оказался втянут в водоворот событий, доставивший его к месту встречи с больной птицей. Далее неизбежными сделались и публикация дневников, и спасение Береники, и обретение Диваной гораздо большей независимости через пополнение сил. Открылся новый виток игры света и тени, вытеснивший магов темной удачи из столицы и позволивший скромной бабушке Лео заменить их иными людьми. Теми, кого я готовила давно и тщательно, узнав о постигшем моего сына исполнении давнего долга фон Гессов»…
Хромов бы не удержался и записал текст, я его знаю. И потому молчу. Впрочем, ему и сказанного хватило с лихвой.
– Вы что‑то затеваете? – незамедлительно сделал вывод этот ушлый газетчик.
– Мы с тобой затеваем. Надо пригласить тетю Любу на пикник, довезти до рельсов в любом удобном месте. И пусть предъявит руку. Вдвоем насядем – не отвертится. Если проклятие имеется, я попробую его снять.
– И снова свалишься, как тогда, – предположил догадливый и хорошо осведомленный Хромов.
Я смущенно кивнула. Он прав. Плохой план. Растрачивать силы сейчас нельзя. Бабушка оставила совершенно иные указания, они уже реализуются. Семен пристально изучил мои весьма наглядные сомнения и метания. И сделал выводы:
– Вы что‑то затеваете, точно. Ты, твой папа, Корш, да и Марк Юнц, пожалуй. Рена, я не прошу рассказывать мне великие тайны даже на ушко. Но я хотел бы быть полезным. Неспокойно мне за тебя. Десять раз уже все прокрутил и так и эдак. Обстоятельства наигадчайшего свойства копятся вокруг вас с Надей. Ее дважды пробовали уничтожить и теперь на время уймутся. Ты более уязвима, но из дома выходишь без охраны, даже Бризов за тобой не присматривает, как прежде. Я, конечно, не маг, но давай хоть я буду приглядывать пока, а?
Дверь приоткрылась, пропуская на кухню папу. Вообще, я уже давно и усердно думала о нем, мог и раньше добраться. Для магов‑пси сосредоточенное внимание заметно, они умеют ловить пристальный интерес, особенно исходящий от хорошо знакомых людей, тем более от близких. Полагаю, последние слова Сёмы отец слышал. Подтверждая это, кивнул, прикрыл дверь и уселся к столу.
– Сам вызвался? – уточнил Карл фон Гесс.
– И настаиваю, – уперся Хромов.
– Тогда хватит пить чай, пошли в кабинет, – согласился папа. – Там спокойнее.
Семен нахмурился. Видимо, счел, что дела обстоят еще хуже, чем он ожидал. Через пару минут мы расселись по стульям у большого стола, отец задернул шторы и затеплил магические светильники непроизвольным, чуть театральным жестом, явно сохранившимся с незапамятных времен юности.
– Сопровождать Рену не надо, – прямиком перешел он к делу. – Если она кому‑то понадобится, шумно похищать ее не станут. Как подметила моя мама Лео, удача дремлет, когда в действиях и обстоятельствах нет случайности или неожиданности. Возникнут они позже, когда реагировать достаточно быстро и точно сделается невозможно. От тебя, Семен, будет зависеть как раз своевременное оповещение.
Отец вздохнул, с долей раздражения глянул на плотные шторы. Ему не нравилось рисковать. Он вчера спорил и со мной, и с Коршем, предлагая на роль «слухача» не Семена, а Рони. Требования ведь понятные: нужен человек без магического таланта, хорошо со мной знакомый, умеющий хранить тайну и не посторонний, способный быстро передать сигнал, не вызвав подозрений. Юрка идеально подходит. Живет в одном доме с нами, за меня переживает и к тому же в шпионских играх не новичок. Вот только после победы в гонках его донимают журналисты и поклонницы. А еще надо срочно дорабатывать серийную версию «Тачки Ф», общаться с инженерами, нанимаемыми на завод, отчитываться перед Потапычем… Целый воз дел. Голова у Рони гудит. Насколько значительное место в его сознании отведено под беспокойство за меня? Никто не знает. Хромов надежнее, в него я верю. Кстати, Евсей Оттович отчасти согласился с моими невнятными пояснениями. Правда, предложил привлечь обоих, для уверенности.
– Подари Беренике любую безделушку, долго хранившуюся у тебя, желательно постоянно носимую с собой, – велел отец. – Положи на стол и отвернись, она сама возьмет.
Знаю я эту «безделушку». Могла бы спор выиграть, догадайся поспорить хоть с кем‑то. Сёма без колебаний сунул руку в карман и извлек любимое вечное перо. Выложил на столешницу с самым сосредоточенным видом. И куртку снял молча, по первому требованию, и рубаху расстегнул, не задавая вопросов. Чудеса…
Я разогнула и сняла с предплечья медный браслет, довольно тонкий, без украшений – обычная ярмарочная штамповка. Взялась снова гнуть, поудобнее пристраивая над локтем Хромова. Папа вчера обработал вещицу магией. Теперь бедолаге Семену с этой штуковиной ходить постоянно, пока не случится неприятность. А когда она нагрянет и сподобится ли вообще – понятия не имею.
«Когда человек осознает свой долг, он перестает внимать шепоту излишней осторожности», – так написала Леопольда. И сама я решила точно так же давно, в ремпоезде: нельзя всю жизнь пытаться перешагивать через щели, таящие тень неудачи. Туча бурлящего беспокойства давно висит над столицей. Шевелится, дышит, тянет щупальца. Куда, к кому… Много здесь людей, судьбы сплетены – и не разберешь, пока не дойдет до самого края, до прямой угрозы.
– Беспокойство и вызов, адресованные Береникой мне или иному магу, могут быть опознаны, – пояснил папа. – Это в магии именуется двусторонним замкнутым контактом сознаний, есть развитая техника его перехвата. Подозрение расшифруют и все свои действия перенесут до нового случая. А вот настойчивые безмолвные призывы, направленные человеку без магических способностей, относятся к разомкнутым неявным связям, отследить их невозможно, если Береника не станет использовать способности и изменять удачу объекта.
– Сложно поясняете, – пожаловался Хромов. – Но я понял. Тарелок неслучайно я ронять не буду и спотыкаться – тоже. А что с браслетом?
– Станет давить, беспокоить, чесаться, – описал возможные варианты сигнала отец. – Все зависит от степени вашего взаимного… гм… притяжения. Много мыслей про Рену – так и сердце заболит. Мало – потрешь руку и забудешь, к чему она чесалась.
– И что дальше делать?
– Снять браслет немедленно, но желательно не при свидетелях, – с нажимом добавил Карл фон Гесс. – Вот это действие почувствую уже я.
– Понятно, – отозвался Хромов. – А как Рену искать будем?
– Да вы великий теоретик магии, господин Хромов, – поразился отец. – Одно уточнение. Мы начнем разыскивать не девушку, а твое пропавшее перо. Надеюсь, его не отберут, и очень рассчитываю, что Рена будет исправно носить вещь при себе.
Я припрятала перо в карман поглубже, поудобнее. И нахально подмигнула Хромову:
– Вот ты и влип. Попал на службу в тайную полицию, платным осведомителем. А был такой поборник независимости от этого ведомства! С Юркой напрасно поссорился.
Сёма мое ехидство проглотил молча и без возражений. И мне стало тепло. Как‑то сразу выросла внутри убежденность, что он меня услышит. Обязательно. Даже среди ночи или во время печати газеты, когда в типографии настоящий ад с грохотом, вонью, спешкой и диким, страшным демоном‑редактором…
– В ближайшие пять дней Рена под присмотром, – добавил отец. – Потом будь повнимательнее.
Семен натянул куртку, тяжело вздохнул, хлопнул по карману… и не обнаружил там пера. Я открыла ящик стола и добыла самое красивое из запасов барона фон Гесса. Папа возмутился, даже светильники мигнули. Но не помешал дарить.
– Ему сто сорок лет, – буркнул рачительный хозяин кабинета. – Им еще прежний Карл, высший маг, писал в своих походных тетрадях. Семен, только посмей потерять по‑настоящему! Воспитаю страшным образом. Безжалостно.
Хромов восторженно вцепился в перо, не слушая угрозы. Вот еще дитя. Для него нет более ценного имущества, наверное. Сам Карл Фридрих писал! Мечта начинающего мемуариста…
– Мне пора, – признался Сёма. – Я уже месяц заваливаю редакционные планы. Надо хоть немножко поработать.
Мне тоже пора. Только не идти, а садиться и писать отчеты и планы, чем я и занялась под присмотром отца. Ужасно жить по расписанию. Строго следовать ему во всем, сознательно вытесняя удачу из жизни. Вот я как раз сейчас составлю себе такой график на неделю. Внесу в него каждый выход из дома, каждую поездку в город. Время, спутники, вид транспорта, кому сказать о поездке заранее и когда в точности, кого попросить о любой, самой незначительной мелочи. До вечера я скрипела «украденным» пером. Отец просмотрел записи, похвалил и создал дубликат для себя. То есть обязал меня точно следовать каждому пункту.
– Завтра я за тебя спокоен, – вздохнул он. – Хорошее сопровождение, проверенный маршрут. Да и маловато прошло времени, чтобы они могли составить надежный план.
«Они» – это наш безликий враг. Последователи тех, кто пытался поймать птицу Дивану. И кто до сих пор продолжает осуществлять план, убивая детей и вычерпывая свет удачи из колодца во дворце. «Они» наверняка мною интересуются. Можно, само собой, успешно прятаться от злодеев некоторое время, приложив к этому все усилия. Папа – маг из лучших, да и ректор Юнц поможет. Вот только зачем? Птица, которая прячется от судьбы и боится каждого шороха, не взлетит. Так написала бабушка Лео, и я ей верю. К тому же в этой игре мы неизбежно на виду. Любой из тех, кто нам помогает, может оказаться «их» тайным сторонником. Тогда «они» смогут выбрать удобные для себя обстоятельства, место и время. А мы уже ничего не сумеем и не успеем…
Утром следующего дня, одного из последних спокойных и безопасных, я проснулась до зари. Сегодня мне везет: почти настоящая свобода от гнусного и нудного плана. Я быстро оделась, напевая под нос одну из маминых любимых детских песенок, каждое утро исполняемую для Поли. У крохи сестры точно есть музыкальный слух и даже вкус. Она уже улыбается, узнавая любимые песенки, и надувает губки, когда не одобряет репертуар…
Даже из комнаты слышно, как во дворе сыто и мягко, большим, довольным жизнью котом рокочет на холостых семиместный «хорьг». Ждет нас. Завтрак, собранный заспанной Любой, я проглотила в пару минут. Торопливо прожевала последний кусочек хлеба с вареньем, невнятно буркнула «шпашибо» с набитым ртом: прочие уже внизу, одеваются. Оказывается, я копуша и чуть не проспала… Бегом‑бегом! Шубка, шапка, варежки, валенки. Хоть в машине и тепло, но мало ли, как оно сложится. Весна еще за горами, нам она светит, подмигивает, три веснушки у мамы на щеке нарисовала – но настоящего тепла, увы, не шлет.
Все уже расселись. Мари с очередным пухлым кофром чертежей и иных бумаг. Торгай, невозмутимый и неподвижный, как обычно, – на заднем сиденье и без вещей. Селиван, смущенно комкающий шапку, – сразу позади водительского сиденья. Еще бы! На новое место работы человек отбывает, Фредди его едва согласилась отпустить из мастерской на высокую должность, на новый завод.
А вот Юрка не сел, ждет у дверцы. Вопросительно глянул в лицо: не откажусь ли ехать? Так ведь по плану все, и план сегодня совпадает с желанием, нет причин для отказа. Куда сяду? Я глянула на свободные места в салоне и на кресло рядом с шофером. Выбрала последнее, ничуть не удивив Юрку: я обожаю следить за дорогой. Он распахнул дверцу, подал руку, многозначительно вздохнул и даже подмигнул.
– Ты за кем сейчас ухаживаешь? Предъяви список, – отшила я его.
– Вот, – не отстал предприимчивый наследник характера фон Гессов, усвоивший мою несвежую шутку, – ознакомься.
Протянул, хулиган, мятый листок – он и правда составил список… Глянем.
«Мари (№ 1, но Яшка, гад, дорогу перебегает), Анька Ушкова (№ 2, надоело работать бесплатным извозчиком для клиентов ателье), Катенька (ты ее не знаешь, а вообще она милая, но замужняя, потому без номера), Леночка (см. текст про Катеньку). Оленька, Валенька и Сашенька проходят предварительный отбор и пока незанумерованы».
– А я? – возмутилась я.
– Тебя сам Шарль боится до судорог, при его‑то списке, который не чета моему, – рьяно отмахнулся Юрка и захлопнул дверцу, не допустив возражений и препирательств.
Мари тихонько рассмеялась, завозилась, устраиваясь поудобнее. Уточнила у меня, какой у нее номер. И, кажется, подмигнула Рони. Или не ему? А, пусть интригуют, меня это не касается. Я месяц не видела нашего драгоценного Якова Ильича. Его и Яшкой теперь назвать совестно. Кашемировое пальто по последней франконской моде, лайковые перчатки, и этот запах – чудо. Именно дорогой одеколон в моем представлении делает симпатичных мужчин настоящими джиннами. Выбирала Мари, она протокол посольств знает наизусть и в деталях разбирается безупречно.
– Яков Ильич, – с придыханием восхитилась я, оборачиваясь к нему, – ты такой шикарный стал, а шофером не обзавелся…
– Просто я жадный и не хочу оплачивать сверхурочные, – отозвался он, выруливая из наших ворот. – К тому же я ленивый. Отправил бы за вами шофера и работал бы без продыха до обеда. А так – катаюсь. Ренка, чем я провинился? За что ты меня официально, по имени‑отчеству?
– За красоту, – снова вздохнула я. – Яша, ты правда ухаживаешь за Мари?
– Скорее она за мной, – мягче и спокойнее улыбнулся управляющий заводом Потапыча. – Видишь, какой я ухоженный? Ее заслуга. У меня теперь личный консультант по протоколу, я же с иноземцами встречаюсь что ни день. «Тачки» еще, по сути, нет, а Потапыч уже умудрился наладить поток запросов. Из Арьи, из Франконии тоже. Мустафа твой дорогой приезжал вчера, был переводчиком при визире паши. Обсуждал заказ особенного варианта, точной копии нашего гоночного автомобиля, с золотой отделкой, инкрустацией перламутром и ценным деревом. А за оригинал он вообще готов платить любые деньги.
– Говорят, он свой гарем машин посещает чаще, чем женский, – фыркнула я.
– Это не гарем, это лучшая в Старом Свете коллекция, самая полная и пребывающая в идеальном состоянии, – назидательно пояснил Яша.
Я кивнула. Спорить не хотелось. День начинается такой славный, зачем его портить? Небо акварельное, сине‑розовое, темные ветки деревьев прорисовываются все четче и глубже. Тонкая работа, мастерская. И я не сижу взаперти. Еду, слушаю, как в четверть своих возможностей шепчет мотор, как дорогущие зимние шины, заклятые магами на движение по целине и льду, шуршат по насту. Дорога от дома до завода накатанная, Юрка носится туда‑сюда иногда по два раза в день, настоящие гонки устраивает. Сорок километров в один конец. Ближе к столице ставить завод запретила правительница Дивана. Сказала, что и от отопительных каминов да печей копоти слишком много. Умное решение, как я полагаю, и потому подозреваю за ним подсказку моей великолепной бабушки Лео.
Пригород с коваными оградами и особняками закончился, дорожка вильнула, точнее прицеливаясь в лесную просеку. Тени ветвей и стволов пересекли синие колеи темными мрачными полосами. Ощущение весны приугасло, мне сделалось как‑то холодно и даже слегка неуютно. Захотелось вернуться и вовсе никуда не ехать, чего уж там. Похоже, я все‑таки трусиха, теней боюсь, словно в них кроется беда. Яша заметил мое настроение, сбросил скорость.
– Поднять подняли, но не разбудили, – предположил он. – Когда я устаю, этот лес и на меня нагоняет тоску. Зато в середине дня он красив, каждый раз еду и гляжу, не порозовели ли у берез стволы. Весну примечаю.
– Яша, тяжело тебе на заводе приходится? – спросила я, благодарно цепляясь за разговор. Это лучший способ развеять смутное состояние непокоя в душе.
– Что ты, интересно, – отозвался он. – Мог ли я надеяться пару лет назад, что буду управлять огромным делом? Помнишь, я за конфетами бегал и так гордился, что к Самому в приемную взят без протекции… А того не понимал, что за меня уже замолвлено слово.
– Кем? – удивилась я.
– Тобою, – уверенно ответил он. Зевнул, встряхнулся, сосредоточенно нахмурился: – Рена, хочешь кофе? Мне Бризов подарил магический термос. Большой, на три литра. Я попросил при выезде, чтобы не только бак заполнили, но и емкость с кофе зарядили под пробку.
– Какой ты предусмотрительный!
– Мари, – громко попросил Яша, не оборачиваясь, – глянь за задним сиденьем. Вы сперва себе налейте, чтобы не страдать, нюхая его и передавая сюда через весь салон. А потом уж и нас не забудьте, ладно?
– Я твой консультант по протоколу, – рассмеялась Мари. – Но я готова его нарушать сколько угодно, чтобы первой получить кофе. Сонно едем, «хорьги» слишком мягкие и тихие.
Она засуетилась, зазвенела чашечками и ложечками, откупорила маленькую бутыль со сливками, выставила походную сахарницу. И я еще раз, загнав в угол свои страхи, порадовалась тому, что меня отпустили на завод. Наконец‑то! Юрка говорит, там уже готовы к пуску два цеха. Дивана еще в зиму расщедрилась, дозволила использовать дворцовые дирижабли, оба большие, для доставки тяжелого оборудования и оснастки. По воздуху же удалось завезти готовые срубы для трех дюжин домов тех работников, которые уже наняты и переезжают. По слухам, иноземцы с ума сходят от одного вида заводоуправления: это терем из кедрового кругляка в три яруса. С севера доставлен и собран на месте. Красота и экзотика…
А вот испытательный цех вполне современный. Безопорные шатровые своды, светло, просторно. Туда меня и везут: решили попробовать ускорить с помощью моей удачи процесс доработки «Тачки Л». Юрка первый заметил, что я прогнозирую усталостное разрушение материалов лучше, чем маг с образованием инженера‑механика. И потенциально опасные при аварии зоны хорошо указываю. Это новый способ использования дара птицы, интересный и полезный. Я оценивала и гоночную машину, Потапыч присутствовал. Теперь он яростно, со свойственным ему напором, требует, чтобы я окончила инженерный колледж и не «тыкала пальцем наугад, называя тягу проволочкой, а привод палочкой».
От размышлений меня вернул к реальности могучий запах кофе, распространившийся по всему салону.
– Скоро вы там, изуверы? – жалобно спросила я.
– Уже почти готово, – зевнула Мари.
И мне стало холодно. Знакомо так, безошибочно и неоспоримо. Не тени и не глупая блажь насторожили, а настоящая беда, она выстуживает мою кровь мгновенно и зло.
– Юрка, – негромко позвала я и даже обернулась.
Он сидел, блаженно взирал на Мари и не слушал меня… У него чесалась рука, он почесал – и зевнул. Ничего более. Да что же он, в самом деле! «Сёма, – молча пожаловалась я второму своему слухачу, дальнему, но, надеюсь, более внимательному. – Сёма, снимай браслет. Сёмочка!» Почему беда и откуда идет угроза – не знаю. Я не провидица и не медиум, бабушка Лео права.
Огляделась. Для удачи – темно. Везде равномерно темно, если уж разобраться. Даже странно, что я ощутила беду, нет направления и нет волны, мелькания теней и света… Зато в салоне уже спят. Все? Не разобрать, темно, тени от стволов прыгают, мельтешат. Рони наконец что‑то осознал и завозился, пытаясь снять браслет. Селиван поймал его руку и придержал.
– Яша… – охрипла я.
– Все в порядке, Рена, не бойся, – спокойно отозвался управляющий. – Ничего дурного не случится.
– Уже случилось! – обозлилась я.
– Рена, – мягко, как ребенку, пояснил мне Яша, сворачивая на неприметную боковую просеку. – Ты же птица, тебя никто не может обидеть. Ты самое ценное, что есть во всей стране. Просто я полагаю, тебе пора взрослеть, сколько можно рассыпать дар во все стороны, как солнце лучи. Эти фон Гессы тебя держат взаперти, словно за ними есть особое право.
– Яша, что ты городишь?
Я дернула дверь – заперто, как и следовало ожидать. Селиван заметил, презрительно хмыкнул и даже не попытался помешать. В самом деле, я птица, но никак не маг… А это добротный арьянский замок. В нем нет и малейшей слабины, никакая удача не сломает то, что сделали основательно и с контролем качества…
– Твоя удача без малейших усилий сделала меня, посыльного, управляющим огромного завода. – Глаза Якова Ильича вспыхнули азартом. – Рена, ты понимаешь, каковы твои возможности? От тебя их пытаются скрыть, чтобы пользоваться втихую. Выкачивать для себя. Мне все объяснили, нет сомнений в точности сведений.
Ненадолго мне показалось, что его просто обработали пси. Такое бывает. Задурили голову, напели невесть чего. Я умею ослаблять влияние, потому что сознание – штука сложная, но при должном везении можно достучаться до самого темного и запутанного во лжи. Селиван захихикал каким‑то чужим голосом, прямо жутко. Я резко обернулась и увидела, как «текут» черты его лица, утрачивая сходство со знакомым мне человеком и обретая подобающее джинну идеальное совершенство. Теперь уже он белокурый арьянец лет сорока, породистый красавец с прозрачно‑глубокими, задумчивыми глазами…
– Яшка, ты же «Кровь земли» пил, – ужаснулась я. – Ты что, продал меня франконцу?
– Сударыня, я только оказываю помощь и реализую свой интерес, не более того, – глубоким, дивным баритоном отозвался псевдоарьянец. – Сидите спокойно. Вы ведь знаете, каковы мои возможности. Пока мы добираемся до места, не соизволите ли ответить: Шарль выдал много тайн ордена? И кстати, как он умудрился выжить?
– Никаких тайн он не выдал, он порядочный человек. А как выжил – только маги знают, – зло отозвалась я. – Не мешайте мне выяснять отношения с Яшкой, а то вам зверски не повезет. Уродом станете, так и знайте.
Белокурый джинн не ответил. Кажется, он слегка опасался меня злить. Или не слегка? Ну и правильно, терпение на пределе, понятия не имею, что натворю, коснись я темной удачи.
– Я не предаю Ликру, – возмутился Яков Ильич. – Вот послушай все по порядку, нам еще минут десять ехать, успею изложить. Эти люди приходят ко всем, кто доказал свое право называться успешным. Потапыч принял их помощь, и советник Милошев, и многие иные, кого ты знаешь по газетным передовицам. Да что там они! Сам первый министр в деле. Мы все осознаем силу удачи и желаем применить ее с наибольшей пользой. Мы талантливы, умны и успешны. Мы должны управлять успехом. Случайности в этом деле – лишнее. – Яков Ильич тонко усмехнулся. – Яшек‑посыльных слишком много, на всех мест в приемной не хватит. Я прошел отбор, и теперь я в составе избранных.
– А мне показалось, что тебя обманули. – Я грустно признала очевидное и сменила тон. Какое там «ты»… – Только зря. Вы сами обманули и меня, и Потапыча, и себя самого. Яков Ильич, ни одна птица не может сделать посыльного управляющим. Вы сами этого добились. Вы много работали и умели вкладывать в дело душу, а потом вас сломало нечто. Деньги, наверное.
– Детские глупости, – рассмеялся он. – Деньги служат избранным. Вот все прочие – рабы. Не имеют золота, но пребывают в его власти. Я представлю тебя членам клуба удачи, и сам председатель объяснит тебе, каковы наши цели. Ты пока не веришь, тебе внушали ложь день за днем. Ты живешь в нищем домике на окраине, а безумная Вдова правит страной. Береника, ваше величество, мы ваши верные подданные. Мы слуги удачи.
– Не удачи, а выгоды. Вы пиявки, желающие насосаться соков всей Ликры. Монопольно.
Яков Ильич тяжело вздохнул. Джинн снова гаденько захихикал. Я промолчала. Мы вступили во вторую фазу плана по моему неизбежному похищению и обязательному, во что очень хочется верить, спасению. Я теперь повисла на одном‑единственном волоске удачи. Они все продумали, успели на неделю раньше, чем мы рассчитывали. Потому что Яшка… Я вздрогнула и обернулась к джинну:
– Селиван жив?
– Спит в сарае при кабаке, пьян мертвецки, – презрительно отозвался «арьянец».
Уже камень с души. Спит… Я прикрыла глаза. Если Сёма тоже спит, я пропала. Совсем пропала.
– А ведь ты уже готова поверить Якову, – улыбнулся джинн. – Ни разу не окликнула своего фальшивого папашу фон Гесса. И правильно, с одной стороны, он тебе не друг и не родич. С другой… Целее будет. Просто на всякий случай помни о «пятнашках», украденных со склада. Три из них не удалось отыскать, ведь так?
Я обреченно кивнула. Именно три. Пусть радуется моей подавленности. Одна «пятнашка» в новой пристройке, вторая в подвале под кабинетом папы, третья тоже в подвале, под комнатой Нади. Только полный идиот мог заложить эту дрянь у нас дома и полагать, что совершает гадость незаметно для Фредди‑старшего. А еще наивные люди верят, будто привидения бестелесны и потому не могут испортить никакой механизм…
«Хорьг» затормозил и осторожно выбрался из‑под тяжелых еловых веток на опушку. Рельсы. Само собой, а куда еще везти птицу? Мы с папой так и предполагали. Зачем они меня сюда доставили, тоже до жути точно понимаю, и оттого совсем страшно становится. Как же мало отведено времени моим спасателям! Я надеялась, его будет гораздо больше. Будь я по крови фон Гесс, уже орала бы в голос и звала строго Фредди. Но он не явится, и Рони спит, тоже не может пригласить наше боевитое привидение.
Яков Ильич заглушил двигатель, гордо и покровительственно глянул на меня. Он прямо светился осознанием важности момента. И собственной значимостью – тоже.
– Долг платежом красен, Береника, – вымолвил он своим новым, прекрасно поставленным и уверенным голосом. – Ты вывела меня в люди, я сделаю тебя императрицей Ликры. Не забывай о моей роли в деле, птица.
Пожилой человек в шикарнейшей собольей шубе распахнул дверцу и настоятельно, почти грубо, прихватил мой локоть, предлагая покинуть «хорьг».
– Ладно я, – задумалась я, с тоской озираясь и спускаясь с подножки. – Но как Потапыч тебя прозевал, червивое ты яблочко!
– Он член клуба, – снова повторил Яков. – Он с нами.
Я засмеялась. Не время ругаться и шуметь, да и повод мелковат. Для веселья и вовсе нет причин… Но я вдруг отчетливо представила себе, как мог встретить этих напыщенных ловцов удачи Большой Мих. Мне прямо‑таки почудился его рев: «Будет вам удача, шавки приблудные». Потом, само собой «зашибу» – это мягкое определение перспектив. Хуже, когда он рычит: «Пор‑рву». Я однажды слышала. И видела! Полицейский чин на ковер рухнул как подрубленный. У двухметровых мужиков‑здоровяков, оказывается, тоже случаются обмороки.
Потапыч в везение не верит. Когда его по молодости пытались разорить и даже в долговую яму сажали, не везением спасся, а исключительно диким своим, чудовищным упорством. И тем еще, что страха не ведает… Нет, этот «клуб» не для Самого. Хотя не могу исключить обратного: именно клуб и гадил тогда Потапычу, усердно топил несговорчивого. Будет возможность – спрошу.
Меня с минимальной деликатностью повели по вытоптанной тропке к рельсам. В глазах темнело все более: вел маг. Точно маг, я впервые ощутила, как влияет на меня, не окрепшую еще птицу, соприкосновение с этим пауком, охотно отбирающим удачу. Будь я взрослой и состоявшейся, отрастившей крылья, как это называет бабушка Лео, – не смог бы навредить. А пока у него вполне даже получалось, увы.
Когда меня толкнули на шпалы, пришлось сесть. Рельсы гудели, движение удачи отдавалось болью в сознании. Фон был неровным, толчками‑ударами. Я не успевала подстроиться в ритм и оттого все более слабела. Подошел еще один пожилой человек с надменным и хорошо знакомым по газетным полосам лицом. Председатель, ясное дело. Первый министр Ликры не может занимать иного поста в их клубе.
– Времени в обрез, – буркнул он сердито. – Видимо, они все же узнали, где ты. Но это неважно. Десять минут тебе на обдумывание, если не меньше. Учти, при любом твоем решении мы уже победили. Твоя гибель уничтожит и Дивану, тогда я стану президентом или канцлером, мы еще не обсудили, как следует именовать титул. Твое согласие и того лучше. Сохранит тебе жизнь и сплотит наш клуб. Отказаться позже не сможешь, магия скрепит договор. Я честно предупреждаю, не люблю фальши. Слушай мага и думай. Это все.
Маг как раз завершил заклинание, творимое совместно с помощниками явно в огромной спешке. Результат я ощутила немедленно. Словно меня тесно сжали незримыми стенками. С путей не уйти. Наверняка и вперед‑назад не продвинуться.
– Обычная клетка для птицы, – усмехнулся пожилой маг. – Я прочел уже и полную формулу подчинения. Скажи: «Да, согласна», и я стану твоим магом‑хранителем, спасу тебя. Скоро поймешь от чего. Всю дальнейшую жизнь ты будешь без капризов и споров поддерживать господина канцлера… или как его назовут, неважно. Вот и все условия. Права и привилегии соответствующие: статус императрицы, дворец и прочая драгоценная шелуха. Думай. Да, по поводу деталей третьего заклинания. То, что я проделал, именуется в магии транспонированием. Любой поиск будет засекать тебя и предметы‑метки, у тебя имеющиеся, в пятистах метрах отсюда, далее по путям от столицы. Зрение тоже подтвердит, мы ведь привлекли джинна. Во‑он там они станут тормозить… Помнишь, что надо сказать, чтобы покинуть клетку и выжить?
Я кивнула. Он с фальшивой и нарочитой вежливостью поклонился, сбежал по насыпи и встал чуть в стороне. Я еще раз взглянула на члена клуба удачи Якова Ильича, бывшего хорошего человека Яшку. Жует губы, бледен – но молчит и не возражает. Верит, что я соглашусь… Значит, все‑таки выбрал окончательно свою дорогу. Что ж, его право и его дело.

Солнце над путями стоит уже достаточно высоко. Темные шпалы оттаяли и пахнут знакомо, остро и крепко. Детством моим пахнут, покоем и беззаботностью прошлого, оставшегося навсегда в ремпоезде, далеко на севере. Тогда я знала, чем судьба отличается от удачи и почему она важнее. И я уже слышала, что ради судьбы можно и отвернуться от капризной стихии игры теней и света. Обманной, притягательной, пьянящей. Глупые людишки, жалкой россыпью темных точек пятнающие белизну снега. Что они понимают в удаче?
Удача – уже само по себе обретение права родиться в мире. Расти, изучать его, дышать. Каждый день меняться, ошибаться и искать. Отчаиваться, спотыкаться – и снова двигаться вперед. А еще удача – ветер в парусах. Эх, увидеть бы море! А я увижу, я ведь везучая. Не имею права думать иначе. И не стану падать духом. Не с чего.
Именно теперь я странным образом вижу ясно и безошибочно многое, невнятное прежде. Наверное, людей порой надо сажать в клетки очень тесных и трудных обстоятельств, чтобы они взрослели. Понимали, что настоящий выбор делают не во имя удачи и не в надежде на награду. Папа прав. Все, что мы есть, – не свет и тьма, играющие обстоятельствами. Птицей делает не сам дар, скорее уж характер, позволяющий не бояться встать на краю. И душа, способная к полету.
Достается удача нам, птицам, не в управление. Просто мы с ней иногда советуемся на равных. Капризничаем вместе, так по‑женски… И по‑женски понимаем, что жизнь надо вынашивать, выкармливать и беречь вопреки всему. Чтобы каждое утро вставало солнце. Потому что это тоже удача, оно может и не выглянуть, если его не ждут. А мы ждем…
Я посмотрела в последний раз на серых и скучных, согнутых выгодой людишек. И отвернулась. Как птица отвернулась, со всей удачей, какая есть в мире, светлой и темной. Пусть‑ка живут без нее, раз меня обрекли умирать. Не только эти, весь их клуб. Теперь я могу так – всех скопом. Потому что сейчас каждый из нас платит за свои убеждения – это честно…

Гудок паровоза донесся издали. Низкий, могучий, незнакомый. Я на рельсах всю жизнь, я знаю по звуку лучшие столичные паровозы, даже «Черного рыцаря». Этот иной, вне моего понимания. Даже интересно. Жаль, конечно, что мои же спасатели и меня же не увидят… Но что поделаешь, судьба – она сильнее удачи. Я ведь выбрала – и все еще надеюсь на чудо. Для меня, птицы, оно могло бы и расстараться.
Рельсы задрожали, по ним пополз тонкий, едва уловимый свист. Он не просто слышался уху, но ощущался всем телом. То, что движется на меня, огромно, имеет немалую массу. Остановить эдакое – тяжкий труд даже для магов.
На длинной пологой дуге я увидела его издали. Белоснежный бронепоезд удивительной, ловко и красиво сглаженной формы. Без вагонов, даже без тендера. Сочлененный из двух частей без видимого стыка, плавно изгибающийся пластинчатым сплошным тамбуром. С необычным уширением вверху, с несколько высоковатой крышей.
Он плавно сбрасывал ход, но двигался слишком быстро. Рельсы гудели и стонали, удача волнами бежала, плескалась и билась в клетку заклинания. Зря, стены магии держали меня цепко и надежно. Если нельзя сойти с пути, как разминуться с паровозом? Точнее, с бронепоездом. Этому монстру любая магия, удерживающая меня, не помеха. Взломает как тонкий лед. Отпрыгнуть я не успею, хоть и буду стараться. За десять минут сидения в неудобной позе ноги затекли. Не иначе и в этом маг мне оказал «помощь».
– Эх, Сёмочка, – усмехнулась я, – надо было два браслета на тебя цеплять. Хоть услышал бы. Наверное. Впрочем, ты же в городе. Далеко…
Паровоз надвигался, занимая все больше места в моем мире меж рельсов. Грохот уже отрезал меня от голосов темных магов, все еще не покинувших насыпь. И джинн был с ними, я не сомневаюсь.
Я посмотрела вверх, в синее весеннее небо. Взлететь – и не страшны никакие паровозы. Но я знаю, птицы удачи летают только в сказках, а со стены всегда прыгали в паре с избранным магом, так было заведено еще в древние времена культа обожествления природы. Позже ритуал осудила церковь, и его устранили. Постепенно. Еще и потому, что высший маг не всегда и маг… В ином его назначение.
Времени и сил думать не осталось. Страха почему‑то тоже не было. Небо впитывалось в мой взор и манило, огромное и чистое. Сияющее. Прямо летнее, теплое.
Потом меня сразу и окончательно оглушил низкий, рвущий барабанные перепонки рев. Белизна пара и радуги, шало пляшущие в ней, окутали все вокруг. А небо, в которое я смотрела, неловко вывернувшись и закинув голову, заслонило… бронированное днище проплывающего надо мною поезда. Колеса вращались, смешно и не вполне согласованно. Я смотрела, уже ничего не понимая, выворачивала шею, пока не рухнула на спину. «Клетку» мои спасатели ликвидировали. «Вот что значит эта свобода падения», – мелькнула мысль.
Я извернулась и вскинулась на колени, потому что бронепоезд уже миновал меня и рушился на рельсы. Над его крышей опадал, утрачивая тугую округлость, сигарообразный баллон, подобный телу дирижабля. Только более тонкий, какой‑то невесомо‑полупрозрачный. Не иначе весь он сплошная магия… Пар покидал его и ревел, двумя потоками вырываясь из щелей под днищем бронепоезда, скручивался в бешеные спирали. Он бил вправо и влево от паровоза, до самого леса, захватывая и опушку, наверное. Я не видела. Только успела подумать, что пар работает как подушка, смягчающая падение многотонной махины. Магия соткала эту подушку, уплотнила и помогает поезду не разбиться. Сокрушительный удар всколыхнул всю насыпь, когда поезд нагрузил рельсы полным своим весом.
До тупых и оглохших, до глупо‑восторженных и родившихся заново даже самое очевидное доходит долго. До моего сознания лишь теперь докатилась мысль: «Вот почему его назвали «Облак», оказывается». Новый наш бронепоезд, очередная любимая игрушка Потапыча, сменившая в экспериментальном депо «Черного рыцаря». Я о нем кое‑что знаю, от Бризова слышала краем уха. Идея была в том, чтобы обезопасить боевую машину от самого для нее страшного: потери маневренности. Взорванный мост или просто промоина на путях – и все, бронепоезд превращается в легкую мишень, неподвижную… «Облак» не превратится. Он, как я теперь вижу, просто взлетит – и перемахнет реку, промоину или всего лишь меня. У него резервуары с особым газом для наполнения оболочки, созданной из обработанного магией волокна шелкопряда, вытянутого в одну нитку, – это я уже подслушала у Марка Юнца. Я, видимо, толковая шпионка… Еще у «Облака» есть особая возможность: паровой удар. Он и нагревает содержимое шара, и ошпаривает все вокруг путей, и создает маскировочную завесу. Хотя быть живой и смотреть на это инженерно‑магическое чудо приятно.
Он красивый. Весь сияет, светится белизной. Тонкая сеть баллона сворачивается, уползает в готовую закрыться полость на крыше. Пар оседает. Вот уже бронепоезд остановился, натужно лязгнув колесами по рельсам.
Дверца заднего тамбура, выпуклая, тяжелая, похожая на овальный люк, медленно открылась. На приступку выпрыгнул черный от ужаса и, кажется, изрядно осунувшийся со вчерашнего дня Хромов. Побежал ко мне. Под ботинками захрустел гравий. Приятный живой звук. И дыхание Сёмкино, неровное, с судорожными всхлипами, – тоже живой звук. Добежал, попытался придушить, запинаясь, глотая слова и повторяя, что я Ренка, Реночка, а еще почему‑то Ника и что он меня никуда больше не отпустит…
Меня затрясло от смеха, несколько истерического. Вот еще один человек, которому удача не указ. Я же страшнее летающего паровоза, я всю жизнь ему отравлю, даже если буду стараться исправить свой характер. Нет хуже жены, чем птица удачи, эти высшие маги – они каторжане пожизненные… точно. Я так и сказала, когда он прекратил меня душить.
– Неважно, – выдохнул Сёма, мешком падая на рельс. – Лучше уж ты меня изводи, чем я сам себя, за двоих.
– Ты откуда взялся внутри секретного бронепоезда, журналист? – поразилась я.
– Поехал к Бризову в депо затемно, хотел обсудить подарок для них с Томой, – вяло отозвался Семен, чуть посветлевший лицом. – Тут твой браслет сработал, переполох поднялся, Бризов рявкнул – он, оказывается, это умеет и вообще у них за главного мага‑инженера.
– А почему вы взлетели здесь, вы же меня должны были видеть там, – махнула я в сторону бронепоезда.
– Я тебя рассмотрел здесь, – вздохнул Хромов. – Остальные там. Но мне ведь виднее. Я так и сказал Лешке.
– Так магия же…
– Ты моя обожаемая монстра, Реночка, – устало усмехнулся Сёма. – И никакая магия этого не изменит. Пошли, там Бризов в истерике. Он теперь в удачу верит.
– Ой…
– Этот «Облак» еще ни разу не взлетал без происшествий и тем более не приземлялся точно на рельсы. Его устали ремонтировать и заклинать. Потапыч чуть не счел ошибочной идею, сгоряча обещал к лету списать «Облак» и даже разрезать для переплавки. Чертежи грозился продать франконцам через Рони, чтоб «эти мусьи раззадорились ловить едрену вошь». Так кричал Бризов, когда мы в приземлении все же попали колесами на рельсы.
Я рассмеялась второй раз, уже без истерики. И подумала, что я первая в истории птица, которая и не подумала сама взлетать или прыгать со стены. Я запустила паровоз – туда, вверх… Сказала Хромову, он фыркнул на ходу. Осунувшийся, сколько мы его ни откармливаем – все равно тощий, но тянет меня исправно. Из люка уже выпрыгнули один за другим пятеро «близнецов» казака Василия. Спокойно осмотрелись и двинулись к «хорьгу» будить моих выпивших дурманного кофе попутчиков. И собирать членов клуба…
Вы видели свежеошпаренного первого министра хоть раз в жизни? Нет. А я видела. Я везучая. Хотя на что там смотреть – та же гнусь, только дохлая. На наледи споткнулся, упал и не смог спастись бегством. Без удачи жить трудно.
Из люка, прямо нам навстречу, выбрались два мага. Я сужу по комплекции – не «казаки Василии», а нормальные люди.
– Здесь поблизости был джинн, – припомнила я важное. – Наверняка шпион, я у него вот нитку из шарфика выдрала. Хватит для поиска?
– Вполне, – оживился старший маг и усмехнулся: – При некотором везении, само собой. Но сегодня явно удачный день. Проходите, вас ждет господин Бризов.
Внутри бронепоезда мне понравилось. Сталь, скромная отделка, шикарные кресла для магов, с целой системой гашения удара при приземлении. В центральном, далеко, за тамбуром, сидел Лешка. В любимой черной куртке машиниста, сияющий от гордости и ужасно, невыносимо утомленный. Не я же этот «Облак» поднимала в полет.
– Дай погудеть, – попросила я самое глупое, что пришло в голову.
Надо же как‑то его расшевелить, а то сейчас свалится в обморок. Сил у него нет, встать неспособен. Губы синие, к спинке кресла весь прилип. Колотит его, бедолагу. Я быстро расстегнула шубу и укутала Бризова. Сёма порылся в шкафчике, нашел воду и развел в ней какой‑то порошок. Не иначе полезный. Ну все знает этот журналист, словно секретов для него не существует.
– Гуди, – согласился Бризов, выпив воду. – Вот эту ручку тяни вниз. Сколько хочешь гуди. Ты жива, а я взлетел. Это лучший бронепоезд на свете. Ты лучшая птица. Я бесподобный машинист, я понял, как его направлять. Все так хорошо, что остается только гудеть и праздновать…
Он еще что‑то шептал, но я не расслышала. Я уже гудела. Голос у «Облака» великолепный. Здесь, возле котла, его мощь можно ощутить сполна, всем телом.
– …Еще, – закончил фразу Лешка, когда мои уши обрели способность слышать. – Гуди еще! У него уникальный по мощности выброс пара. Создается отличный ориентир для дирижабля. Ренка, скоро тут тесно станет от магов и дознава…
Я дернула ручку еще разок, чувствуя себя совершенно счастливой. Этот звук пробирает до самых дальних уголков сознания и еще глубже. Кажется, что пар и рев вычищают оттуда все мои остаточные страхи, всю нервотрепку сегодняшнего дня.
Когда тишина после гудка перестала быть ватной, я вздохнула, отобрала у порозовевшего Лешки шубу и накинула на плечи:
– Пошли смотреть на столицу.
– Зачем? – лениво уточнил Бризов, опираясь на плечо Семена и с большим трудом выбираясь из кресла.
– Мне хочется верить, что над шпилями дворца теперь не висит холодная тень, как было всегда прежде.
Бризов кивнул и поплелся в конец длинного коридора. На ступеньке у люка мы уселись и стали смотреть. Шпилей не увидели, далеко они, за лесом прячутся, ну и пусть. Зато весна празднует. Пичуги свистят, ветерок чешет гриву веток, в синем небе все выше и прозрачнее поднимаются клубы пара от нашего стихшего, но еще видимого глазу последнего длинного гудка. Светло, тепло. Удача по рельсам не несется мутным потоком тьмы и света, а чуть поблескивает, спокойная и неторопливая.
– Вот и дирижабль. – Хромов первым рассмотрел длинное серебристое тело над лесом. – Ренка, ты теперь, наверное, вполне официально и легально птица. Не хочешь дать небольшое интервью для «Столичного курьера»?
– Охотно, – прищурилась я, копируя папину манеру. – В обмен на вечное перо Карла Фридриха. Вот, кстати, твое, можешь забрать.
Хромов вздрогнул, неубедительно изобразил удивление. Похлопал себя по карману, где лежало древнее перо. И, само собой, ответил ожидаемое:
– Я его потерял так основательно, что и не рассчитывай, не верну ни за что! И знаешь, Рена, при твоей внешности пигалицы и характере монстры должен я иметь надежду хотя бы на самое ничтожное полезное приданое.
– Надеешься так спастись от мести папы Карла?
– Очень надеюсь, – согласился Сёма, глядя на приближающийся дирижабль. Вздохнул, поежился и добавил с сомнением: – Может, ему будет не до пера теперь? Все же грядут большие перемены.

Глава 15
Решения слова и топора

Удачи и неудачи чередуются так же естественно, как день и ночь. Вам не приходит в голову мечтать о вечном и непрерывном полудне, лишающем сна и покоя. Так нужна ли вам бесконечная удача? Уповая на нее, недолго ведь и окончательно разувериться в себе самом…
Карл Альберт фон Гесс, маг удачи

– Выходи, трусливый медведь! – насмешливо крикнула Фредди. – Иначе буду рубить дверь.
С настоящим топором дровосека – блестящим, тяжелым, на длинной ручке – в бархатном парадном платье и на каблуках, баронесса смотрелась неподражаемо. Вся семья фон Гессов как раз и смотрела. С одобрением. Карл, уже второй месяц пребывающий легально в родном доме под настоящим именем, даже пару раз хлопнул в ладоши, отмечая удачную реплику сестры. Бабушка Леопольда поправила кружевную пеленочку у личика своей крошечной тезки, внучки Лео.
– Руби, хватит миндальничать, – хмыкнула Ленка. – Мне эта дверь никогда не нравилась. Не стильно.
Слова «миндальничать» и «стильно» она переняла у Екатерины Федоровны и гордилась ими. Баронессе подходят. И произносятся складно, раз уж нельзя использовать привычные путейские «ополоумел», «гэть», «хреновина» и подобные им…
Фредди покачнулась на каблуках, невнятно ругнулась, встала поудобнее, перехватила топор и с хорошего замаха всадила лезвие в дверь посередине. В комнате заскрипели половицы, принимая вес торопливо шагающего Большого Миха. Дверь распахнулась. Потапыч осмотрел торчащий из двери топор. Склонился, поцеловал запястье жены.
– Душевно убеждаешь. Только шиш вам, не поеду, и все. Видишь, халата домашнего не сменил даже. И не сменю, вы мне еще спасибо за это скажете, когда одумаетесь. При моем‑то норове да весь лес на севере вчистую вырубим. А родни у меня целый город, как зачну пристраивать к делам да потом в три шеи гнать…
– Не будь я баронесса… – начала Фредди, выдернув руку из мужниных огромных лап.
Потапыч громогласно зарокотал, утер слезу и картинно развел руками:
– А ты не баронесса более. Ты Фредерика, то бишь, по‑нашему, Дарька Пенькова. Потому как я Платон Пеньков. Не с моей бородищей в бароны лезть. И по дворцам сидеть не желаю. Точка.
– Фамилия наша, – скорбно вздохнула Фредди, стрельнув глазами в сторону мужа, – не от пеньки происходит, а от пенька. Потому что тебя, дуб ты эдакий, проще срубить, чем выкорчевать с привычного места. Но я тебя выкорчую.
– Надорвешься, – весело усомнился Потапыч.
Фредди толкнула его обеими руками назад в комнату, шагнула туда же сама, плотно прикрыла дверь. Ленка повела бровью. Карл задумчиво вздохнул, глянул на жену. Веснушки он ей вывел все до единой, как обычно. Это единственная сезонная уступка магии, которую позволяет Лена. И теперь, вопреки усердию майского солнца, Елена Корнеевна безупречно хороша собой.
– Лен, а давай я тоже упрусь и запрусь, – мечтательно предложил барон. – А ты меня станешь корчевать. Чур, без топора, голыми руками.
– Завтра мы поедем в высший колледж магии, – ласково напомнила Лена. – Им нужен свежеокорчеванный профессор для руководства новым отделением инженерной практики.
– Я уже сказал Юнцу твердое «нет», – сухо отозвался Карл.
– Вот завтра и буду корчевать, – тряхнула рыжими волосами Ленка. – Я же не Юнц, чтобы говорить мне «нет»…
Карл опасливо поежился. Оглянулся на маму Леопольду.
– Я украду Ленку и сбегу сам, – попробовал он вяло отбиться. – В конце концов, я глава семьи, мое слово закон…
За плотно прикрытой дверью голос Потапыча пробасил нечто ласковое и невнятное. Снова заскрипели шаги. Возня, вздохи, возмущенное рычание. Минут пять все вслушивались с сомнением. Потом дверь распахнулась, явив взорам Платона Потаповича в великолепном кремовом костюме, при трости и шляпе.
– Вам же хуже, – бодро возвестил Сам. – Соглашусь, если еще кого пошустрее не успели позвать.
– Звали, – тихо пояснила Леопольда. – Но уже все усвоили, как опасно иметь в заместителях медведя. Вы же кушаете министров с изрядным аппетитом, мил сударь Пеньков. Все отказались. Вас боятся сильнее, нежели морового поветрия черной неудачи, поразившего многих состоятельных и успешных людей в эту весну. Вас настолько уважают, что весь кабинет министров сократился до трех бледных личностей при портфелях и пышущего азартом господина Корша. Он тоже желает повысить темпы вырубки лесов силами каторжан, донимая своей ретивостью нервы наших соседей. Когда еще и ваша массивная фигура обозначилась на политическом горизонте, Франкония задумалась об отзыве посла. Мы недемократичны и полны дикости, вот что они заявят.
Потапыч расхохотался и оттопырил локоть, предлагая Фредди пристраиваться рядом. Все в этом доме знали, почему отзывают посла: ему фатально не везет в делах. За два месяца он трижды падал с лестниц, становился причиной бессчетных скандалов и сплетен, проигрывался в карты, терял секретные бумаги, оказывался жертвой обмана… на него даже выливали помои из окна второго этажа. Случайно, само собой. Вот только если удача от вас отворачивается, случайности подбираются самым тоскливым образом. Карл фон Гесс полагал, что посол был членом клуба ловцов удачи.
Теперь посол вынужденно затаился. Провалились планы свержения власти в Ликре, рассеялись мечты о личном обогащении, рухнула репутация опытного дипломата и политика…
– Ренка умеет вмазать, когда надо, – пророкотал Потапыч. – Я сразу ее оценил. Такая тощая блоха, но кусачая. Ладно, если я столь исключительно противен Старому Свету, а вкупе с ним и Новому, пусть пялятся ежедневно, аки на икону. Жаль ведомство оставлять, только‑только «Облак» себя показал. И завод бросать на произвол чужих решений жаль. Когда еще мой Ромка доучится на управляющего. Но я готов, буду пускать корни на новом месте. Ужо тогда держитесь.
– Мы постараемся, господин первый министр, – пообещала Фредди.
По коридору простучали звонкие, подкованные каблучки Мари. Она вошла, встала у порога. До сих пор окончательно не пришла в себя от ужасной новости: Яша всех предал. Ее Яша, человек, которому она подбирала рубашки и покупала одеколон, всерьез обдумывала, насколько опрометчиво предпочесть его Юрию и остальным поклонникам. Потому что у нее, деловой и состоятельной, за зиму накопилось немало интересных и перспективных во всех отношениях знакомств.
– Я подписала ваш нелепый договор, – решительно сообщила Мари, глядя на Потапыча в упор. – Я ничего не понимаю в инженерном деле и строительстве, вы предложили мне слишком много денег и чересчур заранее. Но я неплохо умею организовать работы. И я постараюсь, чтобы вы не переживали за ваш завод.
– Какие все сегодня решительные, – вздохнула Леопольда.
И была права. Люба, недавно освободившаяся усилиями Береники от шрама – следа своего добровольного проклятия, уехала в степь, сопровождаемая Торгаем. Навещать могилы погибшей семьи и приживаться в новом доме: смуглый телохранитель Корша объявил себя ее названым сыном, и теперь у Любови Ильиничны очень много незнакомых пока в лицо новых родственников.
Рони безвылазно сидит в мастерской, на него напало внезапное вдохновение. К осени ожидается новая версия гоночного автомобиля. Теперь инженер бессильно разводит руками: все же «Тачка М» или «Тачка А»? То и другое плохо… Потому что Мари разочарована в мужчинах глобально и снова твердит про либертэ, а Ушкова‑младшая уехала во Франконию готовить открытие там первого салона одежды «от Валентины».
Бризов остервенело тестирует «Облак», о котором знают уже все разведки Старого и Нового Света, опасаются и выведывают детали. А бронепоезд упрямо не желает летать и приземляться так же безупречно, как смог однажды, хоть и «есть позитивная динамика», как пишут в отчетах.
Береника вытребовала у Потапыча билеты на юг и уехала к морю исполнять мечту – смотреть на парус и Хромова, изучающего приемы управления лодкой. Все вздохнули с облегчением. Только что взлетевшая птица – она ведь свои возможности плохо осознает.
«На юге, – подумала Леопольда, – теперь уже лето». Море синее, и небо синее. Правительница Дивана, день ото дня все более становящаяся похожей не на тень удачи, а на ее вполне реальный, но отнюдь не мрачный призрак, не нуждающийся в сиделках и помощи, тоже часто вспоминает море. Хочет туда съездить, пообщаться с Береникой, посмотреть вдаль. Почувствовать себя наконец‑то свободной… Сколько глупостей люди наплели про рельсы, высасывающие удачу их провинций и скапливающие ее во дворце. Но исходно пути строились для иного. Для обеспечения в любой точке страны доступа к каналу удачи, соединенному со столицей. Иначе полупризрачная правительница не смогла бы совершить ни единого перемещения по Ликре. А как управлять, будучи привязанной к дворцу? Только по подсказке своих тюремщиков. Тех, кто год за годом выкачивал свет удачи, норовя обратить его в личную выгоду. Кто вынуждал пользоваться каналами удачи для подпитки сил и отравлял их, уничтожая детей – птенцов удачи…

Потапыч уже уехал, как и сопровождающие его Фредерика, Лена и Карл. А бабушка Леопольда все сидела с внучкой, улыбалась и напевала песенку. Очень приятно вернуться домой после стольких лет трудных странствий. Екатерина Федоровна принесла чай и варенье. Села рядом, строго взглянула на Леопольду:
– Когда ты ей все скажешь?
– Кому? – не пожелала та понять вопроса.
– Беренике. Она собирается искать маму, но это же бессмысленно, Любочка мне все пояснила. Дворцовые сиделки не ухаживают за призраком Диваны, они носят ее личину на себе, ведь так? Поэтому наша правительница и не является призраком в полном смысле слова. Поэтому же и характер ее меняется, каждый раз сплетаясь с новым, дополняющим ее, впитываемым от сиделки.
– Так, – согласилась Леопольда. – И что? Люба отдала этому делу десять лет жизни, обрела утешение, смогла преодолеть боль утраты семьи. Теперь у нее есть новая семья… Роберта соединена с Диваной уже четыре года. Еще немного, может год или даже меньше, – и она получит свободу, тогда и встретится с дочерью. Наша правительница больше не нуждается в телесном воплощении и помощи. Она вполне довольна новой ролью, Фредди‑старший ее убедил, что призраком быть неплохо и нестрашно. Он станет проверять на пригодность ректоров. Она – министров… Милая пара. Ликра рискует сохраниться такой же дикой и странной, какова она ныне, на долгие годы, а то и на века. Мне это по душе.
Екатерина Федоровна нехотя кивнула, признавая, что в сказанном есть правота, непригодная для нее и неприятная. Потому что без мамы Береника отказывается выходить за Сёмочку. Разве это правильно?
Леопольда виновато вздохнула. Не все можно ускорить и исправить. В колодце дворцового дворика навсегда – она сама маг и позаботилась об этом – останутся лишенные давно высохшей и распавшейся плоти, но запечатленные памятью мира облики Александры, последней императрицы Ликры, и того стража, который дал ей новое имя. Так хотелось верить, что чудом концентрированной удачи свершится еще одна сказка. Про царевну, спавшую почти сто лет и пробудившуюся, чтобы жить снова, в более счастливом времени, которого она достойна. Не сбылось… Леся так долго не находила в себе сил стать взрослой птицей, проявить характер и не следовать чужими, протоптанными тропками, что взлетела лишь малая часть ее души. И, по иронии судьбы, смогла сделать куда больше, чем сама эта наделенная властью императрицы женщина – при полноценной жизни. Хотя ей и мешали сильнее прежнего. Но ведь и помогали от души.

Эпилог

Случайность сродни сорняку. Сколько усилий ни прикладывай к удалению его семян и корней с самой идеально спланированной грядки намерений, все равно прорастет и задушит бережно взращиваемый план… Именно потому не стоит охотиться на птицу удачи, которая умеет воспользоваться каждым таким сорняком, уничтожая саму идею охоты на нее.
Береника, птица удачи

Семен довольно вздохнул, выровнял стопку листков и благоговейно извлек из бархатного мешочка перо Карла Фридриха.
На юге творить – благодать. Окно домика выходит прямо на море. Занавески лениво колышутся, солнышко уже убежало с веранды вниз, и прохладная тень постепенно накрывает цветник возле крыльца. Стол велик и светел, в комнате пахнет сосновым лесом, истомленным послеполуденной жарой. Береника наверняка еще плещется далеко внизу, под скалой, на каменистом пустом пляже. Вот и хорошо. Опять же нет жестоко режущего тексты редактора, нет плана, не стучит за стеной печатная машина типографии, требуя поспешить и дать материал к сроку.
Он свободен. Он тоже птица. Единственный в своем роде бесталанный человек, не маг ни на волос, однако же хранитель Береники. Говорят, вполне подходящий. Но сейчас ей ничего не грозит, можно просто писать. Не для газеты, а для души, настоящее. Все полки сняты, картины убраны, шторы тоже не очень тяжелые, если что. Впрочем, что же это он? Ренка далеко, внизу, купается. Его милая, его драгоценная монстра.
Перо скользило по бумаге без малейшего скрипа. Мягко, легко и так быстро – казалось, оно само знает, что писать и как. Оно ведь некогда принадлежало высшему магу Карлу, талантливому хранителю своей очаровательной птицы Павлины… И великому писателю.
Сёма поставил точку в конце фразы, завершившей первый абзац. Вздохнул, принюхался к сосновому аромату. И пошел на кухню за прохладным молоком. Налил, снова блаженно вдохнул дивный воздух – соленый ветер с моря с оттенком хвои…
Стакан виновато треснул, молоко потекло на пол. Семен присел и охнул. Его Реночка, Ника, Береничка – не купается. Уже не купается. Штора приняла удар ветра, вздулась пузырем и сорвалась с креплений. Половица под ногой скрипнула. Неужели так сердита? Вот неугомонная птица! Обещала поработать над своим характером.
Уже топает босыми ногами по коридору. Бзынь – это крючок в прихожей. Плохо держался, бывает. Шлеп – это картина, прислоненная к стене.
Вошла. Семен улыбнулся. Такая милая, хоть и неугомонная. Тоненькая, с немыслимыми, чуть раскосыми глазищами, темно‑серыми обычно и синеватыми теперь, в тепле юга. С волосами настоящей жительницы берега льдов – черными, густыми и совершенно прямыми, как шелк.
– Это что? – обличающе подняла она листок, удерживая его двумя пальцами. – Сёма, как ты мог?
Увидела штору, сбившуюся в комок на полу, разлитое молоко и осколки стекла. Охнула, выронила бумагу и закрыла лицо руками:
– Опять я разбушевалась? Хромов, зачем ты меня провоцируешь?
Она схватила совок и стала решительно сметать в него стекло маленьким веничком. Вытерла пол, вскочила на стул и принялась вешать штору. Семен подобрал листок и припрятал в карман. Приятно видеть, что будущая жена хоть и монстра, но монстра домовитая. Сперва от расстройства ее не прирученная еще сила роняет и крушит, а потом Ренка все сама исправляет. И готовит она вкусно…
Береника спрыгнула, села на стул и ткнула пальцем в соседний. Протянула руку за листком. Пришлось отдать. Жалко за день лишиться еще одного стакана, ведь так? Прочла повторно. Поморщилась.
– С моих слов, гнусный ты мемуарист. С моих, но на свой лад…
– А я готов доработать. – Семен понадеялся решить дело миром.
– Ты же обещал мне, что напишешь сказку про Карла Фридриха, – укорила Береника.
– Так вдохновение! – использовал самый смутный аргумент Семен.
– Могу и его прикончить, – мрачно пригрозила Береника. Рассмеялась, подмигнула: – Не могу, ты же знаешь. Просто я очень удивилась и немножко обиделась, ты мог мне сказать сам… Ведь если бы я сильно обиделась, опять пришлось бы платить за замену стекол, наверное. Я так старалась не распускаться и не чудить. Теорию я выучила, а вот практика…
– У тебя уже получается гораздо лучше, – с долей сомнения предположил Семен.
– Погоди, я еще разок прочитаю. Может, совсем исправлюсь. Или испорчусь?
Хромов быстро прошел к окну и закрыл его. Два дня назад вот не закрыл – хлопнуло, стекла вдребезги. Спасибо, хоть Ренка не умеет злиться по‑настоящему, никто не пострадал…
«Береника надела варежку, одним ловким движением повернула малиновую от жара задвижку, устроила в печурке очередную восьмушку поленца и закрыла дверцу. Ткань прихватки не потемнела, даже не стала по‑настоящему горячей. Зато на миг багрянец огня выплеснулся наружу, своим сиянием ярко осветив весь закут вагона, отведенный на семью. И оттого показалось, что стало теплее. Доски заиндевелой внешней стенки порозовели, фальшиво обещая надежную защиту от мороза».
Береника дернула плечиком:
– Сначала надо сказать про зиму. Лютая была она, деревья рвало стужей. Потом про деда Корнея.
Семен добыл из кармана свою тетрадку и стал торопливо записывать. Теперь, он не сомневался, работа пойдет. И над книгой, и над контролем удачи. Карл Альберт, папа Береники, снабдил неумелого хранителя птицы подробнейшим набором указаний по поводу его обязанностей. Взлетевшая птица в первые месяцы опасна даже для себя самой. Она не умеет еще ровным счетом ничего. Нелепо хлопает крыльями, бьется и может даже пораниться. Надо оберегать, помогать и воспитывать…